Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

130

Учрежденіе, въ которомъ мнѣ предстояло принимать участіе и которое приковывало острое вниманіе всей страны, мечтавшей отплатить за обидныя для отечественнаго самолюбія пораженія, — именовалось „Верховная Слѣдственная Комиссія для всесторонняго разслѣдованія обстоятельствъ, послужившихъ причиной несвоевременнаго и недостаточнаго пополненія запасовъ военнаго снаряженія”.

Составъ Комиссіи включалъ въ себѣ слѣдующихъ лицъ: Предсѣдатель — инженеръ-генералъ, членъ Государственнаго Совѣта Петровъ, члены — Товарищъ Предсѣдателя Государственнаго Совѣта Голубевъ; генералъ-адъютантъ членъ Государственнаго Совѣта Пантелѣевъ; сенаторъ Посниковъ; товарищъ предсѣдателя Государственной Думы Варунъ-Секретъ; членъ Государственной Думы графъ Владиміръ Алексѣевичъ Бобринскій и я, какъ выборный членъ Государственнаго Совѣта.

Коллегія, не считая Предсѣдателя, состояла изъ трехъ членовъ, принадлежавшихъ къ чиновному классу и троихъ, представлявшихъ собою общественный элементъ.. Генералъ-адъютантъ Пантелѣевъ являлся замѣстителемъ главы военнаго вѣдомства, а сенаторъ Посниковъ участвовалъ въ Комиссіи въ качествѣ представителя Министра Юстиціи.

Все дѣлопроизводство Комиссіи было сосредоточено въ особо образованной при ней многолюдной канцеляріи, во главѣ которой стоялъ Статсъ-Секретарь Государственнаго Совѣта Николай Ѳедоровичъ Дерюжинскій, имѣвшій своимъ ближайшимъ помощникомъ чиновника Государственной Канцеляріи Кизилбаша.

Помимо этого, въ зависимости отъ хода слѣдственнаго производства, въ распоряженіи каждаго изъ членовъ Верховной Комиссіи имѣлись особо прикомандированные секретари и спеціалисты, знакомые съ разнородными отраслями воинскаго снабженія. Все, что было въ этой области наиболѣе работоспособнаго, толковаго и энергичнаго, правительство предоставило къ услугамъ Верховной Комиссіи. Весь штатъ военно-слѣдственнаго персонала и прокурорскаго надзора, тоже являлся ближайшимъ сотрудникомъ упомянутаго учрежденія.

Засѣданія Верховной Комиссіи происходили въ одной изъ боковыхъ залъ Маріинскаго Дворца. Въ распоряженіе каждаго изъ ея членовъ для производства дознаній и допросовъ отводились въ томъ же зданіи отдѣльныя помѣщенія. Записи словесныхъ показаній велись особо прикомандированными для этого стенографистками, служившими въ Государственной Канцеляріи.

Предсѣдатель Комиссіи, генералъ Н. П. Петровъ, будучи весьма преклонныхъ лѣтъ, имѣлъ репутацію знающаго инженера и разсудительнаго военнаго сановника. Онъ держалъ себя чрезвычайно замкнуто и, состоя въ „центрѣ” Государственнаго Совѣта, принималъ участіе лишь въ комиссіонныхъ работахъ. Въ мою бытность въ Государственномъ Совѣтѣ, онъ на общихъ засѣданіяхъ не выступалъ.

Занятіями Верховной Слѣдственной Комиссіи Петровъ руководилъ болѣе чѣмъ сдержанно и осторожно, не проявляя ни творческаго интереса къ порученному ему дѣлу, ни той предсѣдательской иниціативы, которая всякой коллегіальной работѣ придаетъ необходимый подъемъ и полезную планомѣрность.

Заявленія по животрепещущему и злободневному вопросу того или другого члена Комиссіи встрѣчали обычно у предсѣдательствовавшаго Петрова или полное равнодушіе, или явное намѣреніе какъ-либо обойти остроту его разрѣшенія. Вспоминается мѣткая характеристика личности нашего предсѣдателя, которую однажды въ разговорѣ со мною далъ почтенный и остроумный Анатолій Федоровичъ Кони: „Генералъ Петровъ принадлежитъ къ тѣмъ „теплымъ” людямъ, о которыхъ сказано въ Апокалипсисѣ”... И дѣйствительно, въ нашей общей работѣ, за каждымъ шагомъ которой зорко слѣдила вся Россія, генералъ Петровъ былъ ни „холоденъ”, ни „горячъ”; онъ былъ именно „теплымъ” руководителемъ занятій Верховной Комиссіи и вносилъ въ нихъ струю того вреднаго для всякаго государственнаго дѣла „равнодушія”, о которомъ мнѣ говорилъ генералъ О. О. Палицынъ, какъ объ основной причинѣ непорядковъ и неудачъ высшаго россійскаго управленія.

Необходимо впрочемъ оговориться, что подобная „теплота” у Петрова проявлялась лишь въ отношеніи къ самой сущности того исключительно отвѣтственнаго и многосторонняго дѣла, которое входило въ компетенцію Верховной Слѣдственной Комиссіи, а не въ веденіи имъ нашихъ засѣданій, которыя онъ проводилъ въ чрезвычайно рѣзкой и нетерпимой формѣ въ тѣхъ случаяхъ, когда, по его мнѣнію, пренія принимали нежелательный характеръ... Онъ сообразовался не съ сущностью заданій Комиссіи, а скорѣе съ извѣстными одному Петрову или его закулисному, невѣдомому для насъ, вдохновителю, особыми цѣлями... На заявленіе нѣсколькихъ членовъ комиссіи о желательности предварительно намѣтить общій планъ и составить наказъ, точнѣе опредѣляющій права и обязанности какъ самаго учрежденія, такъ и его исполнителей, — генералъ Петровъ упорно отъ подобнаго предложенія уклонялся. Сначала откладывалъ, спустя два мѣсяца заявилъ, что установленіе наказа, въ виду того, что многія слѣдственныя дѣла уже закончились, — не представляется необходимымъ. Вся многосложная и исключительная по своей отвѣтственности работа носила характеръ крайне сбивчивый, расплывчатый, до извѣстной степени произвольный, чему, главнымъ образомъ способствовалъ самъ предсѣдатель, дѣйствовавшій во всемъ „безнаказно” и поэтому — совершенно безнаказанно. Особенной хаотичностью отличались первыя засѣданія нашей комиссіи, на которыхъ каждый изъ насъ приглашался высказываться по вопросу общихъ заданій предстоявшихъ работъ. Генералъ Петровъ всячески запутывалъ наши пренія и обсужденія, проявляя явную тенденцію по возможности сокращать масштабъ слѣдственныхъ дознаній и направлять послѣднія въ сторону компромиссно-снисходительныхъ заключеній.

Опрашивая множество воинскихъ чиновъ и знакомясь съ обстановкой боевой фронтовой жизни, я натолкнулся на „обстоятельство”, являвшееся одной изъ основныхъ причинъ „несвоевременнаго” и „неполнаго” воинскаго снаряженія нашихъ дѣйствующихъ армій и заключавшееся въ вопіющихъ непорядкахъ въ нашемъ транспортномъ дѣлѣ. Я счелъ своимъ долгомъ довести объ этомъ до свѣдѣнія Верховной Комиссіи, большинство членовъ которой пришло къ убѣжденію о необходимости возбудить спеціальное слѣдственное производство по этому поводу. Но генералъ Петровъ наотрѣзъ отказался согласиться съ подобнымъ мнѣніемъ, почему-то сочтя, что транспортные непорядки не входятъ въ нашу компетенцію. Въ такомъ же духѣ дѣлалъ онъ мнѣ неоднократныя предостереженія по поводу обслѣдованія мною дѣятельности Царицынскаго завода, рекомендуя вести слѣдственное производство въ отношеніи заготовленія на упомянутомъ заводѣ пушекъ и снарядовъ лишь для полевой артиллеріи, и запрещая затрагивать снаряженіе Морского Вѣдомства. Всѣ эти замѣчанія, оговорки, предупрежденія и прочія проявленія предсѣдательской своей власти Петровъ обычно выражалъ въ несдержанной, а подчасъ, довольно рѣзкой формѣ, къ которой трудно было привыкнуть и на которую невольно приходилось реагировать въ столь же непримиримомъ тонѣ.

Съ первыхъ же засѣданій мы — трое „общественниковъ” (Варунъ-Секретъ, графъ Бобринскій и я) образовали тѣсно сплоченное ядро. Петрову нелегко было съ нами ладить, и во многихъ случаяхъ ему приходилось уступать. Особенно послѣ того, какъ на нашу сторону удалось привлечь сенатора Посникова. Въ общемъ ходѣ работъ Петровъ вынужденъ былъ считаться съ мнѣніемъ большинства членовъ Комиссіи — тѣмъ болѣе, что за результатомъ нашихъ занятій общество слѣдило съ неослабнымъ вниманіемъ и особымъ интересомъ.

Ближайшимъ сотрудникомъ генерала Петрова по веденію комиссіонныхъ засѣданій являлся товарищъ предсѣдателя Государственнаго Совѣта Ив. Як. Голубевъ. Сдержанный, но обстоятельный и разсудительный, Иванъ Яковлевичъ служилъ своего рода регуляторомъ общей нашей работы, принимавшей иногда, не безъ вины предсѣдателя, безпорядочный характеръ. Но Голубевъ замѣтно остерегался высказывать свои заключенія въ опредѣленно-категорической формѣ, въ большинствѣ случаевъ предпочитая обходить острые вопросы, связанные съ обвиненіями персональнаго характера и склоняясь обычно на путь компромиссныхъ рѣшеній.

Представитель Военнаго Вѣдомства Генералъ-Адъютантъ А.И. Пантелѣевъ держалъ себя на нашихъ совмѣстныхъ занятіяхъ исключительно замкнуто и обособленно, замѣтно сторонясь „общественниковъ” и скептически относясь ко всѣмъ даннымъ, которыя компрометировали Военное Вѣдомство. Когда же нашему блоку, благодаря присоединенію къ намъ сенатора Посникова, удалось выдвинуть на очередь вопросъ о неотложной необходимости возбудить слѣдственное дознаніе по поводу дѣйствій бывшаго Военнаго Министра В. А. Сухомлинова, генералъ Пантелѣевъ, горячо ратовавшій противъ этого, демонстративно прекратилъ свои посѣщенія засѣданій Верховной Слѣдственной Комиссіи.

Что касается сенатора Посникова, то это былъ заслуженный судебный чинъ весьма преклонныхъ лѣтъ, тихій, скромный, глубоко-порядочный человѣкъ, имѣвшій гражданское мужество, подъ вліяніемъ убѣдительныхъ уговоровъ „общественниковъ”, круто измѣнить свое первоначальное отношеніе къ Сухомлиновскому дѣлу. Благодаря его переходу въ нашъ лагерь и при его же ближайшемъ содѣйствіи, было немедленно приступлено къ производству обстоятельнаго разслѣдованія дѣятельности Сухомлинова, какъ бывшаго Военнаго Министра, въ связи съ имѣвшимися данными о развитіи при немъ шпіонской организаціи.

Иниціаторомъ, возбудившимъ этотъ вопросъ, былъ членъ Государственной Думы графъ Владиміръ Алексѣевичъ Бобринскій — человѣкъ искренній и честный, но чрезвычайно пылкій и не всегда уравновѣшенный.

Выступивъ на одномъ изъ начальныхъ нашихъ засѣданій съ горячей и рѣзкой рѣчью, наведшей панику на степенныхъ нашихъ сочленовъ изъ высшаго чиновнаго міра, графъ Владиміръ Алексѣевичъ настаивалъ на томъ, что Верховная Слѣдственная Комиссія должна откликнуться на наболѣвшій злободневный вопросъ, глубочайшимъ образомъ волновавшій всѣ слои русскаго общества и касавшійся дѣйствій бывшаго Военнаго Министра Сухомлинова. По циркулировавшимъ настойчивымъ слухамъ онъ былъ замѣшанъ въ содѣйствіи шпіонскимъ организаціямъ, которыя были одной изъ причинъ роковыхъ пораженій русскихъ армій на Галиційскомъ и Польскомъ фронтахъ.

Графъ Бобринскій не былъ „теплымъ”, онъ отличался беззавѣтной „горячностью”, которая не позволяла ему относиться къ работѣ съ размѣреннымъ „равнодушіемъ”, а заставляла его отдаваться ей со всѣмъ пыломъ его отзывчивой и искренней души...

Съ самаго начала войны онъ вступилъ въ ряды гусаръ добровольцемъ, воочію увидалъ и испыталъ лично на себѣ всѣ вопіющіе недостатки боевыхъ распорядковъ и недочеты воинскаго снаряженія. Онъ оставилъ фронтъ и появился въ стѣнахъ Таврическаго Дворца, гдѣ со свойственной ему горячностью началъ всѣхъ и вся призывать на помощь родной арміи.

Разразившаяся скандальная „Мясоѣдовская” шпіонская исторія, заставившая широкіе общественные и законодательные круги заговорить о подозрительномъ поведеніи бывшаго Военнаго Министра Сухомлинова, подлила масла въ огонь и усилила народное недовольство. Графъ В. А. Бобринскій былъ совершенно правъ, настаивая передъ Верховной Слѣдственной Комиссіей на скорѣйшемъ раскрытіи закулисной дѣятельности шпіонскихъ организацій, по слухамъ, близко стоявшихъ къ семейному очагу Сухомлинова.

Предсѣдатель Комиссіи Петровъ хотѣлъ было уклониться отъ возбужденія этого вопроса, но встрѣтилъ столь горячую отповѣдь со стороны графа Бобринскаго, поддержаннаго Baрунъ-Секретомъ и мною, что пришлось, волей-неволей, поставить Сухомлиновское дѣло на очередь ближайшаго разсмотрѣнія и обсужденія.

Вспоминается мнѣ, какъ графъ Владиміръ Алексѣевичъ, послѣ высказаннаго генераломъ Петровымъ сомнѣнія въ возможности для Комиссіи разсматривать Сухомлиновское дѣло, вспылилъ, вскочилъ, бросилъ на столъ неизмѣнную свою спутницу — насквозь прокопченую трубку и, закинувъ кверху свою коротко остриженную густоволосую голову, на все зало засѣданія громовымъ голосомъ прокричалъ: „Довольно съ насъ этихъ замалчиваній!... Дольше терпѣть мы отказываемся! Русскіе люди требуютъ правды! Многомилліонная молва называетъ Сухомлинова предателемъ и главнымъ виновникомъ всѣхъ нашихъ боевыхъ неудачъ... Игнорировать это преступно! Мы обязаны въ первую голову заняться этимъ дѣломъ, выяснивъ его во всемъ его объемѣ и во всей его безпощадной правдѣ. На насъ съ надеждой смотритъ вся страна! Преисполненное гнѣвомъ общество ожидаетъ, что наша работа приведетъ къ раскрытію преступныхъ дѣяній и къ должному наказанію виновныхъ... Если мы тотчасъ же не приступимъ къ разоблаченію всей Мясоѣдовщины и Сухомлиновщины, — я немедленно выхожу изъ состава Верховной Слѣдственной Комиссіи и всенародно оповѣщу о причинѣ моего ухода!”...

Графа Бобринскаго горячо поддержалъ Варунъ-Секретъ» принадлежавшій къ умѣренно-правой фракціи „Октябристовъ” и зарекомендовавшій себя въ дѣловыхъ общественныхъ и законодательныхъ сферахъ въ качествѣ серьезнаго, вдумчиваго и толковаго политическаго работника. Въ противоположность графу В. Бобринскому, онъ велъ себя обычно сдержанно и выступалъ въ спокойно-разсудительномъ тонѣ. Его мнѣнія и доводы отличались строгой обдуманностью и вѣской доказательностью. Такъ же, какъ Бобринскій, Варунъ-Секретъ стоялъ за немедленное принятіе къ разсмотрѣнію всего того матеріала, который могъ бы выяснить, насколько основательны распространившіеся по все странѣ тревожные слухи о преступной дѣятельности Сухомлинова.

Уклончивое поведеніе Предсѣдателя, явное желаніе генерала Пантелѣева во что бы то ни стало не допускать разслѣдованія дѣйствій бывшаго Военнаго Министра, сдержанность Голубева и первоначальная нерѣшительность сенатора Посникова — все это заставляло насъ троихъ, стоявшихъ за возбужденіе Сухомлиновскаго дѣла, дѣйствовать заодно, ради чего, наряду съ комиссіонными засѣданіями, у насъ происходили свои особыя частныя совѣщанія, имѣвшія мѣсто въ моемъ обширномъ, совершенно-изолированномъ номерѣ Европейской гостиницы.

На этихъ предварительныхъ совѣщаніяхъ по дѣлу Сухомлинова-Мясоѣдова мы изготовили для Верховной Комиссіи, какъ мы называли — „тяжелые артиллерійскіе снаряды”. Сначала мы выступали словесно, а затѣмъ мы перешли на иной способъ изготовленія „снарядовъ” и стали подавать генералу Петрову отъ насъ троихъ письменныя „особыя мнѣнія”. Они оказывали замѣтное воздѣйствіе на ходъ общихъ засѣданій и повліяли на судьбу возбужденнаго нами вопроса.

Для печати генералъ Петровъ давалъ столь краткія и неопредѣленныя свѣдѣнія о ходѣ работъ, что широкая публика ничего изъ подобныхъ газетныхъ сообщеній понять не могла. Тѣмъ не менѣе, близкое къ участникамъ Верховной Комиссіи окруженіе, въ лицѣ членовъ обѣихъ законодательныхъ палатъ, а за ними и остальное столичное общество, силою вещей, было болѣе или менѣе въ курсѣ нашихъ засѣданій. Вопросъ о разслѣдованіи дѣятельности Сухомлинова тотчасъ же сталъ достояніемъ Петроградскихъ широкихъ круговъ и былъ встрѣченъ съ чувствомъ живѣйшей радости и удовлетворенія.

Слѣдственное производство о дѣятельности бывшаго Военнаго Министра Сухомлинова Верховной Комиссіей было возложено на двухъ лицъ — на сенатора Посникова и графа Бобринскаго. Никакихъ ограничительныхъ рамокъ для ихъ работы указано не было, и они дѣйствовали сообразуясь съ матеріаломъ, который встрѣчался во время слѣдствія.

Занятія, какъ самой Верховной Комиссіи, такъ и отдѣльныхъ ея членовъ, велись двумя способами: во-первыхъ путемъ ознакомленія съ письменными и документальными данными, которыя доставляли намъ разныя учрежденія и лица, во-вторыхъ черезъ опросы, производимые всей Комиссіей или отдѣльными ея членами. Иногда приходилось осматривать ревизуемыя учрежденія, ихъ помѣщенія или сейфы. Въ общемъ — полномочія у Верховной Комиссіи были чрезвычайно широкія.

Первые шаги при ознакомленіи Верховной Комиссіи съ данными, касавшимися дѣятельности В. А. Сухомлинова, какъ Военнаго Министра, произвели на насъ чрезвычайно неблагопріятное впечатлѣніе, и сразу приковали къ себѣ напряженное вниманіе общественныхъ круговъ во всей странѣ. Недаромъ Верховная Комиссія среди публики нерѣдко именовалась — „Сухомлиновской”...

При ближайшемъ разсмотрѣніи имѣвшагося въ нашемъ распоряженіи матеріала, пришлось прежде всего убѣдиться въ томъ, что составленный къ 1-му января 1915 года генераломъ Сухомлиновымъ всеподданнѣйшій докладъ явнымъ образомъ не соотвѣтствовалъ дѣйствительному и всѣмъ извѣстному положенію вещей.

Обслѣдованное затѣмъ нами столь нашумѣвшее „Мясоѣдовское” дѣло въ достаточной степени компрометировало того же Сухомлинова, допускавшаго въ свой домъ и въ общество своей супруги Екатерины Викторовны, — лицъ въ родѣ Альтшуллера, Манусова и другихъ, которые, по свидѣтельству прокурора Жижина и судебнаго слѣдователя по особъ важнымъ дѣламъ Матвѣева, несомнѣнно принимали участіе въ интернаціональной шпіонской организаціи. Графъ Бобринскій представилъ Комиссіи составленную имъ, согласно документальнымъ даннымъ, карту Европы, на которой нанесена была вся сложная паутина шпіонской международной дѣятельности, распространявшей свои нити и на Петроградъ.

Видная и статная супруга Сухомлинова, урожденная Гашкевичъ, по первому мужу — Бутовичъ, пользуясь слабоволіемъ и рабской къ себѣ преданностью своего мужа, имѣла обыкновеніе окружать себя всякими подозрительными лицами и позволяла себѣ въ ихъ сообществѣ подслушивать происходившіе въ кабинетѣ ея мужа конфиденціальные вѣдомственные разговоры.

Я присутствовалъ въ числѣ нѣкоторыхъ другихъ членовъ Верховной Слѣдственной Комиссіи при осмотрѣ аппартаментовъ, занимаемыхъ Военнымъ Министромъ. Намъ пришлось детально ознакомиться съ обстановкой и устройствомъ рабочаго его кабинета. Въ немъ, помимо двухъ дверей обычнаго формата, была еще третья, небольшая и еле замѣтная. Она была продѣлана въ стѣнѣ, невдалекѣ отъ письменнаго стола, и въ бытность Сухомлинова Министромъ всегда заставлялась высокими ширмами. Эта дверь вела непосредственно въ смежную съ кабинетомъ небольшую комнату, служившую для его супруги интимнымъ будуаромъ. Согласно показаніямъ нѣкоторыхъ свидѣтелей, случалось, что во время пріема Сухомлиновымъ лицъ, являвшихся къ нему съ особо важными и секретными дѣлами, дверка за ширмами раскрывалась. Тогда находившіеся въ будуарѣ госпожа Сухомлинова и приближенныя къ ней лица, вродѣ Альтшуллеровъ, могли свободно слушать бесѣды и свѣдѣнія, которыя должны были носить характеръ строжайшей государственной тайны.

Принимая всѣ эти обстоятельства въ соображеніе, большинство членовъ нашей комиссіи не могло не усмотрѣть въ поведеніи Сухомлинова наличія съ его стороны „преступнаго бездѣйствія”, въ смыслѣ непринятія имъ должныхъ мѣръ къ огражденію неприкосновенности ввѣряемыхъ ему, какъ Военному Министру, вѣдомственныхъ тайнъ исключительнаго государственнаго значенія. Въ этомъ отношеніи В. А. Сухомлиновъ представлялся нашей Комиссіи лицомъ, которое, можетъ быть и невольно, но несомнѣнно содѣйствовало успѣхамъ гибельнаго для русскаго оружія шпіонажа. Пишу „невольно”, т. к, до сихъ поръ продолжаю оставаться при убѣжденіи, что Сухомлиновъ былъ далекъ отъ сознательнаго предательства своей родины. На мой взглядъ, онъ дѣйствовалъ скорѣе по природному своему легкомыслію и подъ воздѣйствіемъ для него неотразимыхъ чаръ властной, хитрой и настойчивой жены, заставлявшей мужа вращаться въ компрометировавшей его средѣ и добывать „всяческими” способами средства для ея, болѣе чѣмъ широкаго, образа жизни.

Верховной Комиссіи пришлось также, путемъ допроса ряда свѣдущихъ лицъ, освѣтить самую дѣятельность бывшаго Военнаго Министра. Данныя получились для него далеко не благопріятныя. Они указывали на рутинное веденіе дѣла и на проявленную съ его стороны въ области боевой подготовки крайнюю непредусмотрительность, граничившую съ „преступнымъ бездѣйствіемъ”. Вообще — чѣмъ болѣе у Комиссіи накапливалось по поводу дѣятельности бывшаго главы Военнаго вѣдомства матеріала, тѣмъ яснѣе подтверждалась умѣстность и необходимость возбужденія слѣдственнаго производства о дѣйствіяхъ Военнаго Министра В. А. Сухомлинова, оказавшихся одной изъ причинъ „несвоевременнаго и недостаточнаго пополненія запасовъ военнаго снаряженія”.

Занятый своимъ непосредственнымъ сложнымъ и отвѣтственнымъ дѣломъ, возложеннымъ на меня Верховной Комиссіей, а затѣмъ — съ ноября 1915 года — цѣликомъ захваченный громадой новыхъ обязанностей по должности Министра не столько Земледѣлія, сколько Продовольствія, я не могъ быть въ курсѣ всѣхъ деталей слѣдственнаго производства о Сухомлиновѣ, о которомъ докладывалось на общихъ засѣданіяхъ Комиссіи постольку, поскольку нашъ предсѣдатель, генералъ Петровъ, считалъ это необходимымъ и своевременнымъ. Но общее впечатлѣніе о немъ, когда я былъ членомъ Верховной Комиссіи, т. е. до ноября 1915 года, у меня сложилось слѣдующее: несомнѣнно, что въ своемъ военномъ вѣдомствѣ В. А. Сухомлиновъ оказался человѣкомъ мало энергичнымъ, компромисснымъ, склоннымъ смотрѣть на многое сквозь „розовые очки”, стараясь въ своихъ докладахъ Государю представлять не дѣйствительное положеніе вещей, а лишь то, что могло носить характеръ успокоительный и утѣшительный. Что же касается до его отношеній къ лицамъ, подозрѣваемымъ въ шпіонской дѣятельности и окружавшимъ его волевую супругу, то на мой взглядъ, Сухомлиновъ безусловно виноватъ, что допускалъ подобныхъ господъ въ свою казенную квартиру и находился съ ними въ тѣсномъ общеніи. Прямыхъ уликъ въ соучастіи Сухомлинова въ преступной шпіонажной организаціи при мнѣ не обнаруживалось, но по мнѣнію моему, такъ же, какъ и большинства членовъ Верховной Комиссіи, онъ, занимая постъ Военнаго Министра, да еще во время войны, обязанъ былъ строжайшимъ образомъ ограждать себя отъ всего, что могло компрометировать его, какъ хранителя государственныхъ тайнъ рѣшающаго стратегическаго значенія. Сухомлиновъ, съ присущимъ ему легкомысліемъ, забывалъ о своей присягѣ, о воинскомъ долгѣ и о занимаемой имъ высокой должности, которая возлагала на него исключительную отвѣтственность передъ родиной. Въ этомъ, по моему крайнему разумѣнію, и заключалась его основная вина.

По выходѣ моемъ изъ состава Верховной Комиссіи, слѣдственное производство о дѣйствіяхъ Сухомлинова продолжало находиться въ рукахъ тѣхъ же лицъ: графа В. А. Бобринскаго и Посникова. На основаніи ихъ заключительнаго доклада, Верховная Комиссія представила въ Государственный Совѣтъ свое постановленіе о необходимости возбудить противъ В. А. Сухомлинова уголовное преслѣдованіе, по обвиненію его въ противозаконномъ бездѣйствіи, превышеніи власти, служебныхъ подлогахъ, лихоимствѣ и государственной измѣнѣ.

10-го марта 1916 года послѣдовало опредѣленіе Перваго Департамента Государственнаго Совѣта о назначеніи предварительнаго слѣдствія, которое было возложено на сенатора Кузьмина. 29-го апрѣля того же года, Сухомлиновъ былъ арестованъ и заключенъ въ Петропавловскую крѣпость, но въ октябрѣ былъ освобожденъ и переведенъ подъ домашній арестъ.

Послѣ февральской революціи 1917 года онъ былъ вновь арестованъ, и въ апрелѣ того же года былъ преданъ суду по обвиненію въ бездѣйствіи и превышеніи власти, въ государственной измѣнѣ и служебныхъ подлогахъ. Дѣло о немъ слушалось въ засѣданіи Правительствующаго Сената, съ участіемъ присяжныхъ засѣдателей, и Сухомлиновъ былъ признанъ виновнымъ и приговоренъ къ лишенію всѣхъ правъ состоянія и къ пожизненной каторгѣ.

Привлеченная тоже въ качествѣ обвиняемой его супруга, Екатерина Викторовна, судилась одновременно со своимъ мужемъ, но вердиктомъ присяжныхъ засѣдателей была оправдана! Какимъ образомъ этой особѣ, являвшейся главной виновницей поведенія ея супруга, удалось выйти сухой изъ окружавшей ее темной воды, и какими судьбами посчастливилось Сухомлинову избѣгнуть суроваго наказанія, уцѣлѣть отъ большевиковъ и мирно прожить до 1920 года въ Зарубежьѣ — до сихъ поръ остается для меня неразрѣшимой загадкой!