Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 20

Волков сел, а господа остались стоять, и тогда Остен сделал шаг к столу и бережно положил перед ним бумаги и отступил. Генерал проглядел их: так и было, его долг перед банкиром составлял тысяча семьсот семьдесят две монеты.

— Прекрасно, — он небрежно кидает расписки на стол. — И что же вы от меня хотите, Остен?

— Ох, — вздыхает тот, — понимаете… Тут в городе все стали говорить о списках… Ну, вы знаете о каких.

— Может, и знаю, а может, и нет, — отвечает барон, но уже начинает догадываться в чём дело, — мне много всяческих списков подают, вы про какой именно речь ведёте?

— Ну, про тот самый… Список сенатора Гумхильда, — банкир мнётся. Он бледнеет, так как генерал смотрит на него, не отводя глаз. — Про тот, в котором указаны приспешники…

«Это хорошо, что список своё имя получил, теперь Гумхильд накрепко ко мне привязан будет!».

Тем не менее Волков тут не выдерживает и смеётся:

— Приспешники, значит? И чьи же в том списке приспешники?

— Раухов, господин барон, — выдавливает из себя Остен. — Или Ульбертов.

— И что же, и вы в том списке? — признаться, пробежал его генерал мельком, всех имён из списка не помнил.

— И я, господин барон, — кивает банкир, и весь вид его источает печаль. — Как-то попал туда. Сам не пойму за что. В долг им даю, то да… Но так чтобы вот… Не то чтобы я был в их партии. Уж не такой я и приспешник этих господ.

— Значит, то список приспешников? — Волков продолжает посмеиваться. — Господи, что за дурь?!

— Ну а как же? Разве то не список приспешников?

Тут уже барон становится серьёзен:

— Я понял, о чём вы говорите. Но то список не чьих-то друзей. То список вероятных преступников, что возможно, — тут он поднял палец кверху, — я повторяю: возможно содействовали злым умыслам разбойника Ульберта по прозвищу Вепрь. Мне доложили, что люди из того списка помогали выпустить из тюрьмы его молодчиков, а также хранили и выкупали уворованное им. А ещё, возможно, — тут он делает многозначительную паузу, — давали кров ему самому. Так что в том списке никакие не приспешники, а люди воровские, о чём в самом скором времени новый прокурор заведёт дознание. И я за тем дознанием буду следить лично, потому что Его Высочество просил меня того разбойника изловить. И я, как верный вассал своего сеньора, исполню его волю.

— То есть… — пробормотал Остен. — Будет расследование?

— А как же, — снова улыбается генерал. — Будет, обязательно будет. Будут люди прокурора ходить по домам, будут смотреть имущества, искать, нет ли уворованного, обязательно будут опрашивать слуг, может, и с пристрастием.

— О Господи! — бормочет банкир. А потом и крестится.

— А что вы креститесь? — интересуется барон. — Боитесь, что слуги ваши лишнего на дыбе сболтнут? Скажут, что вы краденое скупали или прятали?

— Да нет же… Что вы, господин барон? Что вы? — Остен даже машет рукой. — Нет, я же никогда… Никогда. Я вообще не по этому ремеслу…

— Не по этому? — теперь генерал высокомерен. И взгляд у него ледяной. — Вот прокурор новый и выяснит, по какому вы ремеслу… — тут он вздыхает. — Хорошо, и что же вы хотите?

— Я в том списке… Я туда попал по случайности или по навету. Я даже и не знаю почему. Я ведь не такой уж и друг Раухам.

— Не такой? — уточняет генерал опять с усмешкой. — А какой?

— Я даже знать не мог, допустить не мог, что они отважатся… на тот случай с мальчиком, с графом и графиней, — продолжает Остен; теперь он явно оправдывается, — мы все были этим делом обескуражены… Мы и знать не могли, что они на такое способны…

— Да? — тут генерал демонстрирует недоумение. А потом обдает собеседника холодом. — А мне кажется, вы все, все их дружки о том знали, а не знали вы, что курфюрст встанет — вдруг! — на мою сторону и дозволит мне теперь этих негодяев судить; не знали вы, что молодой принц со мной в самых добрых отношениях и что отцу будет говорить о бесчинствах местных Маленов; ещё вы не ведали, что будущий курфюрст Винцлау ко мне благоволит. Вот этого вы и вправду не знали. А теперь вы и прибежали ко мне, потому как вам это всё стало ведомо. Прозрели вы внезапно, — Волков чуть брезгливо подвигает бумаги к краю стола: забирай. И говорит: — Идите, Остен, готовьтесь, через неделю или две к вам будет прокурор. Не прячьте ничего и не запирайтесь; всё равно, скажу вам по секрету, слуги всё выболтают, они всегда всё выбалтывают, так что будьте искренни, и, возможно, вам за то будет снисхождение.

— О Господи! — простонал банкир. И даже руку к груди приложил. Но, к радости генерала, с места не двинулся и расписки со стола брать не торопился. И наконец стал просить слёзно: — Господин барон, я же не виноват, — он бубнит снова. — Я не из партии Маленов. Может, вы всё-таки мне посодействуете, чтобы… — тут он замолкает.

— Чтобы что? — интересуется Волков.

— Ну… чтобы прокурор… Я-то ведь тут не при чём! То есть… чтобы я из того списка был вычеркнут, — наконец выдавливает Остен. — Я же бесчинствам Вепря не содействовал… Я только давал деньги Рауху… или Ульберту. Но это же моё ремесло…

— И вы хотите, чтобы я убрал вас из списков… — тут генерал снова стучит пальцем по бумагам, — за это? — он ещё некоторое время молчит и, прежде чем банкир начинает говорить, продолжает: — Слушайте, Остен, вот честное слово, даже интересно, что у вас в ваших делах такого, что вы так волнуетесь. Может, и вправду господину прокурору с вашими слугами есть о чем побеседовать?

— Господин барон, — произносит визитёр. — Ничего такого… Ничего такого… Просто всё это… вот эти вот тяжбы, эти разговоры со всякими судейскими я не люблю.

— Да?

— Да, — тут же продолжает банкир. — Ежели вы меня исключите из того списка, поверх всего… — он снова указывает на бумаги, — поверх этого я ещё готов предложить… пятьсот талеров.

— Может, всё-таки тысячу? — интересуется Волков как бы между прочим, сам тем временем снова заглядывая в бумаги.

— Тысячу. Конечно, тысячу, — сразу соглашается тот, — завтра же будут вам привезены, — заверяет его банкир.

— Кёршнерам завезите, — не отрываясь от бумаг, отвечает ему барон. — Всё, ступайте.

— До свидания, господин барон, — банкир и его спутник начинают пятиться к двери. — Здравия вам, вашим деткам, супруге вашей.

«Может, и зря я его вычёркиваю. Может, он и вправду причастен к разбоям Вепря. Может, денег ему давал на лодки и на наём ватаги. Может, имущество помогал сбывать. Ладно, уже слово дано». Волков отбрасывает бумаги. Их теперь можно сжечь. А в результате почти три тысячи талеров. В общем, всё шло так, как он и не планировал даже. Он при помощи этого списка думал придавить хвосты всем этим маленовским холуям в городе. И хвосты будут придавлены, да и прочие мелочи в придачу ко всему. Вон как всё интересно оборачивается. Уже сегодня, генерал был абсолютно уверен в этом, весть о том, что новый прокурор вскоре начнёт дознание по делам Вепря, дознание с обысками и допросами, разлетится по Малену. И что Эшбахт будет его контролировать… и не просто от злобы своей, а по воле самого курфюрста! И кто же в том усомнится, если наследник титула все два дня празднеств Эшбахта от себя ни на шаг не отпускал.

И что-то подсказывало генералу, что банкир — не последний визитёр из списка.

«Список Гумхильда, — тут он усмехается. — А неплохо звучит! Только жалко, что сенатор людишек в него вписал мало!».

Крики на весь двор, суета, детский ор. Генерал как раз пересчитывал деньги, которые были надобны для доведения до ума замка, как он обещал архитектору. Он надеялся, что то будут последние деньги, что пойдут на строительство. Волков оторвался от дел, поднял голову и ждал, чтобы узнать, что происходит. И тут один из конюхов заносит на руках в дом орущего Хайнца. А у того всё лицо в крови. И, конечно же, на крик своего чада со второго этажа по лестнице орлицей кидается баронесса.

— Господи, что?! — кричит она. — Что с ним?! — бросается к конюху и вырывает ребёнка у того из рук. — Дай, дай сюда! — заглядывает Генриху Альберту в лицо. А то всё в крови. И воет: — О-о-о-о-о… Господи-и! — и орёт на конюха: — Что с ним?! Кто так с ним?!

А тот рот открыл, глаза выпучил и ничего от страха не говорит. Волкова же весь этот ор и ужас раздражают, он хочет знать, что с его сыном. Он встаёт, подходит к жене и забирает у неё ребёнка: позвольте, душа моя. Лицо у Хайнца всё залито кровью, она стекает по голове за уши на шею и капает отцу на одежду, на пол. Но теперь ребёнок в руках у человека опытного, видавшего десятки своих и чужих ран.

«Глаза? Глаза, слава Богу, целы!».

На лбу, меж бровей и на переносице — глубокое рассечение, рваное, оттуда и хлещет кровь. Кровь повсюду. На полу, на руках матери, на его одежде. За нею не видно лица ребёнка, не видно ран. Барон кричит на кухню:

— Мария! Воду, полотенце! — потом конюху: — Беги к Брандту, пусть сюда явится, кожу нужно зашить.

— Господи, Господи! — причитает баронесса, стоя рядом.

— Прекратите рыдать уже! — оборачивается Волков к жене, он спокоен и холоден.

А сын думает, что это отец ему говорит, и, стараясь не кричать, но через слёзы, вздрагивая и всхлипывая, произносит:

— А-а-а… Но мне же больно! А-а…

— Ничего, кость у вас цела, глаза целы, а боль… Это ещё не та боль, чтобы мужчина кричал, — и покачивает сына на руках. — Вы же, кажется, муж? Воин? Рыцарь? Держите свой крик при себе, ландскнехты и горцы в строю не позволяют кричать даже тем, кому пикой проткнули живот. Вот если бы вам проткнули живот… — тут прибежала Мария с тазом и полотенцами, она начинает вытирать лицо мальчика от крови. Но баронессе не нравится, как она это делает, мать вырывает тряпку из рук ключницы, теперь вытирает сама. А отец пытается успокоить Генриха Альберта. — А у вас это… это и не боль, а ерунда.

— Нет, папенька, мне больно! — не соглашается ребёнок, но по настоянию отца он уже не кричит, а лишь всхлипывает. Кажется, он успокаивается понемногу.

— Так что же с вами произошло? — Волков, конечно, волнуется — а кто бы не волновался за своего сына? — Ну, говорите!

— Папенька, меня мерин лягнул!

— Что же вы за рыцарь такой? — отец не бранит сына, а скорее успокаивает. — Разве вам не ведомо, что к лошадям нельзя подходить сзади, бить их сзади, кричать, хватать их за хвосты или ещё что подобное. Лошадь, ежели вас не видит, то пугается… Оттого и бьёт всякого, кто подбирается к ней с крупа.

— То мне ведомо, — тут Хайнц снова срывается в плач. — Так меня на мерина Карл толкнул!

Волков оглядывается. Старшего сына нет в покоях.

«Прячется мерзавец где-то! Будь он не виноват, так сейчас тут был бы!».

Но, слава Богу, Ипполит в то время был у себя, он прибежал со всем необходимым. Первым делом дал Генриху Альберту болеутоляющее, потом уложил его на стол и просил себе ламп.

— Батюшка, мне будет больно, да? — кровь уже текла не так обильно, и мальчишка косился на приготовления врача, особенно на его кривую и страшную иглу.

— Вам придётся терпеть и не дёргаться, — говорит чаду отец. — Иначе Ипполит может вас уколоть. Но я буду с вами.

— Батюшка… Батюшка… Держите меня за руку, — сын ищет своей ручонкой руку отца. — Где вы?

— Конечно же, Хайнц, — говорит генерал и берёт сына за руку. — Я тут, с вами. Я с вами.

— Батюшка, а может, ещё позовём нашего попа? — лепечет ребёнок, видя уже над собою приготовления молчаливого и сосредоточенного доктора Брандта.

— Полагаю, что ещё рано, — бесстрастно отвечает отец. — Не волнуйтесь, я сам буду за вас молиться.

— А матушка? — ребёнок верит головой в поисках матери, но отец возвращает его голову в надобное положение.

— Она тоже тут, не волнуйтесь.

— Я тут, Хайнц, тут, мальчик мой, — женщина всё ещё не сдерживает слёз. — Я тоже молюсь за вас. Молюсь.

Конюх тоже тут, и генерал тогда спрашивает:

— Что у вас там произошло?

— Господин! — тот прикладывает руку к груди. — Ни сном ни духом; чистил денник у вашего вороного… его вывел, к коньку привязал пока. А господа молодые по конюшне бегали, играли, вы же знаете, они всегда у нас там играют. Я-то убираюсь, и вдруг крик… Вот и всё, а вороной ваш, он же тихий… За ним никогда такого… На него и не подумал бы… Видно, напугался чего… Или ещё что…

Вороной и вправду тихий конь, смирный. Генерал оглядывается: барон в столовой так и не появился.

«Так и нет его!».

Ипполит всё делал быстро, руки у него, конечно, золотые.

Сын тоже держался, хоть ему было и нелегко, он всхлипывал, когда игла пронизывала кожу, и чуть подвывал, когда доктор протягивал через неё нить. Но, в общем, был молодцом. Даже баронесса, и та сдерживала слёзы, стояла, смотрела на всё.

А когда дело было кончено и ребёнку дали снотворного и унесли наверх, она вернулась к супругу и доктору, что сидели за столом и пили кофе. И говорит им:

— И что же, теперь у него шрам на всю жизнь? — она ещё переполнена эмоциями. — На лице… Вот так вот и останется?

— Я шил стежками мелкими, — говорит ей доктор. — Пусть то и дольше, тяжелее для чада, но зато рубцы будут мельче.

— Значит, шрам будет большой? — в голосе матери снова слышатся слёзы.

— Будет… немалый, — отвечает ей Ипполит.

— Ничего, то не уродство, — вдруг говорит Волков. — Ещё и хвастать будет. Рассказывать, что получил удар мечом на дуэли.

Она смотрит на него осуждающе: Господи, что этот человек несёт? Но в этот раз не спорит с супругом, а подходит к нему и берёт его чашку с кофе. Делает глоток, потом ещё один… и ещё… и все глотки большие. Когда ставит чашку, Волков удивляется: половины чашки как не было. И тут он вспоминает и спрашивает:

— А где же наш барон?

— Прячется где-то. Он всегда так делает, когда набедокурит, — отвечает супруга.

— Велите разыскать, — распоряжается генерал. Он снова заглядывает в чашку и понимает, что кофе придётся варить ещё. — И барона и конюха ко мне, я хочу знать, что там произошло.

— Олаф… — Волков делает ему знак: присядьте. Бернбахер тут же садится на углу стола, он чуть насторожён. Он уже слыхал о случившемся, конечно, и теперь гадает, для чего его звал господин. — Скажите мне, как учатся мои сыновья?

— Ох, — тот прежде вздыхает. — Что тут сказать, господин? Учатся они без радости. Нет, не то чтобы глупы… наоборот, умны, а господин Генрих Альберт так вообще хитёр, но только уж больно… — он замолкает.

— Говорите уже! — настаивает барон.

— Господа ленивы, — отвечает учитель. — Всё делать соизволяют через силу, из-под палки.

— Ну, вы же научили их читать?

— Научил, научил… — соглашается не без гордости Бернбахер. — Читать они умеют, а господин Генрих Альберт так слова слагает уже весьма споро, — это Волков и сам слышал. — Пишут уже кое-что, но я им чернил не даю, один раз дал, так только бумагу испачкали; пишут углём и иглой на воске. Уже и цифири их обучил. Цифры различают господа, Генрих Альберт на пальцах счёт учит, у него получается.

— А барон что?

— Барон? — тут учитель задумывается. — Барон, если что не по его нраву, если что не получается, так сразу злится.

— Злится, значит?

— Бранится сразу, иной раз и замахивается, — продолжает учитель. — Но я такого не допускаю, а вот слуги от него терпят всякое. Да, всякое.

Волков и сам пару раз замечал за сыном подобное. Матушка, как и всякая матерь любящая, отмахивается: ничего, ребёнок ещё. Отец тоже внимания не обращает, ему не до того, дел много. Но вот и до детей руки у отца дошли.

— Как Хайнц поправится, прошу вас, Олаф, мы с ним поедем в Ланн, к тётке и сестре, там его устроят в монастырь. Не хочу оставлять его там одного, — тут он добирается до сути разговора: — Вы ему будете там надобны. Там также и племянник мой, граф Мален, обучается. Будете при них. Так надо, так мне будет спокойнее.

— При них? — только и переспрашивает Бернбахер удивлённо. — Там, в Ланне? В монастыре?

— Я удвою вам жалование. Да и из монастыря, как я думаю, время от времени вам можно будет выходить.

Тут учитель вздыхает; видно, что он не может отказать.

— Ну что же… Надо так надо, — и тут учитель вспоминает: — А как же барон без меня?

— Барон теперь при мне будет, — отвечал генерал тем тоном, которым говорят о деле уже решённом.

⠀⠀