Божьим промыслом. Кинжалы и вексели

Глава 26

Едва дверь в сарай отворилась, едва он взглянул на них, так сразу и разгневался. На кого? Да конечно, на Сыча!

— Я же велел тебе их в божеский вид привести!

— Экселенц! Так дел по горло! — сразу начал оправдываться тот. — На всё рук не хватает.

— Дурак! — раздражённо говорит барон. — Они мне для суда нужны; может даже, герцогу их представить придётся… Как я их в таком виде ему покажу?

— Я же говорю, экселенц… Не поспеваю за всем, — он подходит к бандитам и осматривает их, — да и ничего с ними такого… Ну, немыты немножечко, ну так что…

— Немыты немножечко? — продолжает злиться Волков. — Да они… Одни мослы. Ты их хоть кормишь?

— Кормлю, кормлю, экселенц! — заверяет его коннетабль.

Но Волков видит, что пленные очень исхудали, одежда их почти сгнила, руки и ноги истерзаны кандалами. Нет, показывать герцогу их точно нельзя, да и не доживут они до этого. Космы и бороды чёрные от грязи, а среди черноты — лишь сонные глаза белые. Сонные или безжизненные.

— Негодяй! — продолжает злиться генерал. — Немедля приведи их в порядок, чтобы еду теперь им носили из моей кухни, со стола дворовых, — его дворня кушала хорошо, досыта, — одежду сам найди. И ботинки. Всё за свой счёт купишь. Отмой их. Погляди, дурак, они же все во вшах! К ним подходить страшно!

— Экселенц! — заверяет его Сыч. — Всё! Сегодня же займусь ими. Клянусь!

«Клянусь! Клянётся он. Подлец! Не дай Бог не оденет их, не помоет!».

У барона всё кипит внутри, но он старается держать себя в руках и теперь обращается к бандитам:

— Эй, вы, кто ответит на вопрос, тому будет сегодня мясо на обед.

— Слышали, сволочи?! — поддерживает господина Фриц. — Ответите на вопрос, будет вам мясо.

— Кто такой фон Фрустен?

— Так мы вам про него уже говорили, — хрипит один из пленных.

— Кому говорили? — спрашивает Волков.

— Да вон, вашему человеку, — отвечает разбойник негромко.

— Да, экселенц, кажись, они говорили про него.

— Мне теперь скажите, — настаивает барон. — Кто он?

— Дружок то Вепря самый близкий, — говорит пленный.

— Он ему во всём доверял, — добавляет второй. — Он и за добычей ходил, и добычу сбывал. Он всё у Вепря делал.

Генерал рад это услышать.

«Хорошо было бы этого фон Фрустена схватить!».

Он ещё раз зло смотрит на Сыча и возвращается домой, а там заглядывает на кухню.

— Мария, собери еду для пленных, мяса им дай, хлеба. Трое их там, — он чуть думает и заканчивает: — И пива кувшин налей.

Уже на следующий день после того от Кёршнера пришло письмо и посылка. В письме родственник писал, что получил от Лоэба-арендатора всё как должно, и, как предсказывал генерал, нечестивый человек просил и настаивал, чтобы Кёршнер выдал ему расписку, а также хотел слышать от самого барона обещание, что все будущие розыски разбойника Вепря и бригантов его не коснутся. Но когда Дитмар посоветовал ему везти золото в Эшбахт, тот согласился всё оставить ему. Видно, ехать в Эшбахт арендатор побоялся. Хорошая новость? Да прекрасная! Теперь он разом закроет все проценты по этому году, да ещё и сможет вернуть самые тяжкие из займов. Волков, держа письмо от родственника в руке, сидел, вспоминал свои долги и подсчитывал, и казалось ему, что уже в будущее время он закроет едва ли не четверть своих долгов. Ну разве это не прекрасно?!

«Хороший список получился у Гумхильда, жаль, что мал!».

И посылка от Кёршнера была хороша. То было небольшое седло отличной работы. Волков сам стянул с него дерюгу, осмотрел, положил на лавку возле стены: отличное седло, мягкое, из почти чёрной кожи, по канту которой шла полоса серебра. В тон ему хороший чепрак, тоже с серебром. И аккуратные стремена под маленький сапожок. Работа качественная, вещь недешёвая. Сделано всё с любовью. Неброско, но со вкусом.

А тут оба его старших сына остановились возле красивого седла. Потрогали его, а после подошли к отцу.

— Батюшка, а это кому такое маленькое? — интересуется Хайнц.

Ему день назад только доктор Брандт швы снял с лица. Баронесса рассказывала, что мальчик держался стойко, когда из него тянули чёрные, заскорузлые нити, не заплакал. Но ужасный, алый шрам на лице, конечно же, всё ещё оставался.

— На всю жизнь! — всхлипывала над чадом матушка.

— Ничего, через месяц побелеет, и не заметит никто, — успокаивал её отец мальчишки.

Кому такое седло? Генрих Альберт очень завидовал старшему брату, когда тот вернулся из Малена в военной одежде, при поясе и оружии, да ещё и с целым мешком доспехов.

— Это старшему брату, — отвечает генерал. — Он готов к посвящению.

Хайнц смотрит на Карла Георга, который так и ходит по дому и двору в гамбезоне и подшлемнике, а на красивом поясе у молодого барона висит кинжал в красивых ножнах. Потом второй сын Волкова переводит взгляд на отца, и тот видит в его глазах недоумение.

— Всё ему? А мне что? — тут он прикасается к рукояти кинжала на поясе брата. Видно, что кинжал ему нравится.

— Не тронь чужое оружие! — отводит руку Генриха Альберта старший брат.

А отец ему поясняет:

— Вы получите всё, что положено, но в своё время. А пока всё это для Карла, его пора уже пришла.

— Почему же всё ему? — вопрошает Хайнц, и теперь в его голосе слышатся слёзы. — И седло ему, и кинжал, и титул!

— Потому что… — важно поясняет младшему брату молодой барон. — По салическому закону, — видно, мать его всему этому обучила. Она в этом разбиралась с детства.

— У него только титул и надел, всё остальное и у вас будет, — обещает ему отец.

Только титул и надел. Дальше генерал говорить с детьми на эту тему не хочет, ему не очень приятно знать, что всё отойдёт Карлу по праву первородства, но генерал понимает, что это единственно правильный закон. Он встаёт и идёт в конюшни, по пути позвав с собой Кляйбера.

— Кому, барону? — интересуется оруженосец. — Найдём, я у вас там ещё летом приглядел одного жеребёнка каурого. Кобылку годовалую.

— Хорошо оповожена? — интересуется Волков. У него много лошадей, много жеребят разного возраста. Конюшня давно мала для всех, но новую он ставить не хочет, всё мечтает, что скоро в замок переедет.

— Так сейчас и узнаем.

— Кобылка смирнейшая, — сразу замечает им старший конюх, — и красивая — прелесть; чистая медь, а не кобылка, вот только не уродилась, мала ростом вышла. Её и сводить с жеребцами, думаю, не нужно. И в телегу её не поставить, если только в бричку лёгкую.

Он проводит их в дальний конец конюшни, там денники для жеребят. В нём-то и находится красивая и совсем молодая каурая лошадка.

— Оповожена хорошо, но пуглива, а так смиренна, как никакая, — заверяет их конюх.

И Волков, и Кляйбер осматривают животное, оно и вправду прекрасно. Жеребёнок немного побаивается новых людей. Прядает ушами, косится на мужчин, так опасно пахнущих всяким злым, от волнения топчется на месте. А Волков гладит его по холке, расчёсывает пальцами гриву.

— Да, хорошая. Только вот не взбрыкнула бы с перепугу завтра.

— Так я её сейчас оседлаю и посмотрю, как она под седлом будет, — говорит Кляйбер, — если начнёт топотать, артачиться, так меринка какого-нибудь тихого подыщу, вы не волнуйтесь, сеньор.

И конюх ему поддакивал: найдём, найдём, есть у нас смирные мерины. И Волков соглашается с ними, хотя ему очень понравился годовалый жеребёнок, больно у кобылки цвет был хорош. Настоящая медь.

На следующий день, не позавтракав, на заре, он стал принимать гостей, что были оповещены ещё вчера. И были к нему Карл Брюнхвальд с женой и детьми, родственники Рене, Игнасио Роха с женой и старшей дочерью, девой на выданье, приодетой для такого случая. Также были и Дорфусы, и Леманы, и Вилли, и Нейман, и другие важные в Эшбахте люди. Всего гостей было сорок человек, включая Ёгана и Кахельбаума с жёнами. Все, кто имел отношение к ремеслу военному, были в одежде воинской. Хоть и без доспехов, но все при белом оружии. Все мужи собрались на дворе, женщины ушли в дом. Тут же, за углом дома, на вертеле жарилась целая свинья, запах жаренного на огне мяса плыл такой, что у многих хоть и недавно завтракавших людей снова пробуждался аппетит. А к аппетиту ещё дворовые девки разносили меж военными и близкими к Волкову людьми пиво и вино. И все выпивали. И хоть до обеда было ещё далеко, Роха, да и его ближайший подопечный Вилли не стеснялись, а наливались дорогим вином генерала, уже третий стакан выпивали. Все ждали.

И вот началось.

Карл Георг, с утра намытый, одет был в гамбезон, поверх него кольчужку, шлем, наручи, наголенники на сапожках. На поясе кинжал.

Вывела его из дома мать, держа за руку. И встала на пороге. Встала, глупая женщина, и сразу — платок к губам. Глаза на мокром месте.

Мальчик оглядывается. Он много раз видел этих мужчин у себя в доме, но то было всё… по-другому. Теперь у этих всегда добрых к нему людей лица серьёзны. Это пугает молодого барона, но его отец тут же. У отца лицо и так всегда строгое, а сейчас он вообще холоден.

А тем временем к нему подходит полковник Рене, родственник, в руках у него маленький меч, сначала он кланяется баронессе: госпожа; потом кланяется мальчику: господин барон, дозвольте.

После этого цепляет к поясу ребёнка меч. Кланяется и отходит молча. После к оробевшему от всего происходящего ребёнку подходит полковник Брюнхвальд. Он берёт его за руку.

— Пойдёмте, господин барон!

Карл Георг поднимает глаза на мать. Но та ничего ему не говорит, она плачет. Она бы рада удержать своё неспокойное чадушко подле себя, да не положено. Пришло время ему покинуть женскую половину дома. А старый полковник тянет его за руку: ну пойдёмте же. Карл Георг послушно идёт за полковником, хотя всё ещё оборачивается на мать.

И они идут между всех молчаливых господ офицеров к небольшому, серому в яблоках меринку, которому дорогое седло кажется совсем маленьким. Коня под уздцы держит Кляйбер. Брюнхвальд подводит барона к мерину, поднимает на руки и сажает в седло, помогает вставить ноги в стремена и говорит самые простые слова:

— Карл Георг Фолькоф фон Эшбахт барон Рабенбург, ваше время пришло, отныне вы более не с маменькой, отныне мы ваша семья.

Волков ничего не прибавил к ритуалу посвящения. Воинский ритуал и не должен быть слишком помпезным или праздничным, он повторил то, что видел, а видел генерал подобные посвящения мальчиков во взрослую жизнь не раз, когда служил в гвардии герцога да Приньи. Только сейчас не было подвязывания шпор. То была прерогатива высшей знати, сыновья которой уже с самых младых ногтей обладали рыцарским достоинством.

«Ничего, он у меня бойкий, добудет себе рыцарство, а может, и я ещё успею ему в том посодействовать».

Мальчик сидел в своем маленьком седле на невысоком мерине, чуть наклонившись к его шее, пальцы Карла Георга вцепились в серую гриву животного. Сам же молодой барон теперь, как его отобрали у матери, не выказывал и тени волнения. Он молчал, ничего не ответил Брюнхвальду и поначалу только оглядывал собравшихся. Но когда нашёл среди них отца, смотревшего на него, то уже совсем освоился и даже выпрямился в седле немного.

Столовая была маловата для такого количества гостей, расселись тесно, и теперь все веселились, поздравляли. Строгие лица — долой! Праздник же! Гости как раз разгорячились от пива и вина, и тут слуги внесли свиную тушу, что уже прожарилась. И теперь резали мясо, раскладывали в тарелки и раздавали гостям. Карл Георг и Генрих Альберт вместе с Кляйбером и учителем Бернбахером остались на дворе, катаются на лошади по очереди или вместе. Даже баронесса пришла в себя, более не плакала, думая, что с сыном она ещё не попрощалась, а это всего-навсего праздник такой. Повод собраться всем.

Ещё там, во время празднества, он подозвал к себе Дорфуса и сказал:

— Майор, дело намечается. Надобны будут люди.

— Сколько и каких? — спрашивает майор.

— Человек двадцать кавалеристов, человек двадцать мушкетёров, пять дюжин людей пехотных, и ещё картауна нам понадобится. Может, ворота бить придётся. Обоз на всё, как до́лжно.

— Я всё исполню, господин генерал, — кивает Дорфус. — Это для того Мильке с Хенриком в Мален уехали?

— Для того, для того. Теперь жду от них вестей. Я на днях, может уже завтра, в Мален вернусь, а вы пока всё подготовьте; как я вам дам знать, так чтобы вы вышли без промедления.

— Как пожелаете, господин генерал.

— Да, вы возьмите на этот раз тех, кто с нами за оловом не ездил, — сказал Волков. Он не хотел, чтобы работа перепадала одним и тем же его людям, оставляя других не у дел.

— Конечно, господин генерал.

Все видели, как они разговаривали, и у всех, даже у пьяных и весёлых, появилось желание разузнать, что там опять затевает их неуёмный начальник. Но ни Волков, ни Дорфус, конечно, о том больше не распространялись.

Гости разошлись, когда вся свинья была съедена, мало того, почти всё его вино было выпито, теперь подвалы были пусты. Из хорошего вина осталось всего полтора вёдерных бочонка, нужно было закупаться снова. Но теперь он не волновался. Деньги у него сейчас были, и потратить три сотни монет на хорошее вино он мог себе позволить.

— И что же, — говорила ему супруга, когда он улёгся с нею, — теперь Карла Георга при мне уже не будет?

— Так что же ему при материнских юбках сидеть? — отвечал ей барон.

— Так мал он ещё, — говорила Элеонора Августа. — Дитя же ещё.

— Как же мал? — не соглашался с нею супруг. — В доме, при котором я состоял, уже в шесть лет на коня сажали, ещё и шпоры повязывали, а вашему уже восьмой, кажется.

— И что? Всё равно мал.

Волков на то ей ничего не отвечает, его убаюкивает хмельное, он немало его сегодня употребил и думает, что сегодня спать будет хорошо.

Но жена не успокаивается.

— Барон при вас теперь будет, Хайнца вы думаете попам отдать, кто же мне останется?

— У вас же, кажется, ещё одно чадо есть, если я не ошибаюсь? — напоминает ей Волков. — Или забыли вы?

— Может, Хайнца хоть оставите? — просит она.

Но оставлять второго сына он дома не хочет, боится, что герцог его ко двору приберёт. И говорит ей:

— У барона будет Эшбахт, а у Хайнца что? Нет, пусть едет в Ланн, может, там при дворе приживётся. А может… — он думает и говорит: — А может, и рыцарским достоинством обзаведётся. Вот только архиепископ прожил бы ещё лет десять, я бы о том похлопотал.

Но супруге этого мало, она лишь вздыхает:

— Дом опустеет. Жизни без детей нет.

— Так рожайте ещё, — предлагает ей барон.

— Так сколько же мне ещё рожать?! Десятерых?! Как крестьянка какая безмозглая! — не то чтобы она была против. Теперь, когда у неё забирали двух из трёх детей, кажется, новые роды не казались баронессе чем-то невозможным.

— Так сколько Господь пошлёт!

— Ах… — она недовольна, — всё одно всех заберёте.

Но сама при этом приобняла барона. Приникла к нему.

⠀⠀