Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

136

Въ ожиданіи царскаго приговора по моему ходатайству, я оказался лицомъ, привлекшимъ всеобщее вниманіе. Оно проявлялось по разному: одни меня за посланный Царю отказъ одобряли, другіе упрекали, но были и такіе добрые люди, которые меня попросту жалѣли.

Вспоминается мнѣ откровенный разговоръ съ Предсѣдателемъ Государственной Думы, М. В. Родзянко, который высказалъ мнѣ сожалѣніе по поводу моего отказа. Онъ указалъ на необычайно тяжелое положеніе, создавшееся въ странѣ вслѣдствіе отсутствія порядка въ снабженіи... „Вамъ ни въ коемъ случаѣ не слѣдовало, отказываться, — закончилъ Родзянко своимъ низко-басовымъ голосомъ, — время подошло для всѣхъ насъ жертвенное — надо спасать Россію!”...

Въ томъ же духѣ приходилось мнѣ слышать рѣчи и отъ другихъ лидъ, принадлежавшихъ къ различнымъ столичнымъ кругамъ. Многихъ тревожилъ не одинъ только вопросъ упорядоченія снабженія, но и общее политическое положеніе въ странѣ. Указывалось на распущенность тыла и на усиливавшееся революціонно-аграрное настроеніе среди солдатства. Видимо назрѣвала срочная необходимость принять предупредительныя мѣры.

Не могу не отмѣтить здѣсь одной моей встрѣчи въ стѣнахъ Маріинскаго Дворца съ человѣкомъ, видимо страстно мечтавшимъ попасть на высшій постъ. Черезъ годъ онъ достигъ своего желанія и, въ качествѣ Министра, сыгралъ въ послѣдній періодъ царствованія Государя Николая II роль роковую и историческую. Я говорю о симбирскомъ депутатѣ Александрѣ Дмитріевичѣ Протопоповѣ, который при встрѣчѣ со мной, сталъ меня слащавымъ голосомъ, пересыпая рѣчь французскими словечками, упрекать за посланный Царю отказъ. Съ неподдѣльной искренностью онъ восклицалъ: „Развѣ возможно отказываться идти въ Министры?!... Подумайте, дорогой Александръ Николаевичъ, — въ Министры?!”

Приходилось выслушивать рѣчи, одобрявшіе мой образъ дѣйствія. Членъ Государственнаго Совѣта В. И. Карповъ и генералъ Маниковскій мнѣ прямо говорили, что назначеніе меня въ Министры непосредственно связано съ желаніемъ исключить меня изъ состава Верховной Слѣдственной Комиссіи. Эта версія одно время упорно циркулировала среди столичной прессы, мнѣ это лично передавалъ сотрудникъ „Русскаго Слова”.

Первой ласточкой, принесшей мнѣ вѣсть о царскомъ рѣшеніи, явился А. В. Кривошеинъ, заѣхавшій ко мнѣ днемъ 6-го ноября. Онъ сердечно меня обнялъ и сообщилъ о состоявшемся Высочайшемъ назначеніи моемъ на постъ Министра, вопреки моему отказу. Объ этомъ онъ только что по телефону узналъ отъ А. Н. Куломзина и поспѣшилъ меня поздравить. Просидѣвъ у меня довольно продолжительное время, Кривошеин успѣлъ дать болѣе или менѣе подробную характеристику всѣмъ своимъ бывшимъ вѣдомственнымъ подчиненнымъ — моимъ будущимъ сотрудникамъ. При этомъ, разставаясь со мной, онъ настойчиво совѣтовалъ Глинку оставить въ качествѣ завѣдывающаго продовольствіем.

Но другой день, 7-го ноября, къ 2-мъ часамъ дня, меня вызвалъ къ себѣ Предсѣдатель Совѣта Министровъ Горемыкинъ, встрѣтившій меня слѣдующими словами: „Долженъ сообщить для васъ пренепріятную вѣсть — вашъ отказъ не принятъ. Государь назначилъ васъ Управляющимъ Министерствомъ Земледѣлія. Вотъ резолюція Его Величества”... И съ этими словами Иванъ Логгиновичъ передалъ мнѣ пакетъ, въ которомъ я нашелъ два письма, адресованныя на имя Государя — одно написанное мною, а другое — Горемыкинымъ. На лѣвомъ краю послѣдняго я увидалъ и прочелъ собственноручно начертанную резолюцію Государя. Въ ней говорилось, что изложенныя въ моемъ писмѣ основанія отказа являются, по мнѣнію Его Величества, подтвержденіемъ моихъ достоинствъ и моей честности. Въ силу этого соображенія, Государь еще болѣе убѣжденъ въ правильности своего выбора. Затѣмъ съ красной строчки было Его Величествомъ начертано: „Назначаю А. Н. Наумова Управляющимъ Министерствомъ Земледѣлія”. Мнѣ ясно вспоминается, какъ въ первый моментъ по прочтеніи Государевой резолюціи меня охватило чувство жуткаго отчаянія и, вмѣстѣ съ тѣмъ, досаднаго недоумѣнія. Самъ собой напрашивался вопросъ: какъ можно назначать въ Министры человѣка противъ его желанія?! Немалое время я молчаливо обдумывалъ создавшееся положеніе. Внутри меня боролись два чувства — общечеловѣческій протестъ противъ насилія надъ свободной волей человѣка, и сознаніе долга и обязанностей вѣрноподданнаго монархиста. Послѣднее взяло верхъ и я сказалъ: „Вынужденъ подчиниться волѣ своего Государя”, на что Горемыкинъ въ свою очередь глухо добавилъ: „Что же дѣлать! — Будемъ теперь вмѣстѣ работать”...

Итакъ, то страшное, что до сихъ поръ мнѣ мерещилось точно чудовищный кошмаръ, стало безпощадной дѣйствительностью. Стихійная волна захлестнула меня, подхватила на свой бушующій гребень и понесла въ неизвѣстность. Немало силъ пришлось употребить, чтобы удержаться на ней и спасти не столько себя самого, сколько переданное мнѣ въ управленіе плохо оснащенное судно, до верху перегруженное „внѣвѣдомственнымъ” грузомъ. Вѣдь отъ Кривошеина ко мнѣ переходило не только Министерство Земледѣлія, но и колоссальное заданіе продовольственнаго снабженія.

Указъ о моемъ назначеніи былъ полученъ лишь 13-го ноября, послѣ чего я оффиціально вступилъ въ должность и принялъ въ свое завѣдываніе Министерство. Между объявленной мнѣ Горемыкинымъ Царской резолюціей и полученіемъ Высочайшаго указа, темпъ моей жизни принялъ совершенно лихорадочный оборотъ. Съ утра до ночи приходилось принимать массу людей, спѣшно знакомиться съ Министерствомъ, а главное съ продовольственнымъ дѣломъ и приспособляться къ непривычнымъ условіямъ моего новаго служебнаго положенія.

Я распростился со своими сотрудниками по Слѣдственной Комиссіи.

Предсѣдатель Комиссіи, генералъ Петровъ, неожиданно сказалъ на прощанье теплое напутственное слово. Онъ высказалъ, между прочимъ, ту мысль, что русскому національному дѣлу и могуществу великій вредъ приноситъ не нѣмецкое засиліе, какъ о томъ принято теперь кричать, а „собственная наша русская лѣнь и равнодушіе”...

Мало толка усматривалъ Петровъ и въ образованіи „прогрессивнаго блока”, по поводу котораго на томъ же „прощальномъ” засѣданіи С. Т. Варунъ-Секретъ мнѣ, между прочимъ, сказалъ, что; по его мнѣнію, программа, положенная въ основаніе этого объединенія, составлена такъ туманно и широко, что неизбѣжно вызоветъ рѣзкій расколъ. Въ программу блока требованіе отвѣтственнаго министерства еще не вошло, но, прибавилъ онъ, — за будущее ручаться нельзя и по окончаніи войны это требованіе всплыветъ во всей своей силѣ...

До полученія мною Высочайшаго Указа заходили ко мнѣ старшіе чины Министерства Земледѣлія съ цѣлью ознакомленія съ предстоявшими мнѣ отраслями управленія. Посѣтилъ меня также А. В. Кривошеинъ, со своимъ ближайшимъ сотрудникомъ Григоріемъ Вячеславовичемъ Глинкой. Они пробесѣдовали со мною цѣлый вечеръ о продовольствіи.

Съ образованіемъ осенью 1915 года „Особыхъ Совѣщаній”, Министру Земледѣлія, по положенію Предсѣдателя Особаго Продовольственнаго Совѣщанія, естественно пришлось принять на себя все руководство и отвѣтственность по продовольствію дѣйствующихъ армій, а также и нѣкоторыхъ областей Имперіи. Размѣры этого снабженія изо-дня на-день ширились и завѣдываніе имъ осложнялось. Межъ тѣмъ само „Особое Продовольственное Совѣщаніе”, по многочисленности и разнохарактерности состава, было учрежденіемъ мало приспособленнымъ для срочной выработки быстрыхъ и рѣшительныхъ мѣръ для удовлетворенія неотложныхъ продовольственныхъ нуждъ. Означенное „Особое Совѣщаніе” представляло собою скорѣе подобіе небольшого парламента со всѣми присущими ему особенностями и недостатками...

Наряду съ подобнымъ многоголовымъ и громоздкимъ учрежденіемъ, ощущалась необходимость образовать особый дѣловой аппаратъ, который могъ бы разрабатывать и создавать планы и способы дѣйствій, представлять ихъ на обсужденіе и утвержденіе Особаго Совѣщанія, и проводилъ бы ихъ затѣмъ въ жизнь. Силою вещей подобнымъ аппаратомъ явилось само Министерство Земледѣлія.

Кривошеину пришлось откомандировать значительное количество своихъ чиновниковъ въ образованные при Министерствѣ Земледѣлія спеціальные отдѣлы, обслуживавшіе разнообразные продовольственныя потребности.

Главнымъ помощникомъ Кривошеина, руководившимъ продовольственной организаціей, являлся Григорій Вячеславовичъ Глинка. На равныхъ съ нимъ правах былъ другой членъ Совѣта Министровъ — Ленинъ. Онъ завѣдывалъ самостоятельно нѣкоторыми отраслями продовольствія — мясомъ, сѣномъ, маслами и др., а Глинка занимался зерновыми, мучными продуктами и сахаромъ. Онъ пользовался у Кривошеина нѣкоторымъ старшинствомъ, и въ нужныхъ случаяхъ замѣщалъ его на засѣданіяхъ Особаго Продовольственнаго Совѣщанія.

Надо отмѣтить, что продовольственная организація еще ни въ общемъ, ни тѣмъ болѣе въ деталяхъ, не была достаточно налажена. Изъ разговора съ Кривошеинымъ и Глинкой я вынесъ впечатлѣніе, что всѣ ихъ дѣйствія носили случайный характеръ, что у нихъ не было опредѣленно, разработаннаго плана на будущее. Въ ихъ сужденіяхъ и разъясненіяхъ сказывались крайняя нервность и сбивчивость.

Сославшись на то, что въ дѣлѣ продовольствія арміи ближайшей задачей представляется необходимость установленія „конвенціоннаго соглашенія” распорядителей тылового транспорта съ начальниками желѣзнодорожнаго движенія въ военныхъ районахъ, Кривошеинъ сталъ затѣмъ путанно меня знакомить съ общими заданіями и дѣятельностью подвѣдомственныхъ ему продовольственныхъ организацій, все время обращаясь за справками къ Глинкѣ, который, со своей стороны, произвелъ на меня тогда самое безотрадное впечатлѣніе.

Опершись локтями въ колѣни и непривѣтливо глядя на меня исподлобья, Глинка съ видимой неохотой исполнялъ просьбу своего бывшаго принципала и давалъ мнѣ по самымъ животрепещущимъ вопросамъ туманныя и неутѣшительныя объясненія. Я въ концѣ концовъ, не выдержалъ и высказалъ свое опасеніе за дальнѣйшій ходъ возложеннаго на Министра Земледѣлія продовольственнаго заданія.

Тогда изъ устъ Глинки, моего будущаго ближайшаго сотрудника, я наслышался такихъ неожиданныхъ малоутѣшительныхъ и паническихъ предсказаній, что не безъ явнаго недоумѣнія я воззрился на Кривошеина, какъ бы мысленно его спрашивая: „Что это? — Правда, или же способъ запугиванія?” Чуткій Александръ Васильевичъ понялъ неумѣстность подобнаго выступленія своего сотрудника, котораго онъ мнѣ такъ рекомендовалъ. Онъ поспѣшилъ на выручку своего протеже и сталъ меня увѣрять, что ничего страшнаго впереди онъ не предвидитъ, и что все дѣло сводится собственно къ тому, чтобъ, „вмѣсто всякихъ измышленій, найти лишь дѣльнаго Министра Путей Сообщенія” (!)... Что же касается борьбы съ дороговизной, то по мнѣнію Кривошеина, самымъ существеннымъ въ этомъ вопросѣ являлось не то, по какой цѣнѣ добывать продукты, а лишь бы въ нихъ не ощущалось недостатка.

Мои продовольственные освѣдомители оставили удручающее впечатлѣніе отъ общаго положенія дѣла. Пришлось употребить нѣкоторыя усилія, чтобы сохранить должную долю самообладанія и увѣренность, что можно преодолѣть неимовѣрныя трудности, которыя я предвидѣлъ въ предстоящей работе.

Совершенно иное впечатлѣніе вынесъ я отъ посѣщенія меня другимъ Товарищемъ Министра Земледѣлія — Александромъ Александровичемъ Риттихомъ, который руководилъ землеустройствомъ и имѣлъ въ своемъ распоряженіи департаменты земледѣлія, государственныхъ имуществъ, лѣсной и др.

Александръ Александровичъ Риттихъ держалъ себя сдержанно и производилъ на собесѣдника своимъ мягкимъ говоромъ крайне пріятное впечатлѣніе. Примѣрный, аккуратный и умный работникъ, Риттихъ отличался рѣдкой усидчивостью и необыкновенной исполнительностью. Всѣ его труды и доклады носили печать всесторонняго изученія и являлись образцомъ точности и ясности.

Характеръ у Риттиха былъ ровный, мягкій и даже нѣсколько „женственный”. Долго оставаясь холостымъ и отдавшись цѣликомъ государственной службѣ, Алекандръ Александровичъ, благодаря своимъ выдающимся способностямъ и достоинствамъ, сталъ быстро подыматься по бюрократической лѣстницѣ, достигнувъ въ сравнительно молодые еще годы высокой должности, виднаго положенія, щедрыхъ наградъ и даже гофмейстерства.

Риттихъ, какъ кокетливоя женщина, любитъ, чтобъ его не забывали и поощряли; — повѣдалъ о немъ Кривошеинъ, сдавая мнѣ свою должность, — если вамъ удастся выхлопотать ему сенаторство, чего я не успѣлъ сдѣлать, вы, доставите Риттиху большое удовлетвореніе, и онъ не останется у васъ въ долгу.

Воспользовавшись вскорѣ наступившимъ скромнымъ министерскимъ торжествомъ десятилѣтняго юбилея землеустроительныхъ работъ, тѣсно связанныхъ съ именемъ Риттиха, я у Государя исходатайствовалъ ему сенаторство. Но считаю умѣстнымъ оговориться, что Александръ Алекандровичъ, въ своемъ сотрудничествѣ со мною, проявлялъ одинаковое дѣловое усердіе какъ до, такъ и послѣ полученія имъ желаннаго сенаторства.

За все время моей совмѣстной съ нимъ службы, Риттихъ работалъ, какъ лучшій часовой механизмъ. На вѣрность, честность его и преданность дѣлу можно было всецѣло разсчитывать. Я не ошибусь, если его назову не только идеальнымъ службистомъ, но и сановнымъ джентльменомъ в полномъ смыслѣ слова.

Г. В. Глинка, несмотря но свои недюжинныя способности и несомнѣнную работоспособность, казался полнѣйшимъ антиподомъ внѣшнѣ и внутренно выдержанному Риттиху. Насколько послѣдній являлся незамѣнимымъ сотрудникомъ по своей уравновѣшенности и обдуманной опредѣленности своихъ дѣйствій и совѣтовъ, настолько Глинка вносилъ въ нашу работу струю неувѣренности, постоянныхъ сомнѣній, колебаній и нервности. Послѣ Риттиховскихъ докладовъ, я чувствовалъ себя всегда удовлетвореннымъ и спокойнымъ, Глинка же въ нѣсколькихъ заключительныхъ словахъ, полныхъ сомнѣній въ собственныхъ же своихъ только что доложенныхъ выводахъ, все сводилъ на нѣтъ. Риттихъ являлся для меня своего рода успокоительнымъ бромомъ, а Глинка былъ своего рода испыніемъ. Риттихъ отличался всегда и во всѣхъ случаяхъ корректной сдержанностью и деликатностью, Глинка и въ этомъ отношеніи являлъ собой полную противоположность, оставаясь рабомъ свойственныхъ ему рѣзко смѣняющихся настроеній и крайней нервной возбудимости. Не даромъ хорошо знавшій его А. В. Кривошеинъ однажды, разоткровенничавшись, мнѣ замѣтилъ: — Не распускайте Глинку! Не давайте ходу его нахальству!

Черезъ день послѣ моего назначенія провелъ со мной вечеръ А. А. Риттихъ. Его привѣтливое благожелательное отношеніе ко мнѣ, его ясное и содержательное изложеніе всего того, что должно было знать Министру Земледѣлія, возбудило во мнѣ живой интересъ къ предстоящей мнѣ работѣ.. Въ довершеніе всего, я услыхалъ отъ него лестное и крайне отрадное для меня завѣреніе, что моя кандидатура въ Министры Земледѣлія была принята чинами вѣдомства съ чувствомъ полнаго удовлетворенія.

10-го ноября, совершенно неожиданно для себя, я вдругъ получаю отъ Ивана Логгиновича Горемыкина приглашеніе въ Маріинскій Дворецъ на засѣданіе Совѣта Министровъ, на которомъ я, за неполученіемъ еще оффиціальнаго указа о моемъ назначеніи, могъ участвовать лишь на правахъ „свѣдущаго лица по особому приглашенію Предсѣдателя Совѣта Министровъ”.

О личномъ министерскомъ составѣ я скажу еще въ дальнѣйшемъ своемъ повѣствованіи, здѣсь же ограничусь лишь общими своими впечатленіями. Принятъ я былъ всѣми Министрами очень благосклонно, въ особенности душевно привѣтствовалъ меня гр. П. Н. Игнатьевъ. Усѣвшись нѣсколько въ сторонѣ, я сталъ приглядываться и прислушиваться къ ходу занятій...

Первое впечатлѣніе отъ будущей моей коллегіи вынесъ я малоутѣшительное. Дѣло въ томъ, что на происходившемъ при мнѣ засѣданіи Министръ Внутреннихъ Дѣлъ, занимавшій за присутственнымъ столомъ своимъ объемистымъ туловищемъ центральное мѣсто противъ предсѣдателя, неожиданно для всѣхъ, въ особенности для Министра Путей Сообщенія А. Ф. Трепова, заявилъ, что, съ соизволенія Государя Императора, онъ имѣетъ въ виду предпринять ревизію всего транспортнаго дѣла на югѣ Россіи. Согласно его, Хвостова, представленію, Его Величеству благоугодно было назначить ревизоромъ сенатора Дмитрія Борисовича Нейдгардта. Заявленіе Хвостова вызвало среди участниковъ засѣданія неописуемый кавардакъ. Одинъ только И. Л. Горемыкинъ оставался, по своему обыкновенію наружно спокойнымъ. Что же касается Трепова, то тотъ, видимо забывъ, гдѣ и среди кого находится, красный, какъ ракъ, съ взъерошенной шевелюрой, сталъ отпускать такіе эпитеты и слова по адресу громко сопѣвшаго Хвостова, что я одно время не на шутку подумалъ — не лучше ли мнѣ, пока что, по добру по здорову убраться изъ этого „высокаго” учрежденія... Все же спокойный Горемыкинъ сумѣлъ скоро утишить бурю. Единодушно былъ высказанъ протестъ Хвостову и пожеланіе пріостановить приведеніе въ исполненіе намѣченной имъ ревизіи, впредь до выясненія ея необходимости на личномъ по этому поводу докладѣ Государю Министра Путей Сообщенія.

Придя домой, я долгое время не могъ придти въ себя отъ только-что разыгравшейся передъ моими глазами сцены въ Совѣтѣ Министровъ. Для моего будущаго участія въ немъ она предвѣщала мало утѣшительнаго. Произволъ отдѣльныхъ Министровъ, общая несогласованность, злоупотребленіе волей и именемъ Государя, явный расколъ среди самой коллегіи, отсутствіе сильнаго объединяющаго лица — все это оставило тяжелый осадокъ у меня на душѣ. „Машина не слаженная” — такъ отмѣчено въ дневникѣ мое первое впечатлѣніе о Совѣтѣ Министровъ.

Помимо всякихъ личныхъ переживаній, вызванныхъ коренной ломкой моей жизни и предстоявшей мнѣ огромной отвѣтственностью, въ эти дни приходилось мнѣ претерпѣвать невѣроятную надоѣдливость газетахъ сотрудниковъ. Съ присущей имъ профессіональной настойчивостью, они съ утра до вечера досаждали мнѣ своими разспросами и „интервью”, причемъ, несмотря на мое усердное корректированіе ихъ измышленій, все же немало появлялось въ газетахъ на мой счетъ кривотолковъ и просто лжи.

Чтобъ имѣть хотя бы нѣкоторое понятіе, въ какой сгущенной атмосферѣ всяческихъ слуховъ и нервной подавленности обрѣталось въ то время столичное высшее общество, я приведу нѣсколько характерныхъ бесѣдъ, имѣвшихъ мѣсто незадолго до полученія мною Высочайшаго Указа, и занесенныхъ въ мою записную книжку 1915 года.

Бывшій мой коллега по Предводительству и состоявшій въ 1915 году короткое время Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ, князь Николай Борисовичъ Щербатовъ, завтракая у меня 10-га ноября сталъ разсказывать сначала о прошлой своей службѣ а затѣмъ перешелъ на характеристику лицъ, пользовавшихся въ то время наибольшимъ вліяніемъ въ высшихъ сферахъ, и закончилъ описаніемъ интимной жизни Августѣйшей семья въ Царскомъ Селѣ и огромнаго вліянія тамъ „Гришки”.

Пользуясь нашими добрыми отношеніями, я неоднократно пытался его прерывать, высказывая ему сомнѣнія по поводу его „достовѣрныхъ свѣдѣній”. Онъ горячился и на нихъ настаивалъ. Завершилъ князь Николай Борисовичъ свои, безжалостно бичевавшіе мои нервы, разсказы конфиденціальнымъ сообщеніемъ, что въ Царскомъ, несомнѣнно, нарастаетъ опасность дворцоваго переворота и что Государь съ недовѣріемъ и опаской сталъ относиться даже къ собственному своему конвою... „Страшное впечатлѣніе” — значится въ моемъ дневникѣ 10-го ноября, въ день нашей съ Щербатовымъ бесѣды.

12-го ноября меня навѣстилъ бывшій товарищъ предсѣдателя Государственной Думы, состоявшій въ описываемое время Товарищемъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ, князь Владиміръ Михайловичъ Волконскій. Съ нимъ у меня съ давнихъ поръ установились самыя близкія и дружескія отношенія. Онъ привѣтствовалъ мое назначеніе Министромъ. Зашелъ онъ, чтобы сговориться о дальнѣйшей совмѣстной работѣ и способахъ оздоровленія создавшагося ненормальнаго положенія. Коснувшись личности чрезмѣрно мягкаго и податливаго Государя, Волконскій, будучи по своимъ связямъ и положенію въ курсѣ всего происходившаго въ сферахъ, близко стоявшихъ къ Царской семьѣ, высказалъ свое убѣжденіе, что наиболѣе вреднымъ лицомъ въ царскомъ окруженіи является дворцовый комендантъ генералъ Воейковъ. Человѣкъ неглупый, но наглый, онъ пользовался своимъ огромнымъ вліяніемъ на Государя исключительно для собственной выгоды. Впослѣдствіи я самъ могъ убѣдиться, что онъ справедливо оцѣнилъ дворцоваго коменданта. По мнѣнію Волконскаго, слѣдовало бы принять мѣры, чтобы отстранить отъ Его Величества этого безпринципнаго оппортуниста. Связь Царской семьи съ сибирскимъ старцемъ поддерживалась не безъ его помощи.

Затронули мы съ кн. Владиміромъ Михайловичемъ близкую и дорогую для насъ тему объ отношеніи Государя къ законодательнымъ Палатамъ, въ частности, — къ Государственной Думѣ. Мы оба были убѣждены въ необходимости возможно большаго сближенія Царя съ народными избранниками и установленія между ними взаимнаго ознакомленія и довѣрія. По отзыву Волконскаго этому всячески препятствовалъ все тотъ же ревниво оберегавшій „своего” Царя отъ постороннихъ вліяній генералъ Воейковъ.

Мы протянули другъ другу руки и рѣшили дѣйствовать вмѣстѣ въ желательномъ для насъ обоихъ направленіи. Перейдя затѣмъ къ характеристикѣ вѣдомства, однимъ изъ высшихъ чиновъ котораго онъ самъ состоялъ, Владиміръ Михайловичъ далъ мнѣ понять, какъ ему трудно сотрудничать съ такимъ начальникомъ, какъ Хвостовъ, котораго не иначе именовалъ, какъ типичнѣйшимъ „Хлестаковымъ”.

Приблизительно въ тѣ же дни видѣлся я съ бывшимъ Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ Александромъ Григорьевичемъ Булыгинымъ, который всегда казался такимъ благодушнымъ, мирнымъ, уравновѣшеннымъ... Но и отъ него я выслушалъ немало горькихъ свѣдѣній, усугублявшихъ мое и безъ того подавленное настроеніе. Почтенный сановникъ очень былъ опечаленъ тѣмъ, что между двумя Императрицами — Вдовствующей и Александрой Ѳеодоровной — установились крайне натянутыя отношенія. За послѣднее время Марія Ѳеодоровна стала подчеркивать свою отчужденность и явное невниманіе къ Императрицѣ Александрѣ Ѳеодоровнѣ, которая, со своей стороны, все больше вмѣшивалась въ дѣла государственнаго управленія. Со скорбью въ голосѣ Булыгинъ дѣлился со мной невеселыми думами о роли Распутина въ окруженіи Царицы и о томъ, какъ его вліяніе замѣчается даже въ области Верховнаго Управленія.

Далекій отъ жизни высшихъ правившихъ круговъ, я былъ совершенно чуждъ какого-либо общенія съ вліятельными политическими салонами, тѣмъ болѣе — съ окруженіями Распутиныхъ, Андрониковыхъ, Мещерскихъ и имъ подобныхъ, — столичную жизнь знавалъ лишь съ чисто дѣловой ея стороны, участвуя въ занятіяхъ Государственнаго Совѣта, а въ послѣднее время въ работѣ Верховной Комиссіи...

Но въ періодъ моей министерской дѣятельности, я волей неволей очутился лицомъ къ лицу со служебной обстановкой, тѣсно соприкасавшейся съ тѣми высокими сферами, о которыхъ въ то время распускались по всей странѣ столь злостные слухи.

13-го ноября былъ полученъ, наконецъ, Высочайшій Указъ о назначеніи меня Управляющимъ Министерствомъ Земледѣлія (Министромъ я былъ утвержденъ 1 января 1916 г.) съ оставленіемъ меня Членомъ Государственнаго Совѣта по выборамъ отъ земства (небывалая комбинація) и съ освобожденіемъ меня отъ должности Самарскаго Губернскаго Предводителя Дворянства. Съ нелегкимъ сердцемъ пришлось разставаться съ моимъ предводительствомъ, съ которымъ за нѣсколько трехлѣтій я успѣлъ сродниться и которое я горячо любилъ, отдавая ему много силъ и умѣнья!

Утромъ, въ день полученія Указа, меня посѣтилъ Управляющій канцеляріей Министра Земледѣлія камергеръ Иванъ Ивановичъ Тхоржевскій. Онъ произвелъ на меня самое благопріятное впечатлѣніе своей поразительной освѣдомленностью въ дѣлахъ Министерства, толковостью, умѣньемъ излагать свои мысли, чуткостью и, наконецъ, самой манерой держать себя, указывавшей на большую выдержку и природную благовоспитанность. Превосходно владѣвшій перомъ, одаренный вдобавокъ поэтическимъ талантомъ, Тхоржевскій, какъ я вскорѣ узналъ, оказывалъ моему предшественнику незамѣнимыя услуги по подготовкѣ его публичныхъ выступленій и составленію дѣловыхъ записокъ. Иванъ Ивановичъ былъ, вѣроятно, правъ, когда, покидая свою службу въ министерствѣ, онъ при прощальномъ нашемъ съ нимъ разговорѣ, 17-го іюня 1916 года, подчеркнулъ заслуги, оказанныя имъ Кривошеину. Нѣтъ сомнѣнія, что онъ во многомъ содѣйствовалъ и популярности Александра Васильевича, и доброму реномэ его вѣдомства.

Вспоминая совмѣстную съ Тхоржевскимъ службу, продолжавшуюся почти все время моего управленія Министерствомъ, я не могу не отозваться о немъ съ наилучшей стороны, и высказать мою признательность Ивану Ивановичу за ту значительную помощь, которую я отъ него имѣлъ за все время моей министерской дѣятельности.

Получивъ Высочайшій Указъ о своемъ назначеніи, я въ тотъ же день, 13 ноября, вступилъ въ отправленіе моихъ обязанностей. Вмѣстѣ съ Тхоржевскимъ, я направился для пріемки дѣлъ въ Министерство Земледѣлія, расположенное въ наиболѣе видной и красивой части столицы — на просторной Маріинской площади, въ центрѣ которой высился изумительный по своимъ изящнымъ очертаніямъ памятникъ Императору Николаю Первому. Съ одной стороны площадь примыкала къ грандіозному зданію Маріинскаго Дворца. Напротивъ дворца, въ сравнительномъ отдаленіи, возвышался Исаакіевскій соборъ, а съ двухъ остальныхъ боковъ площади были расположены, одинъ противъ другого, два обширныхъ трехэтажныхъ корпуса въ стилѣ итальянскаго реннесанса. Оба эти зданія были заняты Министерствомъ Земледѣлія. Въ одномъ изъ нихъ, налѣво отъ Маріинскаго Дворца, помѣщались аппартаменты, предназначавшіеся Министру. Часть ихъ составляла казенную квартиру съ обширной пріемной залой и огромнымъ служебнымъ кабинетомъ, носившемъ наименованіе „зеленаго”, или „Ермоловскаго”, по имени бывшаго Министра Ермолова. Его кабинетъ былъ отдѣланъ въ зеленыхъ тонахъ и обставленъ огромными, до потолка, библіотечными шкафами.

Раньше Управляющіе Вѣдомствомъ Земледѣлія пользовались этой квартирой, но предшественникъ мой, А. В. Кривошеинъ, вступивъ въ должность, остался въ своей частной квартирѣ, а въ министерскомъ зданіи занималъ лишь служебный кабинетъ и пріемную залу, предоставивъ остальныя комнаты подъ разные вѣдомственные отдѣлы. Такъ же поступилъ и я, продолжая жить въ своемъ обычномъ номерѣ Европейской гостиницы.

Встрѣчали и провожали посѣтителей Министерства Земледѣлія два швейцара, — почтенные, другъ на друга похожіе, бѣлобородые старички, удивительно привѣтливые и симпатичные. У дверей министерскаго кабинета поочередно дежурили два курьера, находившіеся въ личномъ распоряженіи главы вѣдомства. Они перешли ко мнѣ по наслѣдству отъ Кривошеина. Одинъ изъ нихъ былъ Брыкинъ, бравый, высокій, усатый, украшенный безчисленными медалями, докладывавшій скоропалительно, но неразборчиво, а другой — сутуловатый, съ блѣднымъ, худощавымъ, безусымъ лицомъ — Антонъ, болѣе смѣтливый, но вкрадчивый. Эти же курьеры временами дежурили и въ моемъ помѣщеніи въ Европейской гостиницѣ. Во время служебныхъ поѣздокъ я предпочиталъ брать съ собой болѣе для меня симпатичнаго и проворнаго Брыкина.

Въ кабинетѣ мнѣ былъ представленъ Тхоржевскимъ состоявшій въ должности личнаго секретаря Министра Станиславъ Антоновичъ Загорскій — молодой еще, привѣтливый человѣкъ. Выдержанный, смѣтливый и дисциплинированный Станиславъ Антоновичъ, съ первыхъ же шаговъ зарекомендовалъ себя съ наилучшей стороны, и я съ нимъ не разставался до конца своей министерской дѣятельности.

Попавъ впервые въ качествѣ Министра въ „Ермоловскій” кабинетъ, я не безъ волненія усѣлся за „служебный”, письменный столъ, обязанный своимъ появленіемъ все тому же А. С. Ермолову и представлявшій собою цѣлое сооруженіе съ невѣроятной по размѣрамъ зеленой суконной покрышкой и безчисленнымъ количествомъ всевозможныхъ внутреннихъ ящиковъ и полокъ.

За этимъ столомъ, въ описываемый мною день 13-го ноября, состоялся первый докладъ Товарища Министра А. А. Риттиха, который ознакомилъ меня съ порядкомъ использованія конфискованныхъ на западныхъ окраинахъ нѣмецкихъ земель. Мнѣ предстояло по этому поводу высказаться въ Совѣтѣ Министровъ въ тотъ же день. Благодаря толковому и обстоятельному разъясненію Риттиха, я могъ быстро схватить сущность предстоявшаго мнѣ доклада. Въ 3 часа дня въ одной изъ боковыхъ залъ Маріинскаго Дворца, гдѣ ранѣе мнѣ приходилось сидѣть на собраніяхъ правой группы членовъ Государственнаго Совѣта, я впервые принялъ участіе въ засѣданіи Совѣта Министровъ въ качествѣ равноправнаго его сочлена. И сразу же пришлось выступить съ обширнымъ заключеніемъ по немаловажному вопросу объ использованіи конфискованныхъ нѣмецкихъ земель.

Вопросъ этотъ возбудилъ въ Совѣтѣ Министровъ острыя пренія. Въ концѣ концовъ получилось два противоположныя предложенія. Одни стояли за то, чтобы конфискованныя земли предоставить въ распоряженіе Поземельнаго Крестьянскаго Банка. Это мнѣніе отстаивалъ Министръ Финансовъ Баркъ, нашедшій себѣ поддержку въ большинствѣ своихъ коллегъ, включая Горемыкина. Противъ подобнаго взгляда мнѣ пришлось горячо возражать по чисто практическимъ соображеніямъ. Дѣло въ томъ, что порядокъ продажи земель Поземельнымъ Крестьянскимъ Банкомъ могъ причинить рядъ трудностей. Конфискованныя нѣмецкія владѣнія были расположены вдоль западныхъ фронтовыхъ районовъ, и заключали въ себѣ значительное количество удобной пахотной и луговой земли. Ее можно было сразу использовать для засѣва хлѣбными и луговыми злаками. Снятый съ этихъ земель урожай могъ быть доставленъ непосредственно на фронтъ. Это было очень важно, ввиду крайне неудовлетворительнаго состоянія транспорта. Слѣдовательно было выгодно скорѣе передать земли землепашцамъ.

Между тѣмъ, при нормальномъ порядкѣ Крестьянскаго Банка, съ его публикаціями, торгами, обжалованіями — передача земель отъ Банка въ руки новыхъ собственниковъ по нашимъ съ Риттихомъ подсчетамъ, могла бы состояться только черезъ 11 мѣсяцевъ. Вотъ почему было необходимо образовать спеціальное учрежденіе для спѣшной передачи конфискованныхъ земель въ нужныя руки, въ цѣляхъ немедленной ихъ эксплуатаціи.

Всѣ эти соображенія мнѣ предварительно доложилъ А. А. Риттихъ. Я съ нимъ всецѣло согласился и счелъ долгомъ на засѣданіи Совѣта Министровъ выступить горячо въ ихъ защиту. Ко мнѣ присоединились: Министръ Иностранныхъ Дѣлъ С. Д. Сазоновъ, Министръ Путей Сообщенія А. Ф. Треповъ, Министръ Народнаго Просвѣщенія гр. П. Н. Игнатьевъ и Морской Министръ Григоровичъ. Въ журналъ засѣданія занесено было не только постановленіе большинства членовъ Совѣта, но по нашему предложенію также и мнѣніе меньшинства. Согласно установленнаго порядка, мнѣніе меньшинства могло быть представлено на благоусмотрѣніе Его Величества, причемъ докладъ объ этомъ Государю былъ возложенъ моими единомышленниками на меня.

Дѣло это является для меня особо памятнымъ въ силу неожиданнаго его разрѣшенія, воочію убѣдившаго меня въ крайнемъ непостоянствѣ взглядовъ и рѣшеній Государя. 20-го ноября я лично доложилъ Его Величеству всѣ обстоятельства и соображенія, касающіяся порядка использованія конфискованныхъ нѣмецкихъ земель. Государю благоугодно было мнѣ высказать не только полное согласіе съ мнѣніемъ меньшинства, но Его Величество горячо поблагодарилъ меня за докладъ и предложеніе, идущее навстрѣчу срочнымъ продовольственнымъ нуждамъ арміи. Бывшіе послѣ меня на докладѣ у Государя Министры Баркъ и гр. Игнатьевъ передавали мнѣ потомъ, что Государь вполнѣ опредѣленно всталъ на сторону меньшинства, даже поручилъ Министру Финансовъ немедленно приступить къ разработкѣ намѣченнаго меньшинствомъ плана.

Каково же было мое удивленіе, когда недѣли двѣ спустя, на одномъ изъ засѣданій Совѣта Министровъ, я услышалъ изъ устъ Управляющаго Дѣлами Совѣта И. Н. Ладыженскаго, докладывавшаго перечень утвержденныхъ Его Величествомъ журналовъ Совѣта, что по вопросу о порядкѣ использованія конфискованныхъ нѣмецкихъ земель Государю угодно было утвердить мнѣніе... большинства! Какъ мнѣ потомъ передавали, въ этомъ направленіи воздѣйствовалъ на Государя, главнымъ образомъ, Горемыкинъ. Случай этотъ болѣзненно отозвался тогда на всей моей вѣрноподданнической психикѣ. Явное проявленіе неустойчивости взглядовъ и рѣшеній Государя, съ которымъ я столкнулся на первыхъ же шагахъ моей министерской дѣятельности, не могло не отразиться на всемъ послѣдующемъ моемъ къ нему отношеніи. Будучи сердечно расположенъ къ личности моего Государя, я вмѣстѣ съ тѣмъ невольно бывалъ вынужденъ съ чувствомъ нѣкоіораго недовѣрія относиться къ его словамъ и обѣщаніямъ, остерегаясь вседѣло на нихъ полагаться, и въ отвѣтственной министерской работѣ разсчитывая лишь на собственныя свои силы.