Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

ЧАСТЬ VIII

1909 ГОДЪ. ИЗБРАНІЕ МЕНЯ САМАРСКИМЪ ЗЕМСТВОМЪ ВЪ ЧЛЕНЫ ГОСУДАРСТВЕННАГО СОВѢТА. ВСТУПЛЕНІЕ ВЪ ПРАВУЮ ГРУППУ. ПАРТІЙНОЕ ПОДРАЗДѢЛЕНІЕ ЧЛЕНОВЪ ГОСУДАРСТВЕННАГО СОВѢТА. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ГРУППА. ПОРЯДОКЪ ЗАНЯТІЙ ГОСУДАРСТВЕННАГО СОВѢТА. РОЛЬ КОМИССІИ. МОИ ДОКЛАДЫ О ЗЕРНОХРАНИЛИЩАХЪ И КРЕДИТНЫХЪ ТОВАРИЩЕСТВАХЪ. КОМИССІИ: ЗЕМЕЛЬНАЯ И СУДЕБНАЯ. МАРІИНСКІЙ ДВОРЕЦЪ. ЗАЛА ЗАСѢДАНІЙ. МОИ СОСѢДИ. ПРЕЗИДІУМЪ. ОБЩІЯ СОБРАНІЯ. ХАРАКТЕРИСТИКА НѢКОТОРЫХЪ ЧЛЕНОВЪ ГОСУДАРСТВЕННАГО СОВѢТА. ПЕРЕМѢНА ВЪ ОТНОШЕНІЯХЪ КО МНѢ СТОЛЫПИНА. ЧЕСТВОВАНІЕ 30 АПРѢЛЯ 1909 ГОДА САМАРСКИМЪ ДВОРЯНСТВОМЪ ПАМЯТИ СЕРГѢЯ ТИМОФЕЕВИЧА АКСАКОВА. 1910 ГОДЪ. КОНЧИНА БРАТА НИКОЛАЯ. БЕРДЯНСКЪ. ЗАПАДНОЕ ЗЕМСТВО. ПРОВАЛЪ ЗАКОНОПРОЕКТА. ПОВЕДЕНІЕ СТОЛЫПИНА. ЕГО „КОНДИЦІИ”. ПОѢЗДКА ВЪ КРЫМЪ. ПОКУПКА „ГУРЗУВИТТЫ”. НАСТРОЕНІЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫХЪ СФЕРЪ. ВСЕРОССІЙСКІЙ НАЦІОНАЛЬНЫЙ КЛУБЪ. КНЯЗЬ АЛЕКСАНДРЪ ДМИТРІЕВИЧЪ ОБОЛЕНСКІЙ. ИМПЕРАТОРСКОЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО. ПРИНЦЕССА ЕЛЕНА ГЕОРГІЕВНА САКСЕНЪ-АЛЬТЕНБУРГСКАЯ. ПРІѢЗДЪ СТОЛЫПИНА И КРИВОШЕИНА ВЪ САМАРУ ДЛЯ ОСМОТРА ЗЕМЛЕУСТРОИТЕЛЬНЫХЪ РАБОТЪ. ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОР С. П. БѢЛЕЦКІЙ. ГУБЕРНАТОРЪ В. Н. ПРОТАСЬЕВЪ. ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОРЪ ФОНЪ-ВИТТЕ. 1911 ГОДЪ. ОЧЕРЕДНОЕ ДВОРЯНСКОЕ СОБРАНІЕ. МОИ ПЕРЕВЫБОРЫ. В. М. ШОШИНЪ. НОВЫЕ УѢЗДНЫЕ ПРЕДВОДИТЕЛИ. РАУТЪ ДВОРЯНСТВА ВЪ ЧЕСТЬ ВОИНСКИХЪ ЧИНОВЪ САМАРСКАГО ГАРНИЗОНА. ГЕНЕРАЛЪ ГЕРНГРОССЪ. ОЧЕРЕДНОЕ ЗЕМСКОЕ СОБРАНІЕ. РОЖДЕНІЕ СЫНА НИКОЛАЯ. ДОБРОЕ ОТНОШЕНІЕ САМАРСКАГО ОБЩЕСТВА. БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ. Л. С. АРЖАНОВЪ. МИЛОСТИВЫЙ ПРІЕМЪ У ГОСУДАРЯ. ВЫЗДОРОВѢВШІЙ НАСЛѢДНИКЪ. САМАРСКІЯ ХОДАТАЙСТВА. ВЗАИМООТНОШЕНІЯ СТОЛЫПИНА И КОКОВЦОВА. ПОСТРОЙКА ГОЛОВКИНСКОЙ МЕЛЬНИЦЫ. БОЛѢЗНЬ ПАШЕНЬКИ. 1912 ГОДЪ. НОВЫЙ СОСТАВЪ ГУБЕРНСКОЙ ЗЕМСКОЙ УПРАВЫ. МОЕ ПЕРЕИЗБРАНІЕ ВЪ ЧЛЕНЫ ГОСУДАРСТВЕННАГО СОВѢТА. ПРАВЫЙ ЦЕНТРЪ. БАРОНЪ В. В. МЕЛЛЕРЪ-ЗАКОМЕЛЬСКІЙ. ВЗАИМООТНОШЕНІЯ МЕЖДУ ДВУМЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫМИ ПАЛАТАМИ. ТРЕВОЖНЫЯ НАСТРОЕНІЯ СТОЛИЧНЫХЪ КРУГОВЪ. БЕСЪДА СЪ М. Г. АКИМОВЫМЪ. ПОЪЗДКА ЧЛЕНОВЪ ГОСУДАРСТВЕННАГО СОВЪТА ВЪ КРОНШТАДТЪ. Я. А. УШАКОВЪ. ЗАВЕРШЕНІЕ МЕЛЬНИЧНОЙ ПОСТРОЙКИ. ОБСУЖДЕНІЕ ДВОРЯНСКИМИ ОРГАНИЗАЦІЯМИ СПОСОБОВЪ ЮБИЛЕЙНЫХЪ ЧЕСТВОВАНІЙ. ОТКРЫТІЕ ВЪ МОСКВЪ ПАМЯТНИКА ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ IIL РАУТЪ ВЪ ДВОРЯНСКОМЪ ИНСТИТУТЪ. БОРОДИНСКІЙ ЮБИЛЕЙ. БАНКЕТЪ ВЪ МОСКОВСКОМЪ АНГЛІЙСКОМЪ КЛУБЪ. ОПИСАНІЕ ТОРЖЕСТВА. ПОДНЕСЕНІЕ ГОСУДАРЮ ДВОРЯНСКАГО СТЯГА. ВЫБОРЫ ВЪ ЧЕТВЕРТУЮ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ. ПАГУБНАЯ ПОЛИТИКА ХАРУЗИНА И САБЛЕРА. РАСКОЛЪ СРЕДИ САМАРЦЕВЪ. НЕБЛАГОПРІЯТНЫЙ ПРОЦЕССЪ ВЫБОРОВЪ. СМЪШАННЫЙ БЛОКЪ. ОСВЯЩЕНІЕ И ОТКРЫТІЕ ГОЛОВКИНСКОЙ МЕЛЬНИЦЫ. 1913 ГОДЪ. ПРАЗДНОВАНІЕ ТРЕХСОТЛЪТІЯ ДОМА РОМАНОВЫХЪ. ПЕТЕРБУРГСКІЯ ТОРЖЕСТВА. МОСКОВСКІЕ ЮБИЛЕЙНЫЕ ДНИ. РАСЦВЪТЪ МОИХЪ ХОЗЯЙСТВЕННЫХЪ ДЪЛЪ. УСПЪХЪ МУКОМОЛЬНАГО ПРОИЗВОДСТВА. ДУМЫ О ПРЕДВОДИТЕЛЬСТВЪ. КН. А. А. ЩЕРБАТОВЪ. 1914 ГОДЪ. ЗЕМСКІЙ ЮБИЛЕЙ. ПЕТЕРБУРГСКІЯ ТОРЖЕСТВА. ОЧЕРЕДНОЕ ДВОРЯНСКОЕ СОБРАНІЕ. МОИ ПЕРЕВЫБОРЫ. НАМЪРЕНІЕ ПЕРЕСЕЛИТЬСЯ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ. ДОМЪ ФОНЪ ДЕРВИЗЪ. ГАДАЛКА. ЛЕЧЕНІЕ ВЪ ВИШИ. ПОКУПКА ДОМА. А. П. СТРУКОВЪ. НАШИ РАСХОЖДЕНІЯ ВО ВЗГЛЯДАХЪ НА СОСЛОВНЫЯ ДЪЛА. САРАЕВСКОЕ УБІЙСТВО. ПОСПѢШНЫЙ ВОЗВРАТЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ. ПРОВЕДЕНІЕ ВЪ ГОСУДАРСТВЕННОМЪ СОВЪТЪ ЗАКОНОПРОЕКТА ОБЪ ОТКРЫТІИ ВЪ САМАРЪ ПОЛИТЕХНИКУМА.

94

Начавшійся 1909 годъ оказался исключительнымъ въ моей жизни. Въ январскую сессію Самарское Губернское Земское Собраніе почтило меня единодушнымъ избраніемъ въ члены Государственнаго Совѣта, вмѣсто отказавшагося А. Н. Карамзина.

Передо мной открывалось широкое поле дѣятельности. Попадая по выборамъ въ Государственный Совѣтъ, я осуществлялъ завѣтную свою мечту — установленія живой связи центра съ провинціей. Но я идеализировалъ структуру такого объединенія правящихъ верховъ съ нуждами деревни. Въ моемъ воображеніи она больше соотвѣтствовала историческому строю нашего государства. Бурное лихолѣтье 1905 года оказалось сильнѣе моихъ „мечтаній”, изъ-за которыхъ до революціи 1905 года меня причисляли къ лагерю „свободомыслящихъ”. Послѣ Виттевскаго „конституціоннаго” акта 17-го октября, я превратился въ убѣжденнаго консерватора. Но мой консерватизмъ не надо понимать въ смыслѣ реакціоннаго возстановленія самодержавно-бюрократическаго режима, — я считалъ, что ради установленнаго Октябрьскимъ Манифестомъ конституціоннаго порядка, надо дѣйствовать осторожно, безъ дальнѣйшихъ неосмотрительныхъ попытокъ его расширенія. Приходилось пока довольствоваться тѣмъ, въ значительной степени неопредѣленнымъ и для россійскаго бытового уклада необычнымъ, что далъ намъ поспѣшно созданный актъ 17-го октября.

Необходимо было предоставить государственному организму нѣкоторое время, чтобы онъ смогъ безболѣзненно переработать произведенную надъ нимъ операцію, и принять всѣ мѣры къ соединенію здоровыхъ элементовъ прошлаго съ сутью и формой новыхъ конституціонныхъ основъ.

Всѣ эти соображенія были высказаны мною Земскому Собранію, которое единодушно одобрило ихъ, давъ мнѣ полную свободу дѣйствій въ области предстоявшей мнѣ законодательной дѣятельности и политическаго самоопредѣленія. Тѣ же мотивы легли въ основу моего поведенія въ Государственномъ Совѣтѣ. Руководствуясь ими, я рѣшилъ примкнуть къ консервативной „правой группѣ”, не взирая ни на какіе упреки и ожесточенныя нападки со стороны нѣкоторыхъ моихъ бывшихъ политическихъ единомышленниковъ, какъ напримѣръ — Н. А. Хомякова, по своему благодушію успѣвшаго послѣ 1905 года сильно „сдвинуться влѣво”, и въ особенности П. А. Столыпина. Онъ признался, что никакъ не ожидалъ, что я вступлю въ группу, возглавленную „опороченнымъ всѣмъ его прошлымъ” П. Н. Дурново, и что онъ, Столыпинъ, былъ твердо увѣренъ, что въ стѣнахъ Маріинскаго Дворца я буду сотрудничать съ его шуриномъ, А. Б. Нейдгардтомъ. Всѣ мои принципіальныя соображенія встрѣчали въ Петербургѣ въ большинствѣ случаевъ лишь снисходительную улыбку. Въ столицѣ, захваченной законодательной горячкой, все группировалось скорѣе на учетѣ личностей, а не на идейныхъ основахъ, не успѣпшихъ еще въ достаточной степени выкристаллизироваться.

Въ то время, какъ въ нижней законодательной палатѣ возникъ цѣлый рядъ политическихъ фракцій, въ Государственномъ Совѣтѣ организовались всего лишь три основныя группы: правая, центръ и лѣвая, т. н. „академическая”.

Послѣ реформы 1906 года, общее количество лицъ, носившихъ званіе членовъ Государственнаго Совѣта, равнялось приблизительно 250 - 260. Изъ нихъ къ присутствованію въ высшемъ законодательномъ учрежденіи полагалось до 200 членовъ, подраздѣлявшихся — на сто лицъ по Высочайшему назначенію, и остальныя сто — по Выборамъ отъ разныхъ общественныхъ и сословныхъ группировокъ.

За то время, что мнѣ пришлось участвовать въ Государственномъ Совѣтѣ, съ 1909 по 1916 годъ, — 200 членовъ распредѣлилось по партійнымъ группамъ приблизительно такъ: на „правую” группу приходилось около 80 человѣкъ, на „академическую” — 15, „независимыхъ” — около 5-ти. Остальные 100 включались въ „центръ”. Къ нему примыкалъ „правый центръ”, сохранявшій полную самостоятельность. Группу эту основалъ и возглавлялъ Алексѣй Борисовичъ Нейдгардтъ. Объединенныя имъ лица обычно такъ и именовались „Нейдгардтцами”. Несмотря на свою относительную малочисленность, они играли немаловажную роль въ судьбѣ цѣлаго ряда постановленій Государственнаго Совѣта, нерѣдко являясь при баллотировочномъ производствѣ рѣшающимъ факторомъ, въ зависимости отъ того, съ какой изъ двухъ основныхъ группъ эти „Нейдгардтцы” голосовали. Это придавало имъ вѣсъ въ законодательной жизни Государственнаго Совѣта, особенно, когда Столыпинъ былъ у власти. Это была своего рода законодательная его „опричина”, предназначенная поддерживать всѣ вносимые имъ проекты. Это было одной изъ причинъ, удерживавшихъ меня вступать въ составъ „Нейдгардтцевъ”, несмотря на мои личныя симпатіи ко многимъ изъ нихъ, включая самого Алексѣя Борисовича. Среди нихъ были въ то время близкіе мои друзья и коллеги.

Центръ, въ чистомъ своемъ видѣ, безъ Нейдгардтцевъ, возглавлялся княземъ Петромъ Николаевичемъ Трубецкимъ и включалъ въ себя членовъ Государственнаго Совѣта, выбранныхъ отъ Царства Польскаго. Среди нихъ былъ талантливый ораторъ Игнатій Альбертовичъ Шебеко; острый, умный старикъ Корвинъ-Круковскій; родовитый и изысканно любезный гр. Вельепольскій; скромный Скирмунтъ; угрюмый Лопацинскій и черненькій, небольшой Мештровичъ.

Центръ объединялъ въ себѣ и всю группу „Прибалтійцевъ”, перешедшихъ въ 1910 году отъ Нейдгардта къ Трубецкому, послѣ образованія въ Петербургѣ „Національнаго” Клуба. Представители ихъ были не особенно словоохотливы, но все же въ нужныхъ случаяхъ они выступали съ разумными и всегда лояльными рѣчами — баронъ Деллинсгаузенъ, баронъ Пилларъ-фонъ-Пильхау, графъ Рейтернъ, баронъ Нолькенъ, графъ Паленъ и фонъ-Экеспаррэ.

Въ центръ входила почти вся торгово-промышленная группа съ горнымъ инженеромъ Николаемъ Степановичемъ Авдаковымъ во главѣ. Въ ней участвовали иэзѣстные москвичи — Григорій Александровичъ Крестовниковъ, Н. Ф. фонъ-Дитмаръ, Ф. В. Стахѣевъ, Ф. А. Ивановъ и др.

Числились въ центрѣ человѣкъ десять, избранныхъ отъ земствъ. Остальные члены центральной группы принадлежали къ категоріи Высочайше назначенныхъ членовъ, занимавшихъ ранѣе отвѣтственные посты высшихъ сановниковъ, какъ напримѣръ, Алексѣй Сергѣевичъ Ермоловъ, В. И. Тимирязевъ, братья князья Александръ и Алексѣй Дмитріевичи Оболенскіе, П. М. фонъ-Кауфманъ-Туркестанскій и др. Къ Центру принадлежалъ также въ качествѣ назначеннаго короной извѣстный профессоръ Н. С. Таганцевъ.

Въ „Академическую” группу входили члены Государственнаго Совѣта, выбранные отъ профессуры: умный и краснорѣчивый М. М. Ковалевскій; Д. Д. Гриммъ; часто и неудачно выступавшій И. X. Озеровъ; живой Васильевъ; Багалей и нѣсколько другихъ.

Особнякомъ стояли такія лица, какъ графъ С. Ю. Витте, А. Ф. Кони и нѣкоторыя другія, значившіяся по списку въ числѣ „независимыхъ”.

Академическая группа состояла, главнымъ образомъ, изъ профессоровъ и отличалась „академичностью”, а не общегосударственной практичностью. Это была оппозиція ко всему, что шло отъ правительства, включая и порядокъ, установившійся послѣ манифеста 17 октября. Они мечтали о большемъ, имѣя въ своемъ составѣ приверженцевъ лѣваго крыла „кадетской” и даже нѣкоторыхъ лицъ, примыкавшихъ къ соціалъ-демократической партіи.

Восьмидесятиголовый „центръ”, возглавленный княземъ Трубецкимъ, если взять его безъ праваго подотдѣла — „Нейдгардтцевъ”, представлялъ собою чрезвычайно разнохарактерный составъ. Это были лица, не объединенные общимъ національнымъ „русскимъ” настроеніемъ, а скорѣе собраніе разнородныхъ „россійскихъ” національностей, несомнѣнно въ глубинѣ своей стремившихся къ сепаратизму, несмотря на внѣшнія выраженія лояльности. Всѣхъ ихъ — поляковъ и прибалтійцевъ — умѣлъ вести по приблизительно одному руслу большой тактикъ въ дѣлѣ объединенія и предсѣдательствованія, мягкій, уступчивый и довольно безпринципный князь П. Н. Трубецкой. Онъ норовилъ законодательную работу своей группы вести въ соотвѣтствіи съ господствовавшими въ Таврическомъ Дворцѣ настроеніями. Общее политическое направленіе, преобладавшее въ означенной группѣ, можно назвать „октябристскимъ”.

Благодаря совершенной новизнѣ законодательныхъ учрежденій, лица, вступавшія въ ихъ составъ, не могли съ достаточной ясностью и должнымъ сознаніемъ отнестись къ своей законодательной работѣ. Первоначальныя группировки скорѣе создавались въ зависимости отъ господствовавшихъ въ данный моментъ общественныхъ настроеній или отъ персональныхъ качествъ того или другого лица, объединявшаго вокругъ себя членовъ палаты.

Я рѣшилъ сохранить нѣкоторую долю своей аполитичной самостоятельности и ни въ какія группы цѣликомъ не вступать. Но я съ самаго начала „примкнулъ” къ правому объединенію, какъ опредѣленно консервативному.

Я исходилъ изъ слѣдующихъ соображеній: то, что было дано странѣ по манифесту 17 октября, я считалъ, несмотря на весь мой дооктябрьскій либерализмъ, не только достаточнымъ для россійскаго народнаго представительства, но, по сравненію съ моими прежними „мечтаніями”, даже въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ чрезмѣрнымъ.

Всѣ мои стремленія въ области законодательныхъ улучшеній сводились къ сознанію необходимости принять соотвѣтствующія новшества въ исторически-преемственной связи со всѣмъ цѣннымъ и здоровымъ, что имѣлось въ прошломъ, экономически - соціальномъ укладѣ нашей страны.

Мое участіе въ работѣ Совѣта по дѣламъ мѣстнаго хозяйства показало мнѣ, съ какой неосмотрительностью заготовлились правительственные законопроекты, затрагивавшіе самую основу помѣстнаго уклада и вмѣстѣ съ тѣмъ, нарушавшіе связь съ цѣнными, жизнеспособными элементами дореформеннаго государственнаго бытія.

Само собой разумѣется, не реакціи я искалъ, а „здороваго” консерватизма и всесторонняго государственнаго прогресса. Передъ вступленіемъ моимъ въ правую группу, многіе включая Столыпина, запугивали меня ея реакціонностью, главнымъ образомъ указывая на Петра Николаевича Дурново, ея предсѣдателя. Я же оцѣнивалъ этого человѣка совершенно иначе, по тѣмъ личнымъ впечатлѣніямъ, которыя я вынесъ въ памятный періодъ пронесшагося надъ страной революціоннаго урагана 1905 - 1906 г.г. и которыя убѣдили меня не въ реакціонности Дурново, а въ его практической разумности, государственной прозорливости и опытности.

Я ничего не зналъ о прошломъ Петра Николаевича, о его якобы одіозномъ поведеніи, какъ директора департамента полиціи въ царствованіе Императора Александра III. Объ этомъ я услыхалъ лишь впослѣдствіи отъ лицъ, ссылавшихся на его поведеніе, въ объясненіе своего къ нему отрицательнаго отношенія. Тотъ же П. А. Столыпинъ не стѣснялся при мнѣ отзываться о своемъ предшественникѣ по Министерству Внутреннихъ Дѣлъ въ крайне неблагосклонныхъ выраженіяхъ, совершенно упуская изъ виду тотъ несомнѣнный фактъ, что не будь до него государственно - сообразительнаго и рѣшительнаго Дурново, не было бы и его самого. Но я въ своей оцѣнкѣ лидера многочисленной правой группы членовъ Государственнаго Совѣта придерживался исключительно моихъ личныхъ впечатлѣній и считалъ ихъ для себя совершенно опредѣленными. Въ лицѣ Петра Николаевича, выдающагося государственнаго практика, я имѣлъ извѣстный авторитетъ, во всякомъ случаѣ болѣе ощутительный и въ государственномъ смыслѣ интересный, чѣмъ представлялъ собой компромиссный и неопредѣленный кн. П. Н. Трубецкой.

Слишкомъ живы еще были у меня воспоминанія о Дурново, какъ объ единственномъ, опредѣленно-рѣшительномъ человѣкѣ, своими энергичными дѣйствіями спасшемъ гибельное положеніе вещей въ Россіи въ концѣ 1905 года. „Я человѣкъ дѣйствія, — слышали мы въ то время его разумныя, полныя государственнаго смысла и значенія слова, — говорю прямо и стою за крайнюю строгость, ибо считаю, что въ настоящее время это единственный путь. Только строгостью можно теперь достигнуть успокоенія, а затѣмъ въ отношеніи арміи нужны серьезныя мѣры.”

Въ бытность мою членомъ Государственнаго Совѣта приходилось не разъ сталкиваться съ Петромъ Николаевичемъ и подолгу съ нимъ бесѣдовать по поводу общаго положенія государства, текущихъ законодательныхъ работъ, групповыхъ соотношеній и на отвлеченныя политическія темы.

Вспоминаю одну откровенно имъ высказанную мысль, характеризующую его политическую идеологію. „Меня — говорилъ Петръ Николаевичъ — всѣ считаютъ за заядлаго монархиста, реакціоннаго защитника самодержавія, неисправимаго „мракобѣса”... и не предполагаютъ, что я, можетъ быть, по своимъ взглядамъ являюсь самымъ убѣжденнымъ республиканцемъ, ибо я, на самомъ дѣлѣ, считаю наиболѣе идеальнымъ для всякаго народа такое положеніе вещей, когда населеніе можетъ имѣть во главѣ управленія имъ же самимъ избраннаго достойнѣйшаго гражданина президентомъ. Для нѣкоторыхъ странъ подобный идеалъ, по тѣмъ или другимъ счастливымъ условіямъ, становится доступенъ. Этого ни въ коемъ случаѣ нельзя сказать про нашу обширнѣйшую и разнохарактерную Россійскую Имперію, гдѣ по чисто-практическимъ соображеніямъ техника управленія и цѣльность требуетъ наличія исторически-сложившагося царскаго стяга. Не станетъ его — распадется Россія. Таковъ неминуемый законъ природы Россійской государственности”...

Всѣмъ извѣстна поданная тѣмъ же Дурново Государю Николаю II въ февралѣ 1914 года записка, въ которой онъ, со свойственной ему прозорливостью, предсказалъ, какъ разыграется война Россіи съ Германіей, если таковая возникнетъ. „Въ случаѣ неуспѣха — писалъ онъ — начнется соціальная революція, — черный передѣлъ и общій раздѣлъ всѣхъ цѣнностей и имуществъ. Побѣжденная армія, лишившаяся надежнаго кадроваго состава, окажется слишкомъ деморализованною, чтобы послужить оплотомъ законности и порядка. Законодательныя учрежденія и лишенныя авторитета въ глазахъ народа оппозиціонно - интеллигентскія партіи будутъ не въ силахъ сдержать народныя волны, ими же поднятыя, и Россія будетъ ввергнута въ безпросвѣтную анархію, исходъ которой не поддается предвидѣнію”...

Какъ руководитель правой группы Государственнаго Совѣта, Петръ Николаевичъ чрезвычайно терпимо относился ко всѣмъ высказывавшимся подъ его предсѣдательствомъ мнѣніямъ. Помню, какъ я убѣждалъ его поддержать въ Государственномъ Совѣтѣ нашъ проектъ учрежденія въ Самарѣ Политехническаго Института, который встрѣчалъ большія возраженія и услыхалъ его краткій отвѣтъ: „Вѣрю въ Вашу вѣру! Да будетъ такъ!”... И Самарскій Политехникумъ увидѣлъ свѣтъ.

Несмотря на всякіе „закулисные” пересуды объ его прошломъ, Петръ Николаевичъ пользовался среди огромнаго большинства своихъ сочленовъ по Государственному Совѣту безусловнымъ уваженіемъ и съ его мнѣніемъ всѣ считались. Когда же въ 1910 году, въ связи съ исторіей Западнаго Земства, Дурново палъ жертвой мстительности Столыпина, и вмѣстѣ съ В. Ѳ. Треповымъ, подвергся насильственному „отпуску”, то на вокзальные проводы его заграницу съѣхался чуть ли не весь составъ Государственнаго Совѣта съ М. М. Ковалевскимъ и другими „академистами” включительно.

Въ правой группѣ приблизительно половина членовъ были по Высочайшему назначенію, остальные были выборные, въ числѣ которыхъ почти всѣ представители отъ духовенства: грузный, горячій и громогласный архіепископъ Варшавскій Николай; умный, сдержанный и симпатичный архіепископъ Новгородскій Арсеній, смиренный епископъ Вологодскій Никонъ и энергичный протоіерей Буткевичъ. Въ означенной группѣ также состояло большинство избранниковъ отъ дворянства (А. П. Струковъ, А. А. Нарышкинъ, В. И. Карповъ, князь В. М. Урусовъ, В. П. Мещериновъ, А. И. Мосоловъ, князь A. Н. Лобановъ-Ростовскій, князь А. М. Эрнстовъ и др.) и немало земскихъ представителей — отъ Тамбовскаго земства — B.М. Андреевскій, Псковскаго — С. И. Зубчаниновъ, Курскаго — М. Я. Говоруха-Отрокъ, Бессарабскаго — Д. Н. Семиградовъ, Симбирскаго — В. Н. Поливановъ, Рязанскаго — B.А. Дращусовъ, Саратовскаго — графъ Д. А. Олсуфьевъ и др. Послѣдній меня особенно горячо привѣтствовалъ, какъ своего сочлена по группѣ, всецѣло сочувствуя всѣмъ моимъ идеологическимъ взглядамъ и также отстаивая необходимость образованія опредѣленной, консервативной, но не реакціонной партіи.

Среди членовъ правой группы по назначенію было значительное число высшихъ военныхъ и морскихъ чиновъ: Н. Н. Сухотинъ, Ф. Ф. Палицынъ, Редигеръ, Селивановъ, Пантелѣевъ, Чихачевъ, Бирилевъ, Воеводскій и другіе, а также рядъ лицъ, занимавшихъ ранѣе отвѣтственныя гражданскія должности, какъ — А. С. Стишинскій, Н. А. Звѣревъ, П. П. Кобылинскій, Н. Н. Шрейберъ, И. А. Зиновьевъ, князь Голицынъ-Муравлинъ и др., а также и тѣ, кто въ своей общественной дѣятельности имѣлъ за собой заслуги (С. С. Бехтѣевъ, графъ C.Д. Шереметьевъ, Н. А. Хвостовъ, С. Н. Гербель и др.).

Политическое настроеніе этихъ назначенныхъ членовъ во многихъ отношеніяхъ не совпадало съ тѣми принципами и побужденіями, съ которыми я вступалъ въ составъ членовъ Государственнаго Совѣта, и руководствуясь которыми, я рѣшилъ примкнуть къ правой ихъ группѣ.

Въ ея составѣ было немало сановниковъ, членовъ и дореформеннаго Государственнаго Совѣта. Для нихъ новая обстановка ихъ дѣятельности была столь необычной, что трудно было имъ привыкать и приспосабливаться къ новому порядку ихъ службы и положенія. Несомнѣнно, что нѣкоторые изъ нихъ смотрѣли на народное представительство и, въ частности, на низшую законодательную палату, какъ на неизбѣжное зло, явившееся въ результатѣ проявленной въ 1905 году слабости правительства.

Нѣкоторые не могли мириться съ самимъ ходомъ работъ въ Государственной Думѣ съ точки зрѣнія допущенія ряда погрѣшностей редакціоннаго свойства въ законодательномъ матеріалѣ, который передавался затѣмъ на разсмотрѣніе Государственнаго Совѣта. Къ такимъ лицамъ принадлежалъ выдающійся стилистъ устнаго и письменнаго родного слова Александръ Семеновичъ Стишинскій, прошедшій основательную школу „Государственной Канцеляріи”, по праву славившейся образцовой постановкой редакціоннаго изложенія всѣхъ составлявшихся въ ея нѣдрахъ законопроектовъ. Стишинскій являлся въ Государственномъ Совѣтѣ однимъ изъ лучшихъ ораторовъ, ясно, точно и обстоятельно излагавшихъ свои соображенія и выводы по цѣлому ряду государственныхъ вопросовъ или по порученнымъ ему докладамъ отъ комиссій.

Другіе члены Государственнаго Совѣта изъ той же группы, какъ напримѣръ, точный и строгій законникъ Петръ Петровичъ Кобылинскій, тоже не удовлетворялись получавшимся изъ Государственной Думы матеріаломъ, находили его недостаточно обоснованнымъ и обработаннымъ. Въ настроеніи всѣхъ этихъ лицъ чувствовалось нѣкоторое недовѣріе къ новому учрежденію, выражавшееся въ чрезвычайно осмотрительномъ обращеніи съ передававшимися на ихъ разсмотреніе Думскими законопроектами. Въ этомъ отношеніи, между прочимъ, ясно сказывалось расхожденіе означенной группы съ „центромъ”, проявлявшимъ большую уступчивость и компромиссность, ради достиженія возможной согласованности въ работахъ обѣихъ палатъ.

Эти настроенія правыхъ членовъ Государственнаго Совѣта по назначенію внѣшне, въ какой-либо ясно выраженной „реакціонной формѣ”, не выражались, чему немало способствовалъ предсѣдательствовавшій на всѣхъ групповыхъ засѣданіяхъ Дурново, который вносилъ сдерживающій и умѣренный тонъ, допуская лишь дѣловую критику предлагавшихся къ обсужденію законопроектовъ.

Для подобной критики представлялось немало поводовъ, ввиду появленія на законодательномъ рынкѣ Столыпинскихъ многочисленныхъ реформъ.

Я былъ далекъ отъ сановнаго міра, составлявшаго добрую половину правой группы, но по нѣкоторымъ законопроектамъ, подчасъ неосмотрительно реформировавшимъ мѣстный провинціальный укладъ, я вынужденъ бывалъ высказываться такъ же. какъ мнѣ приходилось ранѣе, на засѣданіяхъ „преддумья”, и невольно оказывался солидарнымъ со своими сочленами въ правой группѣ по назначенію.

Въ общемъ, съ перваго же полугодія моего участія въ работахъ Государственнаго Совѣта, я чувствовалъ себя роднѣе и ближе со своими „выборными” коллегами, и въ особенности — съ земскими избранниками.

Одно время я усиленно пропагандировалъ идею образованія особой земской группы, но мысль эта оказалась неосуществимой, и вмѣсто нея, образовалась чисто-дѣловая, безпартійная группировка членовъ Государственнаго Совѣта, т. н. „экономическая”, которая сразу же завоевала себѣ симпатіи. Первоначально она функціонировала подъ предсѣдательствомъ одного изъ ея иниціаторовъ Сергѣя Сергѣевича Бехтѣева, извѣстнаго земскаго дѣятеля, экономиста, создателя Елецкаго элеватора и автора ряда учено-беллетристическихъ трудовъ.

Подъ его предсѣдательствомъ экономическая группа, въ началѣ состоявшая изъ правыхъ, разрабатывала вопросы, имѣвшіе существенное значеніе для экономическаго уклада страны. По нѣкоторымъ изъ нихъ удавалось достигнуть реальныхъ результатовъ, какъ напримѣръ, по вопросамъ финансированія со стороны правительства мелкихъ кредитныхъ учрежденій, расширенія сѣти зернохраниищъ, упорядоченія функціонированія товарныхъ складовъ и др.

Означенная группа стала привлекать вниманіе и другихъ членовъ Государственнаго Совѣта, не только „правыхъ”, но и принадлежавшихъ къ „центру”, лидеръ котораго князь П. Н. Трубецкой, высказалъ пожеланіе принять участіе въ нашихъ работахъ. Мы согласились на подобное, желательное во всѣхъ отношеніяхъ, сотрудничество. Когда Бехтѣевъ отказался, экономическая группа избрала своимъ предсѣдателемъ князя Трубецкого, но послѣдній не сумѣлъ ее удержать на высотѣ чисто дѣловой организаціи, допустивъ въ нашемъ объединеніи проявленія нѣсколько партійнаго характера.

Мало-помалу, экономическая группа распалась, и члены ея распылились по тѣмъ же тремъ основнымъ группамъ — „правыхъ”, „центръ” и „академистовъ”.

Основная работа въ Совѣтѣ сосредотачивалась въ рядѣ особыхъ комиссій избиравшихся на общихъ собраніяхъ и предварительно обсуждавшихъ законопроекты, заслуживавшіе особаго вниманія Совѣта и требовавшіе по своей сложности подготовительной разработки. Годовой государственный бюджетъ проходилъ черезъ особую финансовую комиссію, гдѣ весь смѣтный матеріалъ распредѣлялся между ея членами, являвшимися впослѣдствіи на общихъ собраніяхъ докладчиками — каждый по своему отдѣлу. Разумѣется, финансовая комиссія, избиравшаяся на весь операціонный годъ, имѣла первенствующее значеніе въ дѣятельности Государственнаго Совѣта, являясь регуляторомъ всей жизни государства.

На годовой срокъ избирались также комиссіи законодательныхъ предположеній, личнаго состава и внутренняго распорядка. Помимо этихъ „постоянныхъ”, избирались также и комиссіи временнаго характера, для разсмотрѣнія какого-либо отдѣльнаго законодательнаго акта.

Процедура выборовъ во всѣ эти комиссіи распадалась на двѣ стадіи: сначала избирались кандидаты изъ четырехъ партійныхъ группъ. Имена кандидатовъ вписывались на небольшія печатныя карточки, окрашенныя въ особые для каждой группы цвѣта. Карточки эти разсылались всѣмъ членамъ Государственнаго Совѣта. Затѣмъ члены Государственнаго Совѣта, на общихъ засѣданіяхъ, клали упомянутыя карточки въ баллотировочные ящики, послѣ чего происходилъ ихъ подсчетъ.

Отъ каждой партійной группы попадало въ комиссію число членозъ, пропорціональное ея количественному составу. Внѣ принадлежности къ той или другой партійной группировкѣ, попасть въ комиссію было дѣломъ немыслимымъ, межъ тѣмъ работа этихъ комиссій обычно предопредѣляла судьбу рѣшеній Государственнаго Совѣта. Конечно, изрѣдка, безпартійныя общеизвѣстныя имена, какъ напримѣръ А. Ф. Кони, проводились въ комиссіи тѣми или другими группами, но подобные случаи представляли собой исключенія.

Благодаря моему участію въ „правой” группѣ, въ первое мое трехлѣтіе (1909 - 1912 г.г.) меня почти безпрерывно избирали въ рядъ комиссій, занятія въ которыхъ представляли для меня огромный интересъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, отнимали массу времени и создавали трудное для меня положеніе, ввиду совмѣщенія мною обязанностей члена Государственнаго Совѣта съ должностью Губернскаго Предводителя. Кромѣ этого, въ 1909 - 1911 г.г., я продолжалъ числиться членомъ Совѣта по Дѣламъ Мѣстнаго Хозяйства, гдѣ работа шла своимъ чередомъ.

При моихъ неоднократныхъ перевыборахъ въ Предводители и въ члены Государственнаго Совѣта, я указывалъ дворянству и земству на трудность подобнаго совмѣстительства. Я просилъ меня освободить отъ одной изъ должностей, но всѣ мои доводы ни къ чему не приводили. Съ такимъ ненормальнымъ положеніемъ пришлось мнѣ мириться вплоть до назначенія меня въ 1915 году Министромъ.

Мое первое, очень робкое выступленіе въ Государственномъ Совѣтѣ произошло въ немногочисленной по своему составу комиссіи „по товарнымъ окладамъ”. Ея предсѣдатель — умный и уравновѣшенный членъ Государственнаго Совѣта по назначенію — баронъ Э. Ф. Гэйнингенъ фонъ Гюне былъ привѣтливымъ руководителемъ нашихъ занятій, далекимъ отъ излишней формалистики. Благодаря ему, рамки переданнаго на наше разсмотрѣніе законопроекта раздвинулись и затронули общіе интересы всего сельскохозяйственнаго производства въ странѣ.

Когда выяснилось, что въ понятіе товарныхъ складовъ входятъ также и зернохранилища (элеваторы), я вытребовалъ изъ Бугурусланскаго уѣзднаго земства всѣ данныя по постановкѣ и дѣятельности существовавшихъ въ уѣздѣ зернохранилищъ, которыя зарекомендовали себя съ наилучшей стороны.

Въ этомъ отношеніи Бугурусланское земство, благодаря энергіи и дѣловитости одного изъ своихъ предсѣдателей — Н. Д. Брандта, проявило исключительную иниціативу, покрывъ уѣздъ въ наиболѣе людныхъ его пунктахъ и около желѣзнодорожныхъ станцій сѣтью небольшихъ элеваторовъ американскаго типа. Въ нихъ производилась очистка и осушка зерна, и выдавались варранты.¹ На основаніи бугурусланскаго опыта, я составилъ подробный докладъ и внесъ его въ нашу комиссію, очень имъ заинтересовавшуюся. Вопросъ объ элеваторахъ далъ толчокъ къ образованію „экономической” группы.

Впослѣдствіи въ то же „экономическое” объединеніе мною были представлены соображенія о необходимости развитія сельскихъ кредитныхъ товариществъ. Основаніемъ этого моего доклада послужилъ обширный матеріалъ, любезно предоставленный мнѣ управляющимъ Самарскимъ отдѣленіемъ Государственнаго Банка А. К. Ершовымъ.

Настаивая на желательности устройства въ земледѣльческихъ районахъ Россіи правильно организованной сѣти зернохранилищъ и настойчивой необходимости широкаго развитія доступныхъ всей толщѣ сельскаго населенія кредитныхъ товариществъ, я стоялъ за срочное осуществленіе этихъ мѣропріятій по нижеслѣдующимъ соображеніямъ: разумно раскинутая по всей земледѣльческой странѣ сѣть мелкихъ зернохранилищъ дала бы широкую возможность производителямъ хлѣба сохранить урожай въ наилучшихъ условіяхъ, гарантирующихъ его отъ возможной порчи и убыли, и реализовать его нормально, минуя недобросовѣстныхъ посредниковъ и выжидая выгодное настроеніе рынка.

Помимо этого правильная сѣть элеваторовъ и отборъ зерна при ежегодномъ хлѣбномъ экспортѣ въ среднемъ около милліарда пудовъ, должна была благопріятно отразиться на общей цифрѣ русскаго торговаго международнаго баланса и на хлѣбныхъ сдѣлкахъ, производившихся на міровыхъ хлѣбныхъ биржахъ Лондона, Кенигсберга и др. Такимъ образомъ поднялась бы и кредитоспособность государства.

Мое конкретное предложеніе по данному вопросу сводилось къ тому, чтобы понудить правительство установить наиболѣе подходящій типъ мелкихъ и крупныхъ зернохранилищъ и приступить, въ возможно близкомъ будущемъ, къ осуществленію этой важной для хлѣбнаго хозяйства Россіи мѣры, при содѣйствіи всѣхъ наличныхъ въ странѣ земствъ.

Предложеніе мое встрѣтило горячую поддержку не только со стороны комиссіи и „экономическаго” объединенія, но и многихъ членовъ Государственнаго Совѣта. Заговорила о немъ и пресса. Въ самомъ Министерствѣ Финансовъ стало проявляться нѣкоторое „движеніе воды”. Но не въ мѣру осторожный рутинеръ В. Н. Коковцовъ, добросовѣстный хранитель денежной казны, все свелъ къ постройкѣ въ 3 — 4 крупныхъ губернскихъ центрахъ (между прочимъ — въ г. Самарѣ) огромныхъ, дорого стоившихъ элеваторовъ. Эти грандиозный зданія, украшенныя государственными гербами, никакой пользы для отдаленнаго отъ города крестьянскаго люда не приносили. Этимъ все и ограничилось...

Что касается развитія въ деревнѣ кредитныхъ операцій, то мое близкое знакомство съ ихъ дѣятельностью въ Самарской губерніи убѣдило меня въ приносимой ими большой пользѣ мѣстному населенію.

Это избавляло крестьянъ отъ гнета мѣстныхъ ростовщиковъ-„кулаковъ”. Я употребляю это слово въ прежнемъ его понятіи, когда „кулакъ” дѣйствительно выжималъ своимъ безпощаднымъ кулакомъ всѣ соки изъ деревенской бѣдноты.

И уставъ кредитныхъ товариществъ и финансированіе ихъ были тоже поставлены раціонально, безъ оттѣнка благотворительности свыше, разсчитывая лишь на собственное умѣнье правильно вести дѣло. Въ нашей губерніи кредитныя товарищества изъ года въ годъ все глубже пускали прочные корни, пріучая крестьянъ къ индивидуальной отвѣтственности, порядку и общественной дисциплинѣ.

Убѣжденнымъ сторонникомъ необходимости всяческаго содѣйствія со стороны правительства распространенію по лицу всей деревенской Россіи кредитныхъ товариществъ являлся также управляющій Самарскимъ отдѣленіемъ Государственнаго Банка, умный и чуткій ко всякой здоровой общественности А.К.Ершовъ. Немало онъ въ свое время возмущался тѣмъ отрицательнымъ отношеніемъ, которое проявлялъ Петербургъ къ дѣлу финансированія и размноженія упомянутыхъ кредитныхъ учрежденій, причемъ основной причиной подобнаго отношенія служила не оцѣнка по существу дѣятельности этихъ учрежденій, а предвзятый недовѣрчивый взглядъ столичныхъ бюрократическихъ верховъ на наемный персоналъ, потребный для веденія въ деревняхъ всей счетоводственной части въ кредитныхъ товариществахъ. Высказывались опасенія, что въ составъ подобныхъ служащихъ смогутъ проникнуть нежелательные въ политическомъ отношеніи элементы, губительнымъ образомъ вліяющіе на деревенскія настроенія. На это приходилось лишь опасливымъ верхамъ совѣтовать одно — сорганизовать надлежащимъ образомъ особую правительственную, со стороны Государственнаго Банка, инспекцію, которая одновременно съ общимъ контролемъ надъ дѣятельностью финансируемыхъ имъ кредитныхъ учрежденій принимала бы соотвѣтствующія мѣры къ недопущенію въ ихъ состазъ вредныхъ для государственнаго покоя элементовъ.

Еще въ самомъ началѣ нашего „экономическаго” объединенія въ Государственномъ Совѣтѣ удалось достигнуть нѣкотораго реальнаго результата въ дѣлѣ болѣе широкаго финансированія кредитныхъ товариществъ. Особо делегированная по этому поводу отъ имени экономической группы депутація въ лицѣ С. С. Бехтѣева, В. И. Карпова и меня, какъ докладчика, была любезно принята Управляющимъ Государственнымъ Банкомъ Сергѣемъ Ивановичемъ Тимащевымъ, человѣкомъ умнымъ и прогрессивно-настроеннымъ. Онъ охотно пошелъ навстрѣчу этой необходимой государственной мѣрѣ. Благодаря ему, былъ отпущенъ на кредитныя товарищества дополнительный кредитъ — 8 милліоновъ рублей.

Со временемъ Министерство Финансовъ перемѣнило свой осторожно-опасливый взглядъ на болѣе широкій и разумногосударственный; въ результатѣ, число кредитныхъ товариществъ изъ года въ годъ стало увеличиваться съ неимовѣрной быстротой, распространяясь даже на самыя отдаленныя деревни. Это, совмѣстно съ меліоративной дѣятельностью земствъ, очень способствовало улучшенію крестьянскаго хозяйства.

Занятія въ нѣкоторыхъ комиссіяхъ, въ которыхъ приходилось мнѣ участвовать, временами носили столь напряженный характеръ, что прерывать ихъ, хотя бы на краткое время, не представлялось возможности. Особенно памятны для меня занятія въ двухъ комиссіяхъ — „земельной” и „судебной”. Та и другая по своему многочисленному составу превосходили всѣ комиссіи, когда-либо существовавшія въ Государственномъ Совѣтѣ. Въ первую было избрано до 60 человѣкъ, а на ея первоначальныя засѣданія, когда обсуждались общія принципіальныя положенія законопроекта, слушать приходилъ чуть ли не весь Государственный Совѣтъ. Предсѣдателемъ комиссіи былъ избранъ князь П. Н. Трубецкой, руководившій ходомъ занятій мягко, но расплывчато.

Сначала комиссія приступила къ преніямъ по общему вопросу предложенной Столыпинымъ реформы крестьянскаго землепользованія. Чтобы дать понятіе, какъ затянулись эти общія пренія, укажу, что по записи пожелавшихъ высказаться членовъ комиссіи, среди которыхъ я значился по порядку двадцатымъ, очередь говорить дошла до меня лишь черезъ полтора мѣсяца, несмотря на то, что засѣданія комиссіи происходили не менѣе двухъ разъ въ недѣлю.

Бывшій Министръ Земледѣлія, Алексѣй Сергѣевичъ Ермоловъ, одинъ занялъ своей безконечной рѣчью почти полныхъ два засѣданія. Этотъ широко образованный, чрезвычайно добрый человѣкъ напоминалъ скорѣе профессора какихъ-либо агрикультурныхъ наукъ, чѣмъ государственнаго дѣятеля-практика. Его выступленія отличались излишней отвлеченностью и крайне длительнымъ изложеніемъ.

Со стороны правыхъ однимъ изъ первыхъ говорилъ, съ трудомъ подыскивая и произнося слова, почтенный, душевномилый, но нудный въ своихъ выступленіяхъ, Александръ Алексѣевичъ Нарышкинъ, съ большими, карими, привѣтливыми глазами и выдающимся толстымъ носомъ, какъ бы созданнымъ Творцомъ, чтобы воспринимать частыя „понюшки” нюхательнаго табаку изъ старинной золотой табакерки, которую Александръ Алексѣевичъ все время вертѣлъ въ своихъ сухихъ старческихъ пальцахъ. Нарышкинъ отличался рѣдкимъ хладнокровіемъ и невозмутимостью. Однажды, на одномъ изъ совѣщаній обще-дворянскаго съѣзда горячій В. I. Гурко сталъ неистово нападать на Александра Алексѣевича. Не встрѣчая съ его стороны возраженій, онъ себя все сильнѣе взвинчивалъ и дошелъ въ своемъ словоизверженіи до послѣдней степени кипѣнія. Потомъ замолкъ, вопросительно уставившись сроими воспаленными глазами и всей своей взъерошенной фигурой на совершенно безучастно сидѣвшаго противъ него за столомъ Нарышкина, который время отъ времени втягивалъ въ свой объемистый носъ ароматный табачекъ. Произошла пауза. Всѣ ждали отъ медлительнаго Нарышкина колкой отпозѣди, на что остроумный старикъ бывалъ иногда гораздъ. Вмѣсто этого, поигрывая своей любимой табакеркой, съ застывшимъ спокойнымъ лицомъ, Нарышкинъ, еле цѣдя сквозь зубы, проговорилъ въ назидательномъ токѣ: „Милый мой Владиміръ Іосифовичъ! А я вѣдь Васъ помню еще въ такомъ возрастѣ, когда Вы подъ столомъ моимъ бѣгали!”... Гурко вскочилъ и убѣжалъ, а Нарышкинъ, покачавъ головой, промолвилъ ему вслѣдъ: „Горячій юноша!...

Съ большимъ подъемомъ выступалъ присяжный ораторъ „правыхъ” А. С. Стишинскій. Пространно и отвлеченно, въ формѣ подлинныхъ лекцій, излагали свои мысли профессора: грузный Ковалевскій, мрачный Мануйловъ и нервный Озеровъ. Какъ всегда интересно говорилъ Анатолій Ѳедоровичъ Кони, съ которымъ мнѣ на засѣданіяхъ земельной комиссіи пришлось ближе познакомиться. Привѣтливый и общительный, Анатолій Ѳедоровичъ поражалъ удивительной чуткостью и одухотворенностью. Вь его немощномъ тѣлѣ съ исключительной силой проявлялся бодрый и свѣтлый духъ.

Центральной фигурой, окруженный почетомъ и уваженіемъ, являлся въ земельной комиссіи участникъ работъ по освобожденію крестьянъ въ 60-хъ годахъ, маститый, согбенный старецъ съ пышной серебристой шевелюрой и сѣдыми баками, обрамлявшими бритое умное лицо — Петръ Петровичъ Семеновъ Тянь-Шаньскій. Онъ открылъ общія пренія заявленіемъ, сказаннымъ имъ съ удивительнымъ для его преклонныхъ лѣтъ подъемомъ и ясной дикціей. На блѣдномъ выразительномъ лицѣ свѣтились небольшіе каріе, по юному сверкающіе глаза.

Петръ Петровичъ чрезвычайно красочно обрисовалъ всю исторію образованія крестьянскаго землепользованія, какъ участникъ законодательнаго творчества эпохи Александра II. Привѣтствуя Столыпинскую реформу, онъ назвалъ ее вѣнцомъ заложеннаго почти полъ вѣка тому назадъ великаго историческаго зданія.. Поднявъ свои старческія трясущіеся руки, дрогнувшимъ голосомъ, со слезами на глазахъ, маститый ветеранъ великой освободительной реформы закончилъ свою рѣчь трогательными словами: „Доживъ до счастливаго момента, когда на Руси крестьянское землепользованіе вводится, наконецъ, въ должное и предуказанное ему еще въ прошлыхъ комитетскихъ нашихъ работахъ русло, я могу лишь сказать: Нынѣ отпущаеши раба твоего съ миромъ!”... Восьмидесятилѣтній старикъ опустился въ свое кресло. Въ залѣ воцарилась сначала почтительная тишина, затѣмъ со всѣхъ сторонъ раздались шумныя и горячія привѣтствія.

Споры въ земельной комиссіи происходили не по существу Столыпинской реформы, которую всѣ признавали необходимой, какъ послѣдовательное завершеніе крестьянской освободительной реформы, но лишь о способахъ ея проведенія. Столыпинъ предлагалъ измѣнить крестьянское землепользованіе, раскрѣпостивъ надѣльныхъ собственниковъ отъ общинной кабалы, превративъ ихъ въ хозяевъ-собственниковъ, и сдѣлать это путемъ рѣшительныхъ принудительныхъ мѣръ. Онъ встрѣтилъ широкое сочувствіе общества, прессы и большинства Государственной Думы. Всѣ сознавали тогда своевременность подобной аграрной политики правительства, и въ Столыпинскомъ тонѣ приказа усматривали вѣрный залогъ успѣха для быстраго поворота всего крестьянскаго сельскохозяйственнаго уклада на путь цвѣтущаго благополучія.

А на способъ проведенія на практикѣ упомянутой аграрной реформы многіе изъ болѣе осторожныхъ аграрныхъ политиковъ смотрѣли иначе. Они сознавали ея своевременность и необходимость, но полагали, что всякая крутая, да еще принудительная ломка крестьянскаго хозяйства и быта, — представляется съ точки зрѣнія общаго экономическаго порядка и государственной пользы — безусловно нежелательной. Противники „Столыпинскаго” способа дѣйствій предлагали провести сложное по своей обстановкѣ и огромное по своимъ послѣдствіямъ дѣло раскрѣпощенія общиннаго землепользованія — не „наказомъ”, а „показомъ”, иначе говоря не путемъ принудительныхъ приказовъ, а предоставленіемъ разумныхъ льготныхъ и поощрительныхъ мѣръ содѣйствовать постепенному переходу крестьянъ-общинниковъ къ личному землепользованію.

Къ группѣ „постепеновцевъ”, рѣшительно возстававшихъ противъ Столыпинской „принудительности”, принадлежалъ и я по ряду соображеній, основанныхъ на всемъ моемъ прошломъ служебно-житейскомъ опытѣ.

Столыпинъ, съ присущимъ ему темпераментомъ, горячо отстаивалъ занятую имъ позицію, совершенно неправильно приписывая своимъ оппонентамъ несочувствіе самой сущности задуманной имъ реформы. Нашъ совѣтъ — дѣйствовать не „наказомъ”, а „показомъ”, Петръ Аркадьевичъ принималъ за полнѣйшій съ нашей стороны отказъ поддержать по существу внесенный имъ законопроектъ.

Затянувшіяся по общему вопросу пренія не обошлись безъ довольно таки смѣхотворнаго курьеза. Однимъ изъ предпослѣднихъ ораторовъ записался членъ Государственнаго Совѣта по выборамъ отъ пензенскаго земства, Владиміръ Александровичъ Бутлеровъ. Владѣлецъ обширныхъ помѣстій и лѣсовъ, славившійся своимъ образцовымъ хозяйствомъ и унаслѣдовавшій отъ своего отца, ученаго химика, страсть къ пчеловодству, Владиміръ Александровичъ отличался невозмутимостью, молчаливостью и философски спокойнымъ отношеніемъ къ окружающему его міру. Въ земельной комиссіи уже не менѣе двухъ мѣсяцевъ продолжалось словоговореніе о томъ, какъ проводить въ странѣ земельную реформу. Всѣ устали. Мягкотѣлый и нерѣшительный князь Трубецкой все тянулъ эти засѣданія. Оставалось еще человѣкъ пять — шесть желавшихъ говорить. Настроеніе становилось довольно кислое, у многихъ нервное. Стала проявляться раздражительность. И вотъ, при подобной обстановкѣ, Трубецкой открываетъ чуть ли не двадцатое по счету засѣданіе и устало объявляетъ: „слово принадлежитъ Владиміру Александровичу Бутлерову”. Послѣдній сидѣлъ рядомъ со мною. Послѣ обращенія къ нему предсѣдателя, онъ продолжалъ невозмутимо сидѣть и, уставившись куда-то въ пространство своими невинно-голубыми глазами, молчалъ. Трубецкой снова повторилъ свое къ нему обращеніе. Владиміръ Александровичъ сидитъ все въ той же застывшей позѣ, что-то, видимо, обдумываетъ... Послышались громкіе голоса: „Владиміръ Александровичъ! Вамъ говорить!” Бутлеровъ, какъ бы очнувшись отъ кратковременнаго летаргическаго сна, обычнымъ своимъ невозмутимымъ голосомъ заявляетъ:

— Да что, господа, мнѣ говорить?! Все сказано и пересказано. Сижу я и думаю: собрались господа въ столицѣ и занимаются безконечными словопреніями, а мужички продолжаютъ нести на своихъ плечахъ все то же тяжкое общинное бремя, которое давно бы слѣдовало съ нихъ снять!... По моему мнѣнію — настало время прекратить наши безцѣльные споры и скорѣе приступить къ настоящему дѣлу... Наши занятія напоминаютъ мнѣ средневѣковые безконечные ученые диспуты по поводу того, — тутъ Бутлеровъ сдѣлалъ паузу и, обведя своими дѣтскими глазами присутствовавшихъ, отчетливо досказалъ, — былъ ли у Адама пупъ или нѣтъ?

Съ этими словами Владиміръ Александровичъ замолкъ. Въ комиссіи наступила мертвая тишина. У сидѣвшихъ членовъ былъ видъ такой — какъ будто всѣ они чѣмъ-то поперхнулись... Прошло мгновенье, и залъ огласился всеобщимъ неудержимымъ хохотомъ. Всѣ, безъ всякаго предсѣдательскаго объявленія о перерывѣ, повскакали со своихъ мѣстъ, другъ съ Другомъ сходились, какъ школьники хлопали другъ друга по плечу и хохотали до слезъ, до упада... Бутлеровъ же продолжалъ сидѣть неподвижно, потомъ обернулся ко мнѣ и промолвилъ:

— Надъ чѣмъ смѣются?! вѣдь надъ самими собой!.. А мнѣ такъ плакать впору! Удивительна психологія людей!

Послѣ происшедшаго инцидента, настроеніе комиссіи сразу измѣнилось. Начать съ того, что по возобновленіи занятій послѣ „Бутлеровскаго перерыва” всѣ оставшіеся ораторы отъ слова отказались, и присутствовавшіе потребовали отъ Трубецкого перехода къ баллотировочной завершительной стадіи затянувшихся занятій! „Довольно! Договорились до Адама!”

Въ концѣ концовъ, Столыпинская редакція была до нѣкоторой степени смягчена и принята на общемъ собраніи.

Не могу также не вспомнить ходъ работъ въ другой, тоже многочисленной, комиссіи, т. н. „судебной”, принявшей къ своему разсмотрѣнію законопроектъ, переданный изъ Государственной Думы. Докладчикомъ по нему въ комиссіи выступалъ Министръ Юстиціи Иванъ Григорьевичъ Щегловитовъ.

Будучи несомнѣнно умнымъ, знающимъ юристомъ и талантливымъ ораторомъ, Щегловитовъ выказалъ впослѣдствіи партійную нетерпимость и личную пристрастность, неблагопріятно отозвавшіяся на его популярности.

Внесенный и доложенный имъ законопроектъ затрагивалъ вопросъ о Волостномъ Судѣ, который реформой Столыпинскаго правительства совершенно исключался изъ намѣченной схемы единаго и однообразнаго судебнаго государственнаго аппарата. Государственная Дума съ этимъ согласилась.

По этому поводу въ нашей судебной комиссіи возникли ожесточенныя принципіальныя пренія, въ которыхъ пришлось и мнѣ принять участіе наряду съ моими единомышленниками, отстаивавшими жизненную необходимость сохраненія близкаго и понятнаго для крестьянъ суда, требовавшаго не отмѣны, а лишь его дальнѣйшаго упорядоченія. Въ комиссіи указывали, что пора, наконецъ, руководящему государственному центру прекратить расшатывающую политику прежнихъ лѣтъ, когда въ деревнѣ производилась безпрестанная ломка ея хозяйственно-правового уклада, въ зависимости отъ тѣхъ или другихъ временныхъ господствовавшихъ настроеній правящихъ верховъ. Такъ, послѣ мировыхъ посредниковъ былъ установленъ мировой институтъ и крестьянскія административныя присутствія, оказавшіяся въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ неудовлетворительными. Вмѣсто ихъ упорядоченія, все уничтожается и замѣняется Земскими Начальниками, причемъ вводится въ расширенномъ видѣ волостная судебная инстанція, которая имѣла всѣ данныя для проявленія своей полезной дѣятельности и жизнеспособности. Но наступило опять-таки новое вѣяніе и въ результатѣ — вмѣсто усовершенствованія въ соотвѣтствіи съ тѣми или другими его положительными и отрицательными качествами, институтъ волостного суда полностью уничтожается. Само собой мы всѣ — сторонники его сохраненія, отнюдь не отстаивали волостного суда во всей его неприкосновенности и признавали необходимость существенныхъ его измѣненій, подсказанныхъ самой жизнью и судебной практикой.

На засѣданіяхъ судебной комиссіи все время присутствовали Щегловитовъ, какъ докладчикъ и Столыпинъ, какъ глава правительства. Всѣмъ участникамъ комиссіонныхъ занятій казалось довольно страннымъ поведеніе Премьера, ни разу не выступившаго по принципіальному вопросу о сохраненіи Волостного Суда и предоставлявшаго всю тяжесть защиты правительственнаго законопроекта одному Министру Юстиціи. Вскорѣ, впрочемъ, выяснилась причина Столыпинскаго молчанія. Насталъ моментъ, когда Петру Аркадьевичу, ввиду непосредственно къ нему лично обращеннаго запроса нѣкоторыхъ участниковъ комиссіи, необходимо было гласно высказаться по поводу возникшаго спорнаго вопроса.

Kо всеобщему изумленію, и явному неудовольствію докладчика, Столыпинъ высказался, какъ идейный сторонникъ сохраненія института Волостного Суда. Въ комиссіи произошло немалое замѣшательство, а мы не скрывали нашего торжества.

Возвращаясь послѣ этого памятнаго засѣданія вмѣстѣ съ А. Б. Нейдгардтомъ, я отъ него узналъ причину неожиданнаго для всѣхъ противоправительственнаго выступленія Столыпина. Оказалось, что Петръ Аркадьевичъ, еще на засѣданіяхъ Совѣта Министровъ, все время высказывался за желательность сохраненія Волостного Суда, но остался въ меньшинствѣ. Вотъ почему въ комиссіи онъ молчалъ, какъ премьеръ, а когда его спросили о его личныхъ взглядахъ, онъ повторилъ то, что говорилъ на засѣданіи Совѣта Министровъ.

Комиссія, а за ней и общее собраніе Государственнаго Совѣта высказались за сохраненіе Волостного Суда. Между обѣими законодательными палатами произошло коренное расхожденіе, въ силу чего законопроектъ залежался въ разныхъ согласительныхъ и иныхъ предварительныхъ инстанціяхъ, пока, въ концѣ концовъ, государственная жизнь страны не была вовлечена въ общій безудержный революціонный водоворотъ 1917 года.

1

Накладныя на сданное зерно, которыя давали возможность получать подъ него кредитъ.