Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

123

Съ поздней осени 1914 года къ намъ съ фронта стали поступать невеселыя письма солдатиковъ — уроженцевъ Самарской губерніи, а также принадлежавшихъ къ тѣмъ войсковымъ частямъ, которыя до войны стояли въ городѣ Самарѣ. Судя по ихъ сообщеніямъ, съ каждымъ днемъ, по мѣрѣ приближенія суроваго зимняго времени, положеніе ихъ на позиціяхъ становилось все тяжелѣе и вызывало съ ихъ стороны рядъ жалобъ на недостатокъ теплой одежи, обуви, бѣлья и пр...

Доходившій до насъ голосъ нашихъ кровныхъ защитниковъ, претерпѣвавшихъ тягости „окопнаго” существованія въ осеннее ненастье, позже и въ зимнюю стужу, — не могъ остаться безъ живого и горячаго отклика. Въ концѣ 1914 года въ Самарѣ сорганизовался многочисленный „Объединенный Комитетъ” изъ представителей рѣшительно всѣхъ правительственныхъ и общественныхъ учрежденій, всяческихъ частныхъ организацій и мѣстныхъ кружковъ. Въ него входили лица, принадлежавшія ко всѣмъ слоямъ и профессіямъ городского населенія. Комитетъ этотъ, избравшій меня своимъ Предсѣдателемъ, поставилъ себѣ цѣлью организовать на самыхъ широкихъ началахъ не только въ городѣ, но и по всей губерніи, сборъ всего, что могло бы пригодиться нашимъ воинамъ. Надо отдать справедливость самарскому обществу, оно проявило въ то время рѣдкое единодушіе и исключительную отзывчивость. Самарцы все это исполняли съ необычайнымъ подъемомъ.

Не могу при этомъ не отмѣтить здѣсь заслугъ многихъ сотрудниковъ „Объединеннаго Комитета”, прежде всего такихъ лицъ, какъ докторъ И. А. Аристовъ и предсѣдатель биржевого комитета В. Н. Башкировъ.

Городской врачъ Аристовъ былъ чрезвычайно популярнымъ самарскимъ старожиломъ и незауряднымъ организаторомъ. Благодаря его исключительной энергіи и превосходному знанію города, начавшійся въ Самарѣ съ осени сборъ одежды, теплой обуви, шерстяного бѣлья, нѣкоторыхъ питательныхъ продуктовъ и денегъ, сразу же принялъ организованный характеръ и, при горячемъ сочувствіи горожанъ, проходилъ съ исключительнымъ успѣхомъ. Бывали дни, когда сборы по всему городу производилъ самъ Аристовъ съ многочисленными своими сотрудниками. Населеніе о нихъ оповѣщалось заранѣе. Въ газетахъ печатались воззванія. По улицамъ расклеивали огромныя афиши съ нагляднымъ изображеніемъ положенія солдатъ въ окопахъ и призывомъ жертвовать все, что можетъ его смягчить. Плакаты того же содержанія прикрѣплялись къ фургонамъ, въ которыхъ Аристовъ со своими помощниками устраивали торжественныя процессіи по всему городу, останавливаясь на людныхъ площадяхъ или уличныхъ перекресткахъ и горячо призывая населеніе откликнуться, кто чѣмъ можетъ, на помощь героямъ — защитникамъ отечества. Бывали случаи, что изъ магазиновъ выносили цѣлыя кипы всяческаго носильнаго платья, бѣлья, обуви, разнихъ продуктовъ и т. п. Особенно успѣшны бывали подобныя уличныя процессіи, устраиваемыя комитетомъ передъ большими праздниками (Рождества Христова или Пасхи).

Владиміръ Николаевичъ Башкировъ появился въ Самарѣ сравнительно недавно и быстро съ ней сроднился. Энергичный, общительный, съ недюжинной смекалкой, Владиміръ Николаевичъ съ перваго же нашего съ нимъ знакомства мнѣ очень понравился. Не безъ нѣкотораго моего содѣйствія онъ, несмотря на свою молодость и недавнее появленіе въ Самарѣ, былъ избранъ, незадолго до войны, Предсѣдателемъ Биржевого Комитета. На этой должности онъ сразу же проявилъ себя въ качествѣ выдающагося дѣльца, Со временемъ, онъ доказалъ свои недюжинныя способности на отвѣтственной должности Самарскаго районнаго уполномоченнаго по заготовкѣ для военнаго вѣдомства хлѣбныхъ продуктовъ. Въ бытность мою Министромъ я далъ ему еще болѣе широкія права въ той же продовольственной области. При Временномъ Правительствѣ Башкировъ состоялъ недолгое время Товарищемъ Министра — сначала при Шингаревѣ и затѣмъ при Пошехоновѣ, завѣдуя все той же продовольственной частью.

Въ октябрѣ 1917 года, Владиміръ Николаевичъ, черезъ Сибирь и Японію, перебрался въ Америку, гдѣ, не зная языка, сумѣлъ въ Нью-Іоркѣ быстро оріентироваться и открыть хлѣбную контору: „Нью-Іоркъ — Самара Корпорейшенъ”.

Благодаря Башкирову, Объединенный Комитетъ получилъ для склада пожертвованныхъ вещей превосходное обширное помѣщеніе Самарской Биржи, куда свозились цѣлыя горы вещей. Все это тамъ же сортировалось многочисленными добровольцами.

Наряду съ вещевымъ сборомъ, приходилось обращаться къ населенію съ призывомъ о денежныхъ пожертвованіяхъ, которыя шли главнымъ образомъ на пріобрѣтеніе тѣхъ предметовъ, въ которыхъ на фронтахъ была острая нужда, и которые почему-либо не поступали къ намъ на склады, и на подарки къ праздникамъ. Деньги нужны были и на покрытіе неизбѣжныхъ расходовъ по Комитету.

Параллельно съ дѣятельностью Комитета, въ Самарѣ образовался многочисленный дамскій кружокъ, задавшійся цѣлью изъ пожертвованнаго матерьяла шить солдатское бѣлье и одежду. Работа эта, привлекшая массу сотрудницъ изъ всѣхъ слоевъ общества, производилась въ двухъ мѣстахъ: часть кружка, подъ руководствомъ губернаторши — энергичной Анны Васильевны Протасьевой, собиралась на губернаторской квартирѣ; остальныя объединялись вокругъ моей жены Анны Константиновны, и собирались въ домѣ Дворянства, гдѣ имъ была предоставлена обширная зала съ удобными столами для кройки.

Заготовленныя дамскимъ кружкомъ бѣльевыя и прочія вещи передавались въ распоряженіе Объединеннаго Комитета, гдѣ ихъ тщательно упаковывали. Уполномоченные Комитетомъ лица сопровождали посылаемый въ армію грузъ и довозили его до частей, которымъ онъ предназначался. Это давало жертвователямъ увѣренность, что вещи будутъ доставлены по назначенію. Періодическіе отчеты о вещевыхъ и денежныхъ поступленіяхъ помѣщались во всѣхъ самарскихъ газетахъ, забывшихъ на время войны свои былыя политическія распри.

Благодаря установившейся живой связи нашей отдаленной тыловой Самары съ фронтомъ у меня скопилась обширная солдатская корреспонденція исключительнаго историческаго интереса. Въ этихъ письмахъ изъ арміи, наряду съ благодарностью за посылки, попадалось не мало описаній, касавшихся боевого быта ихъ авторовъ. Вся эта литература мною бережно хранилась съ тѣмъ, чтобы впослѣдствіи ее, наряду съ отчетностью о дѣятельности Объединеннаго Комитета, помѣстить въ музей Великой Европейской войны, который я имѣлъ въ виду основать при Дворянскомъ Домѣ.

Помимо дѣятельности, направленной на оказаніе матерьяльной помощи самарскимъ воинамъ, Объединенный Комитетъ имѣлъ также значеніе, какъ показатель того единодушія и общаго патріотическаго подъема, которыми въ первый годъ великой войны были охвачены всѣ русскіе люди безъ различія служебнаго положенія, сословной своей принадлежности, занятій и даже политическаго направленія.

124

1915-му году суждено было въ моей жизни занять исключительное мѣсто: съ конца мая этого года я сталъ получать рядъ назначеній одно другого для меня неожиданнѣе и значительнѣе...

Началось съ порученія, возложеннаго на меня Главнымъ Управленіемъ Россійскаго Общества Краснаго Креста, приступить къ организаціи въ Самарѣ резервовъ военныхъ санитаровъ и военно-санитарныхъ обозовъ; 1-го августа состоялось Высочайшее назначеніе меня въ составъ Верховной Слѣдственной Комиссіи, а 10-го ноября того же памятнаго для меня года я былъ вынужденъ, по настойчивой волѣ Государя, принять постъ Министра Земледѣлія и одновременно должность Предсѣдателя Особаго Продовольственнаго Совѣщанія.

Всѣ эти назначенія сопряжены были съ крайне срочными и частью чрезвычайно сложными заданіями, всецѣло связанными съ исключительными условіями военнаго времени.

До принятія мною двухъ послѣднихъ назначеній, я могъ еще сравнительно свободно располагать своимъ временемъ, распредѣляя его между столичными служебными дѣлами, мѣстными самарскими и своими хозяйственными въ Головкинѣ и Симбирскѣ.

Самое распредѣленіе моего времени обычно носило характеръ лихорадочной спѣшки, и нерѣдко производилось по телеграфнымъ, подчасъ совершенно неожиданнымъ распоряженіямъ...

Часто наѣзжая въ Москву и Петербургъ, я имѣлъ обыкновеніе, прежде, чѣмъ приниматься за какія-либо дѣла, заѣзжать въ Москвѣ къ Иверской часовнѣ и затѣмъ къ чудотворной иконѣ Божьей Матери „Нечаянной Радости”; въ Петербургѣ — я заходилъ сначала въ сосѣднюю съ Европейской гостиницей часовенку на Невскомъ, а потомъ направлялся въ Александро-Невскую Лавру, гдѣ около серебряной гробницы св. Александра Невскаго любилъ обдумывать предстоящую мнѣ дѣятельность. Нерѣдко посѣщалъ я и домикъ Петра Великаго на Петербургской сторонѣ, въ которомъ помѣщалась величайшая Петербургская святыня — икона Heрукотвореннаго Спаса съ надписью наверху: „Сердце царево въ руцѣхъ Божіихъ”.

Пріѣхавъ 16-го января въ Петроградъ, мы съ женой на другой же день утромъ побывали въ Александро-Невской Лаврѣ, гдѣ намъ хотѣлось посѣтить многочисленныя свѣжія могилы убитыхъ на поляхъ брани офицеровъ.

Обходя многочисленные ряды жертвъ воинскаго долга, мы набрели и на надгробный памятникъ знакомой намъ четы Богдановичей — престарѣлаго генерала Евгенія Васильевича и его супруги — Александры Викторовны.

Я зналъ старика — Евгенія Васильевича, обычно одѣтаго въ генеральскую форму Императорскихъ Стрѣлковъ, еще зрячимъ. Впослѣдствіи онъ потерялъ зрѣніе, но это не мѣшало ему по-прежнему вести интересныя — полныя юмора и остроумія бесѣды, захватывавшія какъ его воспоминанія, такъ и самыя современныя и злободневныя темы. Несмотря на свои восемьдесятъ лѣтъ, Богдановичъ бодро переносилъ безконечные у него пріемы.

Худой, весь серебристо-бѣлый, съ типичной внѣшностью былого военнаго временъ Императора Александра Второго, имя котораго онъ благоговѣйно чтилъ, благодаря своимъ многочисленнымъ друзьямъ и сохранившейся незаурядной памяти, былъ всегда въ курсѣ всѣхъ столичныхъ дѣлъ и новостей, до интимно-придворныхъ включительно.. Незадолго до своей смерти онъ написалъ Его Величеству откровенное письмо, въ которомъ предостерегалъ его противъ гибельнаго вліянія Распутина и умолялъ Государя разъ навсегда удалить его изъ столицы. Отвѣта на это письмо старикъ не получилъ. Въ настоящее время большевиками изданы оставшіяся послѣ Александры Викторовны ея записи, представляющія собой немалый историческій интересъ.

17-го января 1915 года состоялось открытіе сессіи Государственнаго Совѣта, сопровождавшееся патріотическими рѣчами двухъ почтенныхъ старцевъ: предсѣдательствовавшаго И. Я. Голубева и Предсѣдателя Совѣта Министровъ И. Л. Горемыкина. Вслѣдъ за этимъ раздалось весьма скромное „ура” и затѣмъ приступлено было къ дѣловымъ занятіямъ.

Послѣ сравнительно долгаго перерыва я радъ былъ повстрѣчаться со своими коллегами, со многими изъ которыхъ за послѣдніе годы пришлось близко сойтись и подружиться. При окончаніи моихъ полномочій перваго выборнаго трехлѣтія, когда я было рѣшилъ въ составъ членовъ Государственнаго Совѣта вновь не баллотироваться, я получилъ отъ многихъ изъ нихъ на память фотографическія карточки съ трогательными, дружескими надписями. Десятка три этихъ, дорогихъ для меня, изображеній красовались въ особой рамѣ на видномъ мѣстѣ моего самарскаго кабинета.

Встрѣтившись теперь, мы спѣшили поговорить о томъ, что каждаго изъ насъ интересовало. Алексѣй Борисовичъ Нейдгардтъ звалъ въ свою группу; А. П. Струковъ разспрашивалъ про новокупленный домъ Дервиза; А. Д. Самаринъ велъ рѣчь о дѣлахъ Краснаго Креста и не скупился на лестные отзывы о самарскихъ нашихъ распорядкахъ; Предсѣдатель Главнаго Управленія Краснаго Креста интересовался общимъ положеніемъ на мѣстахъ подвѣдомственныхъ ему учрежденій; А. С. Стишинскій жаловался на „засиліе польскаго вопроса”, называя переживаемый страной политическій періодъ не иначе, какъ „польской болѣзнью”.

Отъ Сергѣя Дмитріевича Сазонова я выслушалъ обстоятельную сводку общаго положенія дѣлъ на фронтѣ и въ тылу. Война, по его мнѣнію, должна была затянуться по крайне мѣрѣ еще на цѣлый годъ. Сергѣй Дмитріевичъ очень жаловался на недостатокъ воинскаго снабженія, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, отмѣчалъ, что настроеніе въ арміи и населеніи, въ общемъ, удивительно бодрое и стойкое. Боялся онъ за Англію... „Безъ нея — пояснилъ Сазоновъ — немыслимо было бы намъ воевать. Въ этомъ отношеніи намъ очень помогла грубая и глупая нѣмецкая дипломатія, толкнувшая Англію въ нашъ союзъ... Италія и Румынія — государства измѣнчивыя, но, по всѣмъ вѣроятіямъ, въ концѣ концовъ, тоже вступятъ въ наше тройственное согласіе. Греція примкнетъ къ нему, если ей дадутъ часть Малой Азіи. Что же касается Болгаріи, то народъ къ намъ очень расположенъ, зато правящіе и интеллигентные верхи, въ особенности — самъ Царь, отвратительны!”...

Переходя къ характеристикѣ Петроградскаго общества, Сазоновъ отмѣтилъ устойчивое настроеніе своихъ коллегъ и правящихъ верховъ. Исключеніями, по его мнѣнію, являлся державшій свои капиталы въ Германіи Витте и нѣкоторые изъ личныхъ его знакомыхъ, — вродѣ князя Алексѣя Дмитріевича Оболенскаго, графа Д. А. Олсуфьева и нѣкоторыхъ другихъ. „Большой это грѣхъ съ ихъ стороны” — такими словами закончилъ Сазоновъ нашу бесѣду.

Насколько тихо и блѣдно прошло открытіе сессіи Верхней Палаты, настолько восторженно и воодушевленно начались 27-го того же января занятія Государственной Думы въ присутствіи всего Совѣта Министровъ и массы собравшейся на хорахъ публики. Предсѣдатель Думы, М. В. Родзянко, сказалъ превосходную, полную бодраго патріотизма, вступительную рѣчь съ призывомъ думцамъ и всему населенію встать на защиту отечества.

Вызванный этой рѣчью общій подъемъ проявился съ еще большей силой послѣ выступленія Министра Иностранныхъ Дѣлъ С. Д. Сазонова, говорившаго на близкую русскимъ сердцамъ тему о необходимости осуществить завѣтную мечту — освободить братьевъ-славянъ отъ рабскаго угнетенія и получить въ наши руки ключи отъ Босфора. На долю оратора выпала рѣдкая по своей внушительности овация, какъ со стороны депутатовъ, такъ и отъ всей присутствовавшей публики.

Выступавшій за нимъ Милюковъ и нѣкоторые другіе депутаты горячо привѣтствовали слова Сазонова. Рѣзкимъ диссонансомъ прозвучалъ лишь истеричный выкрикъ Керенскаго, вызвавшій единодушные, громкіе и возмущенные протесты...

Работа законодательныхъ палатъ главнымъ образомъ была сосредоточена на прохожденіи государственныхъ смѣтъ и разсмотрѣніи экстренныхъ расходовъ, сопряженныхъ съ потребностями военнаго времени.

Сессія Государственнаго Совѣта закончилась 30 января. Въ тотъ же день, вечеромъ, члены обѣихъ законодательныхъ палатъ получили приглашеніе на раутъ, устроенный Предсѣдателемъ Совѣта Министровъ Ив. Л. Горемыкинымъ въ его новомъ казенномъ особнякѣ на Моховой.

Раутъ отличался многолюдствомъ и большимъ оживленіемъ. На немъ мнѣ впервые пришлось столкнуться съ Григоріемъ Вячеславовичемъ Глинкой — моимъ впослѣдствіи ближайшимъ помощникомъ по руководству продовольственнымъ снабженіемъ Имперіи, а въ то время завѣдывающимъ Переселенческимъ Управленіемъ, и приглашеннымъ А. В. Кривошеинымъ въ качествѣ сотрудника по хлѣбнымъ заготовкамъ.

Глинка сразу показался мнѣ заносчивымъ и упрямымъ чиновникомъ, много о себѣ думавшимъ, но мало еще смыслившимъ въ хлѣбныхъ операціяхъ. Мы заспорили о системѣ хлѣбныхъ заготовокъ, переубѣдить его мнѣ не удалось. Нашъ споръ былъ перенесенъ за общій столъ Особаго Совѣщанія, открывшагося вскорѣ послѣ прекращенія занятій Государственнаго Совѣта.

Засѣданія этого спеціальнаго совѣщанія начались 3-го февраля и собрали со всѣхъ концовъ Россіи массу земскихъ дѣятелей, въ числѣ которыхъ участвовалъ и я, по уполномочію своего земскаго собранія. Засѣданія проходили то подъ путаннымъ предсѣдательствомъ неустойчиваго Глинки, то подъ руководствомъ самого Кривошеина, проявлявшаго въ своихъ отношеніяхъ къ участникамъ совѣщанія много личнаго пристрастія, а въ резюмированіи заключительныхъ постановленій немало уклончивости и расплывчатости.

Основнымъ вопросомъ, возбуждавшимъ наиболѣе оживленныя пренія являлся правительственный проектъ объ установленіи права реквизиціи хлѣбныхъ запасовъ и опредѣленія самихъ реквизиціонныхъ цѣнъ. Возбуждались также вопросы объ упорядоченіи хлѣбныхъ перегрузокъ въ Н. Новгородѣ и Самарѣ, о прекращеніи вывоза хлѣбныхъ продуктовъ черезъ Финляндію въ Швецію и др. По послѣднему вопросу Кривошеинъ пояснилъ, что шведская граница необходима для провоза черезъ нее въ Россію предметовъ воинскаго снабженія исключительной важности, въ силу правила — „do ut des” — приходится шведскую границу оставить открытою для вывоза черезъ нее русскаго хлѣба.

Совершенно неожиданно для меня на этихъ засѣданіяхъ мнѣ пришлось, устроить одно немаловажное дѣло, касавшееся уже моихъ личныхъ хозяйственныхъ интересовъ. Я встрѣтился на совѣщаніяхъ съ Н. Ф. Бѣляковымъ, уполномоченнымъ по закупкѣ для военнаго вѣдомства хлѣбовъ въ Симбирскомъ районѣ, въ составъ котораго входила сѣверная часть нашего Ставропольскаго уѣзда, слѣдовательно и Головкинское мое имѣніе. Онъ предложилъ мнѣ продать Военному Вѣдомству съ моей мельницы значительную партію ржаной муки по цѣнѣ — 1 р. 25 коп. за пудъ. Я предложеніе принялъ.

Наше совѣщаніе, съ участіемъ представителей земской Россіи, вызвано было продовольственными требованіями многолюдныхъ военныхъ фронтовъ, сосредоточившихъ на своихъ оперативныхъ линіяхъ болѣе десятка милліоновъ бойцовъ, а также сознаніемъ правившихъ верховъ, что начатую, безпримѣрно-жестокую, войну придется вести долго.

Вопросъ провольствія арміи и нѣкоторыхъ тыловыхъ мѣстностей уже съ января 1915 года привлекъ къ себѣ вниманіе не только различныхъ вѣдомствъ, но и болѣе широкихъ общественныхъ и законодательныхъ круговъ, гдѣ правильную постановку снабженія ставили въ прямую связь съ общимъ положеніемъ сельскаго хозяйства въ Имперіи. Вотъ почему, одновременно съ образованіемъ чисто-техническаго совѣщанія подъ предсѣдательствомъ А. В. Кривошеина, въ Государственномъ Совѣтѣ образовалась многочисленная группа лицъ, поставившихъ себѣ цѣлью выясненіе вопросовъ экономического и сельскохозяйственнаго значенія. Группа эта, однимъ изъ учредителей которой состоялъ и я, собралась впервые 23-го января, выбравъ своимъ предсѣдателемъ Алексѣя Сергѣевича Ермолова. Засѣданія ея представляли несомнѣнно значительный интересъ. На нихъ обсуждались животрепещущіе вопросы, въ связи съ грозными событіями, нарушившими нормальную хозяйственную жизнь государства. На засѣданіяхъ этихъ былъ рѣшенъ рядъ вопросовъ чрезвычайно существенныхъ. Однако Голубевъ, предсѣдательствовавшій тогда на общихъ собраніяхъ Государственнаго Совѣта, уклонился отъ внесенія пожеланій экономической группы на разсмотрѣніе Верхней Палаты, и предупредилъ, что на обсужденіе въ общихъ засѣданіяхъ онъ будетъ вносить лишь предложенія, исходящія отъ Финансовой Комиссіи. Въ силу этого, приходилось работу экономической группы передавать предварительно на заключеніе этой комиссіи, обычно очень занятой. Съ закрытіемъ же сессіи Государственнаго Совѣта дѣятельность экономической группы окончательно замерла.

Впослѣдствіи, съ осени того же 1915 года, обстоятельства заставили болѣе серьезно заняться вопросомъ продовольственнаго снабженія не только одной арміи, но отчасти и тыловой Россіи и въ спѣшномъ порядкѣ образовать спеціальное учрежденіе — Особое Продовольственное Совѣщаніе, — съ которымъ мнѣ, въ качествѣ его Предсѣдателя, суждено было близко ознакомиться.

Ко мнѣ въ Петроградъ, какъ только я туда пріѣхалъ, стали поступать изъ Самары телеграммы самаго отчаяннаго содержанія о положеніи военно-санитарнаго дѣла, въ связи съ переполненіемъ Самарскаго желѣзнодорожнаго узла поѣздами, привозившими съ турецкаго фронта огромное количество заразныхъ больныхъ. Ко всему этому, въ той же Самарѣ возникли досадныя тренія между сестрами милосердія, принадлежавшими къ мѣстной „ольгинской” общинѣ и откомандированными изъ Петроградской „Георгіевской” общины — тренія, принявшія въ мое отсутствіе серьезный и для дѣла недопустимый характеръ.

Я счелъ своимъ долгомъ лично повидать принца Ольденбургскаго и ходатайствовать передъ нимъ о прекращеніи присылки съ Кавказа поѣздовъ въ Самару, не имѣвшую болѣе никакой возможности размѣщать заразно-больныхъ турокъ.

Его Высочество принялъ меня у себя во дворцѣ, утромъ, 27-го января. Встрѣтившіе меня графъ Гудовичъ и графъ Сюзоръ предупредили, что принцъ не въ духѣ и чего-либо благопріятнаго для меня ожидать было трудно. Вскорѣ меня ввели въ квадратную, сравнительно небольшую, комнату въ нижнемъ этажѣ. Въ одномъ ея углу ожидалъ меня принцъ Александръ Георгіевичъ. Лицо его ничего добраго не предвѣщало. Въ другомъ углу стояла огромная клѣтка съ невѣроятно крикливымъ бѣлымъ какаду; въ третьемъ — лежалъ его любимый пудель, а изъ четвертаго вошли мы с Гудовичемъ. Въ комнатѣ — по всей видимости — проходной, не было никакой мебели, кромѣ стола и деревяннаго диванчика, какіе обычно ставятся въ переднихъ. Принцъ подошелъ, поздоровался за руку и, бросивъ: „Что вамъ нужно?” — сталъ ходить изъ одного угла въ другой, что-то про себя ворчливо бормоча, и одновременно бросая мнѣ отрывочная фразы, содержаніе которыхъ было трудно уловить, главнымъ образомъ, изъ-за неистоваго крика его пернатаго друга.

Принцъ, занятый собственными мыслями, вѣроятно, лишь наполовину слышалъ то, что я ему говорилъ. Послѣ четверти часа подобнаго разговора я рѣшилъ освободить чѣмъ-то разстроеннаго принца и прекратить дальнѣйшую непроизводительную трату времени...

Я замолкъ и затѣмъ нѣсколько разъ повторилъ мелькавшему передо мной Августѣйшему хозяину слова прощальнаго привѣтствія. Наконецъ Его Высочество остановился вплотную противъ меня и произнесъ своимъ обрывистымъ рѣзкимъ голосомъ: „Поѣзжайте на мѣсто и разберитесь!... Я приму свои мѣры!”... Съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты, сопровождаемый криками попугая и лаемъ пуделя...

И въ самомъ дѣлѣ, Его Высочествомъ мѣры были приняты и притомъ самыя для насъ отрадныя: эвакуація турецкихъ больныхъ въ Самару прекратилась... Предсказанія Гудовича не сбылись.

Этимъ мои „хожденія” по самарскимъ военно-санитарнымъ дѣламъ не ограничились. Всюду, гдѣ только могъ, я выступалъ не только съ настойчивыми просьбами, но прямо-таки съ требованіями придти на помощь Самарѣ въ смыслѣ обезпеченія города достаточнымъ количествомъ военныхъ госпиталей и оборудованіемъ спеціальной больницы для заразныхъ больныхъ. Эти заявленія я дѣлалъ на засѣданіяхъ Главнаго Управленія Краснаго Креста, на которыхъ, кромѣ Предсѣдателя А. А. Ильина, человѣка въ высшей степени отзывчиваго и мягкаго, но находившагося всецѣло въ рукахъ своего секретаря — умнаго и дѣловитаго Чаманскаго, присутствовали обычно такія медицинскія свѣтила, какъ профессоръ Сиротининъ, профессоръ фонъ-Анрепъ, а также Л. Н. Малиновскій, Зиновьевъ и др. По тому же поводу неоднократно говорилъ я и съ Военнымъ Министромъ. Приходилось быть невольно очевидцемъ междувѣдомственной неразберихи по военно-санитарнымъ вопросамъ между Главнымъ Управленіемъ Краснаго Креста и Военнымъ Министерствомъ.

Наконецъ, не иначе какъ съ Божьей помощью, удалось мнѣ добиться правительственной ассигновки въ 170.000 руб. на оборудованіе въ Самарѣ военнаго госпиталя, чѣмъ до извѣстной степени благополучно разрѣшался одинъ изъ наболѣвшихъ вопросовъ въ нашемъ Приволжскомъ краѣ.

Благодаря содѣйствію Н. Н. Анцыферова — Начальника Главнаго Управленія по дѣламъ мѣстнаго хозяйства, устроилъ я также для Самарскаго земства, на льготныхъ условіяхъ, правительственный заемъ для того же лазаретнаго дѣла.

Что же касается столкновенія между сестрами Ольгинской и Георгіевской общинъ, то я не ограничился сношеніями съ однимъ Главнымъ Управленіемъ Краснаго Креста, а обратился непосредственно къ самой Предсѣдательницѣ Георгіевской общины — графинѣ Марьѣ Ѳедоровнѣ Шереметевой, супругѣ извѣстнаго музыкальнаго мецената и дѣятеля, графа Александра Дмитріевича,обитавшаго въ своемъ чудномъ особнякѣ на Французской набережной.

Чрезвычайно любезные и радушные, графъ и графиня Шереметевы оставили во мнѣ наилучшіе воспоминанія. Я всегда восхищался музейной обстановкой ихъ богатѣйшаго дома и проводилъ преинтересные часы, бесѣдуя съ графомъ Александромъ Дмитріевичемъ на излюбленныя его темы о постановкѣ музыкальнаго образованія и объ упорядоченіи православнаго церковнаго пѣнія. Его мечтой было добиться введенія въ нашихъ храмахъ органа, въ дополненіе къ хоровому пѣнію.

Благодаря энергичному вмѣшательству графини, мнѣ удалось быстро достичь полнаго умиротворенія возникшихъ въ Самарѣ между сестрами недоразумѣній.

Знакомство мое съ графомъ А. Д. Шереметевымъ и собесѣдованія наши съ нимъ по музыкальнымъ вопросамъ побудили меня, въ то же январское пребываніе мое въ столицѣ, принять участіе на одномъ изъ засѣданій дирекціи Императорскаго Музыкальнаго Общества, происходившемъ въ залѣ Консерваторіи, подъ предсѣдательствомъ Ея Высочества принцессы Елены Георгіевны Саксенъ-Альтенбургской.

Я задался цѣлью убѣдить дирекцію принять въ свое вѣдѣніе и подъ свое высшее руководство дѣло изученія, развитія и насажденія въ странѣ народной музыки. На засѣданіи присутствовали В. И. Тимирязевъ, Глазуновъ, Ипполитовъ-Ивановъ, братья Сомовы и др. Я указалъ на необходимость заполнять зимній деревенскій досугъ, который обычно употреблялся сельской молодежью на развлеченія грубо-чувственнаго порядка, сопровождавшіяся обильнымъ употребленіемъ спиртныхъ напитковъ. Послѣ объявленія войны 1914 года, винныя лавки, по Высочайшему указу, были закрыты. Наступилъ благопріятный моментъ использовать мудрое Царское распоряженіе съ тѣмъ, чтобы народныя духовныя потребности направить по пути болѣе возвышеннаго, облагораживающаго порядка. Въ этомъ отношеніи, музыка должна была, по моему разумѣнію, занять первенствующее положеніе. Собираніе и распространеніе народныхъ мелодій — въ противовѣсъ пошлымъ частушкамъ; содѣйствіе образованію хоровъ и сельскихъ оркестровъ; привлеченіе къ этому дѣлу мѣстныхъ общественныхъ организацій и отдѣльныхъ лицъ — все это могло бы взять на себя Императорское Музыкальное Общество. Предложеніе мое было встрѣчено сочувственно, и мнѣ было поручено составить записку, которую я вскорѣ передалъ нашей Августѣйшей Предсѣдательницѣ.

Хочу сказать нѣсколько словъ и о другомъ моемъ докладѣ, имѣвшемъ связь съ прекращеніемъ продажи водки, благодаря которому у деревенскаго люда стали накапливаться значительныя денежныя сбереженія. Правительству, нуждавшемуся въ огромныхъ оборотныхъ средствахъ, слѣдовало это использовать и въ то же время придти на выручку самому сельскому люду, не знавшему гдѣ хранить свои сбереженія. Въ обширной Самарской губерніи города съ казначействами и сберегательными кассами находились въ такомъ отдаленіи отъ большинства селеній, что крестьянамъ въ голову не приходило держать свои сбереженія.

Сама собой вставала мысль о необходимости указать деревенскимъ жителямъ, для помѣщенія денежныхъ излишковъ, какія-либо учрежденія, заслуживавшія ихъ полнаго довѣрія. Этой цѣли могли бы служить волостныя правленія и кредитныя товарищества, при которыхъ правительство могло открыть по всей странѣ сѣть мелкихъ сберегательныхъ кассъ.

Въ Петроградѣ я возбуждалъ этогъ вопросъ тамъ, гдѣ только представлялась мнѣ возможность и находилъ всеобщее сочувствіе, завершившееся тѣмъ, что Министръ Финансовъ Петръ Львовичъ Баркъ въ день моего отъѣзда изъ столицы, 11-го февраля, принялъ отъ меня спеціально для него составленную по этому поводу записку и обѣщалъ воспользоваться ею для всесторонняго выясненія моего предложенія.

Съ Петромъ Львовичемъ, въ концѣ того же 1915 года, мнѣ пришлось сотрудничать въ Совѣтѣ Министровъ. Въ томъ, какъ онъ принималъ посѣтителей въ своемъ министерскомъ кабинетѣ, въ его мягкой готовности выслушать, сказывалось не чиновное прошлое, а долголѣтняя школа частной банковской службы, пріучавшей людей къ привѣтливому обращенію со своей кліентурой.

Въ концѣ пріема у насъ зашелъ разговоръ относительно финансовой конференціи державъ тройственнаго согласія, которая засѣдала въ Парижѣ и въ которой, наряду с Министрами Финансовъ: Франціи - Рибо и Англіи - Ллойдъ Джорджемъ, участвовалъ и Петръ Львовичъ Баркъ, лишь недавно вернувшійся изъ-за границы. О своихъ общихъ впечатлѣніяхъ, вынесенныхъ имъ отъ этого Парижскаго совѣщанія, Петръ Львовичъ выразился въ слѣдующихъ выраженіяхъ: — Конференція наша прошла лучше, чѣмъ я ожидалъ...

Приходилось мнѣ по своимъ дѣламъ бесѣдовать и съ другими Министрами, между прочимъ, съ Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ Николаемъ Алексѣевичемъ Маклаковымъ — вертлявымъ, говорливымъ субъектомъ. Сообщилъ онъ мнѣ въ первую голову, что въ Самару слѣдуетъ ожидать пріѣзда Государя (чего на самомъ дѣлѣ не было), а затѣмъ, что выборовъ въ Государственную Думу пятаго созыва не будетъ до окончанія войны.

Коснувшись вопроса объ использованіи военноплѣнныхъ, какъ сельскохозяйственныхъ рабочихъ, Маклаковъ пояснилъ, что этимъ дѣломъ занята спеціально образованная комиссія, подъ предсѣдательствомъ А. В. Кривошеина. Упомянувъ это имя, мой собесѣдникъ не могъ воздержаться, чтобы не наговорить цѣлый ворохъ недоброжелательныхъ о немъ отзывовъ, ставя Кривошеину въ вину, главнымъ образомъ, его „заигрываніе” съ общественными элементами. Тутъ Маклаковъ разразился самой ожесточенной критикой по адресу общеземскихъ и городскихъ организацій...

Излишняя говорливость Министра отвлекла насъ отъ обсужденія тѣхъ существенныхъ вопросовъ, ради которыхъ я пошелъ къ нему на пріемъ. Совершенно въ такомъ же положеніи очутился нашъ Губернаторъ Н. В. Протасьевъ, пріѣхавшій изъ Самары спеціально для разрѣшенія ряда серьезнѣйшихъ служебныхъ дѣлъ. Явившись къ Министру Внутреннихъ Дѣлъ, Протасьевъ вынужденъ былъ выслушивать болѣе получаса безпрерывную болтовню Николая Алексѣевича, распространявшагося на излюбленныя свои темы — о вредѣ общественныхъ организацій, о непозволительномъ „заигрываньи” все того же Кривошеина съ общественными дѣятелями и т. п.. Въ результатѣ, бѣдный Протасьевъ такъ и не успѣлъ ничего толкомъ доложить своему Министру.

Съ именемъ Н. А. Маклакова связано было всѣмъ тогда извѣстное принципіальное расхожденіе Министровъ по поводу польскаго вопроса. Сочиненное С. Д Сазоновымъ, всецѣло одобренное Вел. Кн. Николаемъ Николаевичемъ, воззваніе было спѣшно отпечатано и въ массовомъ количествѣ распространено. Въ собравшемся послѣ этого засѣданіи Совѣта Министровъ раздался горячій протестъ со стороны Н. А. Маклакова, И. Г. Щегловитова и В. К. Саблера. Среди министровъ обнаружился рѣзкій расколъ. Протестанты, возглавляемые Н. А. Маклаковымъ, начали, въ противовѣсъ воззванію Великаго Князя Николая Николаевича, сочинять свои обращенія и рѣшенія относительно участи Польши. Они собирались у члена Государственнаго Совѣта Б. В. Штюрмера, въ домѣ котораго съ особымъ успѣхомъ культивировались всевозможныя сплетни, включая слухъ о зарождавшейся будто бы у Государя ревности къ популярности Великаго Князя Николая Николаевича.

Вообще, несмотря на исключительное военное напряженіе, героически переносимое десяткомъ милліоновъ людей на фронтахъ, въ петроградскихъ клубахъ и салонахъ занимались плетеньемъ всяческихъ закулисныхъ, въ большинствѣ случаевъ, вздорныхъ слуховъ. Сплетни эти никого рѣшительно не щадили, начиная съ военнаго командованія и придворныхъ круговъ, и кончая Августѣйшимъ Семействомъ. Все служило предметомъ легкомысленныхъ или пристрастныхъ толковъ, необоснованныхъ догадокъ и просто пикантныхъ салонныхъ выдумокъ, забавлявшихъ великосвѣтскія сферы, но въ то же время постепенно отравлявшихъ мозгъ и душу народа.

А тѣ, кто побывали на фронтѣ, разсказывали, что несмотря на вопіющій недостатокъ воинскаго снаряженія, тамъ люди безстрашно и стойко творили великое и святое дѣло съ полнымъ самоотверженіемъ и твердымъ сознаніемъ исполняли свой долгъ передъ родиной.

125

Закончивъ свои дѣла въ столицѣ и получивъ изъ Сената, 7-го февраля, давно жданную мною „жалованную Государемъ Императоромъ грамоту” на внесеніе Наумовскаго рода въ шестую часть родословыхъ книгъ Самарскаго дворянства, я поспѣшилъ выѣхать 11-го февраля къ себѣ въ Головкино съ тѣмъ, чтобы, наладивъ тамъ все необходимое для усиленія мельничнаго производства, успѣть прибыть въ Самару къ открытію 28-го февраля Губернскаго Земскаго Собранія...

По пріѣздѣ въ городъ, мнѣ пришлось сразу же окунуться въ лихорадочную работу — главнымъ образомъ, по краснокрестнымъ дѣламъ..,. „Семьи своей не вижу” — так значится моя запись въ дневникѣ. Въ Самарѣ я засталъ чрезвычайно подавленное настроеніе, вызванное безудержно развивавшейся въ городѣ тифозной эпидеміей. Турецкая зараза сдѣлала свое дѣло: медицинскій и лазаретный персоналъ я нашелъ на половину больнымъ сыпнымъ тифомъ, многихъ изъ былыхъ моихъ сотрудниковъ я уже не засталъ въ живыхъ.

На собранномъ у Губернатора спеціальномъ совѣщаніи о мѣрахъ борьбы съ распространявшейся эпидеміей, я замѣтилъ полную растерянность, переутомленіе и извѣстную долю паники, охватившей самарцевъ.

Вотъ при какихъ условіяхъ пришлось мнѣ открывать юбилейное наше Земское Собраніе, задуманное года два тому назадъ, когда никому въ голову не могло придти, въ какой необычно тяжкой, даже мрачной обстановкѣ придется намъ встрѣчать знаменательный день пятидесятилѣтняго существованія Самарскихъ Земскихъ Учрежденій.

Несмотря на все, Губернская Земская Управа сдѣлала все возможное, чтобы придать юбилейному нашему собранію характеръ нѣкоторой парадности и торжественности. При его открытіи, были, послѣ благолѣпнаго церковнаго служенія, произнесены привѣтственныя рѣчи. Я, въ моемъ вступительномъ словѣ, охарактеризовалъ пятидесятилѣтнюю дѣятельность родного Самарскаго земства, подвелъ внушительные итоги, которыми Самарское земство, безспорно, въ правѣ было гордиться. Вечеромъ этого же юбилейнаго дня, Губернская Управа устроила въ новомъ просторномъ помѣщеніи на Саратовской улицѣ многолюдный раутъ, съ приглашеніемъ всѣхъ участниковъ Земскаго Собранія и ихъ сотрудниковъ, въ лицѣ земскихъ служащихъ по найму. Раутъ этотъ прошелъ чрезвычайно оживленно. Раздавались искренне-звучавшія рѣчи на земско-общественныя темы, произнесенъ былъ рядъ горячихъ привѣтствій по адресу наиболѣе популярныхъ и авторитетныхъ земцевъ. Этотъ вечеръ далъ возможность многимъ изъ насъ, хотя бы на короткій срокъ, отойти отъ повседневной неприглядной обстановки самарской дѣйствительности.

Послѣ перваго дня, всецѣло посвященнаго юбилейному чествованію, Губернское Собраніе, продолжавшееся до 7-го марта, было занято разсмотрѣніемъ вопросовъ, служившихъ обычнымъ предметомъ обсужденія на ежегодныхъ очередныхъ сессіяхъ.

Впервые участвовашій на собраніи, въ качествѣ Николаевскаго Уѣзднаго Предводителя Дворянства, князь А. А. Щербатовъ, въ своихъ выступленіяхъ проявилъ незаурядную темпераментность и придалъ возникшимъ одно время на собраніи преніямъ не малую долю страстности. Предсѣдатель Губернской Управы К. Н. Иньковъ, обычно спокойный и уравновѣшенный, даже завелъ вдругъ со мною рѣчь о своемъ выходѣ со службы. Все это произошло изъ за отрицательнаго отношенія князя Щербатова къ предложенію Самарской Губернской Земской Управы о присоединеніи Самарскаго земства къ общеземской организаціи, возглавляемой княземъ Г. Е. Львовымъ. Въ концѣ концовъ удалось обѣ стороны примирить, выработавъ пріемлемую для большинства гласныхъ редакцію объ установленіи не полной, а лишь нѣкоторой условной связи нашего земства съ Львовской организаціей.

Мнѣ пришлось опять экстренно выѣхать въ столицу на общедворянскій съѣздъ. Поѣздка эта мнѣ памятна потому, что, проведя въ вагонѣ полторы сутокъ въ сообществѣ живого и милаго Щербатова, на московской станціи я познакомился съ его отцомъ — извѣстнымъ московскимъ магнатомъ, предсѣдателемъ Московскаго сельскохозяйственнаго Общества, княземъ Александромъ Григорьевичемъ Щербатовымъ, пріѣхавшимъ на Николаевскій вокзалъ повидать своего сына.

Во время войны князь, совмѣстно со своей супругой, соорудилъ на свои средства спеціальный врачебно-санитарный поѣздъ и былъ цѣликомъ поглощенъ краснокрестной дѣятельностью по оказанію помощи больнымъ и раненымъ воинамъ. — Я состою у жены министромъ финансовъ и интендантомъ,— съ довольной улыбкой пояснилъ мнѣ князь. Онъ быстро пересказалъ цѣлый калейдоскопъ своихъ яркихъ впечатлѣній о томъ, что ему пришлось перевидать во время своихъ безпрестанныхъ поѣздокъ въ самую глубь боевыхъ фронтовъ.

Интересовался и подробно разспрашивалъ меня маститый князь-отецъ про дѣятельность своего сына въ нашей губерніи, все время не сводя своихъ добрыхъ карихъ глазъ съ лица молодого Щербатова.

Трогательно было видѣть ихъ вмѣстѣ, такихъ большихъ, могучихъ, красивыхъ, видимо безгранично другъ друга любившихъ и получившихъ, наконецъ, возможность встрѣтиться, благодаря счастливому одновременному прибытію въ Москву поѣздовъ: краснокрестнаго Щербатовскаго и нашего самарскаго...

Но пути Божіи неисповѣдимы! Встрѣча отца со своимъ сыномъ 9-го марта оказалась въ ихъ жизни послѣдней...

Въ Петроградѣ молодой князь со мной почти ежедневно видѣлся, но черезъ недѣлю, въ день моего отъѣзда обратно въ Самару, сидя у меня въ Европейской гостиницѣ, показался мнѣ опредѣленно больнымъ. Онъ жаловался на сильнѣйшую головную боль, у него начинался жаръ... Въ Самарѣ, 5-го апрѣля, я получаю телеграмму съ роковой вѣстью — о кончинѣ милаго моего Николаевскаго Предводителя князя А. А. Щербатова. Онъ, повидимому, выѣхалъ со мной въ Петербургъ уже больной брюшнымъ тифомъ.

Тяжко было мнѣ переносить неожиданную утрату человѣка рѣдкихъ душевныхъ свойствъ, котораго я успѣлъ искренне полюбить и готовилъ себѣ въ преемники по губернскому предводительству. Въ моей записной книжкѣ, въ день этой скорбной вѣсти, отмѣчено: „Смерть князя А. А. Щербатова для меня равносильна потерѣ родного и единственнаго сына, которому должно было бы перейти все накопленное мною наслѣдство”.

Черезъ двадцать дней я узналъ о кончинѣ его отца — князя Александра Григорьевича Щербатова!.. На протяжени менѣе чѣмъ одного мѣсяца отъ насъ отошли въ иной лучшій міръ отецъ и сынъ Щербатовы, являвшіеся по всему своему высокому душевному складу „лучшими изъ равныхъ”, тѣми подлинными аристократами, память о которыхъ должна бережно храниться.

Той же весной 1915 года, отошли въ міръ иной и другія лица, съ которыми у меня связаны были наилучшія воспоминанія, не только по совмѣстной нашей службѣ, но и по близкимъ дружескимъ, частью родственнымъ отношеніямъ.

Еще въ сравнительно молодыхъ годахъ, неожиданно для всѣхъ его знавшихъ, 30-го марта скончался графъ Сергѣй Сергѣевичъ Татищевъ, служившій одно время Саратовскимъ Губернаторомъ и затѣмъ занимавшій постъ Начальника Главнаго Управленія по дѣламъ печати.

18-го апрѣля скончался мой предшественникъ — бывшій Самарскій Губернскій Предводитель Дворянства А. А. Чемодуровъ, а приблизительно черезъ недѣлю послѣ его смерти, до меня дошла скорбная вѣсть о кончинѣ въ Петроградѣ отъ апенднцита Симбирскаго Губернскаго Предводителя Дворянства — Владиміра Николаевича Поливанова, женатаго на моей троюродной сестрѣ Маріи Николаевнѣ Языковой. Владиміръ Николаевичъ былъ крупнымъ землевладѣльцемъ Симбирской губерніи. Обстоятельный и серьезный хозяинъ, онъ обычно проживалъ въ своемъ излюбленномъ имѣніи „Акшуатъ” Корсунскаго уѣзда Симбирской губерніи. Вокругъ своей усадьбы онъ развелъ на 500 десятинъ хвойнаго лѣса, за что неоднократно удостаивался получать высшія преміи. Любитель-ботаникъ, цѣнитель всякаго рода художественныхъ произведеній, и основательный знатокъ археологіи, Владиміръ Николаевичъ превратилъ свою Акшуатскую усадьбу въ рѣдкое по красотѣ мѣсто. Въ одномъ изъ живописнѣйшихъ уголковъ тѣнистаго парка, раскинувшагося на 33 десятинахъ, среди вѣковыхъ дерезьевъ, на краю чудесной изумрудной лужайки, виднѣлся въ древне-греческомъ стилѣ выстроенный павильонъ, служившій мѣстомъ храненія всевозможныхъ музейныхъ рѣдкостей, находимыхъ Поливановымъ при раскопкахъ окрестныхъ древнихъ кургановъ и заброшенныхъ приволжскихъ селеній.

Акшуатское имѣніе впервые мнѣ пришлось увидѣть и имъ восхищаться 24-го іюня 1915 года, когда, по приглашенію осиротѣвшей семьи Поливановыхъ, я пріѣхалъ въ Акшуатъ, чтобы совмѣстно съ нею, почтить, въ день его рожденія, память усопшаго хозяина.

Я былъ пораженъ и очарованъ всѣмъ, что видѣлъ, и безконечно тронутъ привѣтливостью со стороны радушныхъ хозяевъ. Когда, согласно существовавшему въ Акшуатской усадьбѣ обычаю, предложили написать нѣсколько словъ на память въ хозяйскій альбомъ, я начерталъ такія строки: „Акшуатъ — рѣдкое помѣстье, гдѣ можно встрѣтить все то лучшее, что даютъ природа и люди, какъ сами по себѣ, такъ и въ ихъ гармоничномъ взаимодѣйствіи... Спасибо за пріютъ, красоту и ласку”...

Набрасывая эти слова, я былъ далекъ отъ мысли, что въ томъ же Акшуатѣ мнѣ придется, почти годъ спустя, прожить нѣсколько дней въ качествѣ тестя молодого хозяина, старшаго сына Владиміра Николаевича — Николая.

Случилось это слѣдующимъ образомъ. У родителей Поливановыхъ было трое дѣтей — два сына и дочь Людмила. Старшій, Николай, воспитывался въ Императорскомъ Училищѣ Правовѣдѣнія. По окончаніи курса, онъ былъ причисленъ къ Государственной Канцеляріи, а послѣ смерти отца сталъ заниматься всѣми наслѣдственными дѣлами. Красивый, стройный, Николай Поливановъ превосходно владѣлъ перомъ, проявляя несомнѣнныя музыкальныя способности; вообще обладалъ Языковской одаренностью. Въ концѣ мая 1915 года онъ совершенно неожиданно появился въ Головкинѣ, куда мы успѣли всей семьей переѣхать изъ Самары. Онъ пробылъ въ моей семьѣ дня два, одинъ ушелъ на осмотръ его имѣнія „Грязнухи”, расположеннаго отъ насъ въ 12 верстахъ. Остальное время онъ съ моими семейными катался, гулялъ, игралъ въ теннисъ. Вечеромъ молодежь образовывала свою доморощенную капеллу, дирижеромъ ея состоялъ нашъ гость. Онъ наигрывалъ на роялѣ и распѣвалъ, совмѣстно съ тремя нашими дочками, русскія пѣсни.

Старшей, Маріи, было въ то время 16 лѣтъ. Стройная, хорошенькая, съ большой русою косой и очаровательнымъ румянымъ лицомъ доброй русской дѣвушки, Маничка, видимо, сразу же пришлась по душѣ тоже обаятельному молодому сосѣду. Съ этого начался хорошій, чистый и радостный романъ молодыхъ людей, встрѣчи которыхъ проходили въ простой, но жизнерадостной и здоровой обстановкѣ деревенскаго помѣщичьяго житья-бытья.

Несмотря на событія военнаго времени, въ Головкинѣ нашимъ дѣткамъ жилось сравнительно весело и беззаботно. Гостили родные, наѣзжали сосѣди, а рядомъ съ нами жили тоже многолюдныя семьи двоюродныхъ братьевъ Наумовыхъ. Часто собиралось оживленное общество, къ услугамъ котораго въ Головкинѣ было не мало всевозможныхъ развлеченій: прогулки, пикники, катанья на яхтѣ „Сирена” по широкому волжскому простору; давались концерты, любительскіе спектакли. Обычно, зрѣлища эти устраивались въ саду, въ излюбленномъ мѣстѣ, гдѣ сходились двѣ тѣнистыя аллеи изъ старыхъ акацій, представлявшихъ собою рядъ глухихъ туннелей.

Николай Поливановъ, съ перваго же своего посѣщенія, былъ очарованъ нашимъ головкинскимъ привольемъ и семейнымъ бытомъ. Въ началѣ іюля онъ прибылъ въ Головкино, вмѣстѣ со своей матерью. Въ этотъ разъ визитъ его имѣлъ серьезныя послѣдствія...

Послѣ двухъ дней ихъ пребыванія, заполненныхъ деревенскими развлеченіями и визитами по сосѣдямъ, 4-го іюля, М. Н. Поливанова изъявила желаніе со мною съ глазу на глазъ переговорить. Мы прошли съ ней въ кабинетъ. Моя кузина сразу же заговорила о своемъ сынѣ и нашей Манющѣ. По ея словамъ, ея Николай отъ всей души полюбилъ нашу старшую дочь и заявилъ матери о своемъ намѣреніи сдѣлать ей предложеніе. Въ результатѣ нашей интимной родительской бесѣды, оба мы перекрестились и рѣшили благословить нашихъ дѣтей на будущую ихъ брачную жизнь.

Вечеромъ Коля съ Маней вышли въ садъ. За ними вслѣдъ пошли мы втроемъ: жена, Маня Поливанова и я. Стояла дивная іюльская лунная ночь. Пройдя липовую аллею, мы вышли на просторъ обширной теннисной площадки, залитой яркимъ свѣтомъ полной луны. Остановившись около разросшагося на краю площадки большого сиреневаго куста, посаженнаго моей матерью въ годъ нашей свадьбы, мы увидали приближавшихся къ намъ молодыхъ людей. Подойдя къ намъ, они опустились на колѣни и просили ихъ благословить. Исполнивъ ихъ просьбіу, мы всѣ другъ съ другомъ обнялись. Милый нашъ взрослый ребенокъ, наивная и взволнованная щестнадцатилѣтняя Маничка, приникнувъ ко мнѣ, тихо прошептала: — Какъ же папочка?! Вѣдь ты не хотѣлъ меня раньше двадцати лѣтъ замужъ отдавать?! — На это я смогъ ей лишь также таинственно шепнуть: — Такой женихъ нашелся, что пришлось раньше согласиться!..

Радостные и веселые вернулись мы всѣ изъ сада въ домъ и прошли прямо на половину бабушки — моей матери, которой поспѣшили повѣдать о совершившемся великомъ семейномъ событіи.

На другой день состоялось оффиціальное объявленіе о помолвкѣ. Торжественно былъ отслуженъ молебенъ, послѣ чего о. Александръ благословилъ нареченныхъ старинной нашей семейной иконой. Это было настоящее всеобщее торжество. Старыхъ и юныхъ, хозяевъ и гостей, господъ и служащихъ — всѣхъ охватило радостно-возбужденное настроеніе при видѣ молодого счастья, сіявшаго на милыхъ родныхъ лицахъ обаятельныхъ обрученныхъ Николая и Маріи.

Послѣ параднаго обѣда съ аршинными стерлядями и традиціоннымъ шампанскимъ, всѣ тронулись въ путь — сначала на разукрашенныхъ ленточками нарядныхъ тройкахъ до Княгиньки, а съ „плота” и до Симбирска на дивной нашей яхточкѣ „Сиренѣ”, тоже разрядившейся въ цвѣточныя гирлянды и флажки. По пути мы остановились около волжскаго нагорнаго берега въ томъ его мѣстѣ, гдѣ виднѣлся Соловецкій монастырь, расположенный въ живописнѣйшей лѣсистой мѣстности. Помолившись, мы тронулись въ дальнѣйшее плаваніе, завершившееся пріѣздомъ на Симбирскую пристань и пересадкой съ „Сирены” на большой волжскій пароходъ „Боярыня”, на которомъ мы на слѣдующее утро прибыли съ нареченной нашей молодой парочкой въ Самару.

Черезъ годъ въ Головкинѣ состоялась ихъ свадьба, съ которой связаны у всѣхъ насъ, чудомъ уцѣлѣвшихъ отъ послѣдующихъ революціонныхъ погромовъ, лишь самыя свѣтлыя и дорогія воспоминанія.

Упомяну еще объ одномъ случившимся той же весной 1915 года событіи, но уже далеко не радостнаго свойства, заставившемъ насъ съ женой перенести много тревоги. 29-го марта заболѣлъ нашъ старшій сынъ Александръ страшной, роковой для нашей семьи, болѣзнью — скарлатиной, которая раньше изуродовала нашу бѣдную Пашеньку. Пришлось Александра поспѣшно отдѣлить отъ остальныхъ дѣтей. Мы его помѣстили въ нововыстроенную дѣтскую больницу, но вскорѣ же послѣ его отправки заболѣлъ младшій, Николай, а затѣмъ и дочь Ольга. Къ великому нашему счастью, болѣзнь ихъ оказалась обычной простудой, а Александръ сталъ постепенно выздоравливать, безъ какихъ-либо скарлатинозныхъ осложненій, и быстро окрѣпъ.

Наряду съ заботами о своей многочисленной семьѣ, въ первую половину описываемаго 1915 года, пришлось мнѣ хлопотать по устройству дѣлъ дѣтей моего покойнаго брата Николая, которыя, послѣ кончины 1-го декабря 1914 года ихъ матери, остались круглыми сиротами.

Мнѣ пришлось взять опеку на себя, но фактически они были на попеченіи сердечнаго и заботливаго воспитателя Фуки. Мальчики — Сергѣй и Николай въ матеріальномъ отношеніи были мною достаточно обезпечены, такъ что они могли безбѣдно существовать и проходить учебный курсъ въ Бердянскомъ реальномъ училищѣ. Я собирался изъ Бердянска ихъ перевести поближе къ себѣ и помѣстить въ Симбирскій кадетскій корпусъ. Но неожиданныя мои назначенія въ концѣ лѣта 1915 года, на исключительно отвѣтственныя должности, вынудили почти на цѣлый годъ — съ августа 15 го года по конецъ іюля 16-го года — отойти отъ личныхъ и семейныхъ дѣлъ.

Затѣмъ наступила тяжелая полоса моей жизни, кода пришлось неотступно присутствовать при тяжкой болѣзни моей бѣдной матери, скончавшейся 11-го января 1917 года. Февральская революція смѣшала всѣ наши дѣловыя и смѣтныя предположенія, а большевистскій переворотъ ихъ всѣ начисто смелъ... Одно время слѣдъ обоихъ мальчиковъ былъ совершенно потерянъ; но разъ, въ Крыму, неожиданно явился ко мнѣ привлекательнаго вида худенькій молодой брюнетъ въ формѣ, Деникинскаго добровольца, съ солдатскимъ Георгіемъ на груди. Оказалось, что это мой старшій племянникъ Сергѣй.