Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

95

Общія засѣданія Государственнаго Совѣта обычно собирались два раза въ недѣлю въ особо пристроенномъ къ Маріинскому Дворцу обширномъ помѣщеніи, спеціально приспособленномъ и богато оборудованномъ для занятій высшей законодательной палаты. Пристройка эта представляла собою грандіозную, подъ бѣлый мраморъ отдѣланную залу, съ куполообразнымъ стекляннымъ потолкомъ, единственнымъ источникомъ дневного освѣщенія. Для ораторовъ была высокая трибуна. За ней возвышалось мѣсто для президіума, гдѣ сидѣли: предсѣдатель, справа отъ него — его товарищъ, а слѣва — Государственный Секретарь со своимъ штатомъ. Подъ трибуной, въ особой нишѣ, работали дежурные чины и стенографистки, прикомандированныя къ государственной канцеляріи.

Справа отъ президіума была помѣстительная правительственная ложа, съ креслами для министровъ и ихъ товарищей.

Съ обоихъ боковъ мѣстъ президіума имѣлись двери, ведшія во внутренніе превосходно обставленные аппартаменты, предназначенные для занятій предсѣдателей, министровъ и государственнаго секретаря. Надъ всѣмъ предсѣдательскимъ мѣстомъ, въ особой нишѣ, виднѣлся, художественно высѣченный изъ бѣлаго мрамора, бюстъ Государя Императора Николая II. Выше, у края потолочнаго купола, на самомъ видномъ мѣстѣ бѣлой отполированной стѣны, красовалась знаменитая картина Рѣпина, изображавшая засѣданіе дореформеннаго Государственнаго Совѣта.

Въ верхней части залы были устроены съ трехъ сторонъ особые хоры — для представителей прессы, для служебныхъ чиновъ и для публики. Внизу, подъ боковыми хорами, помѣщались отдѣланныя въ видъ театральныхъ ложъ, съ драпировками и мягкими сидѣніями, особыя ниши, предназначенныя на случай посѣщенія засѣданій Государственнаго Совѣта Августѣйшими Особами или иными лицами, заслуживавшими исключительнаго къ нимъ вниманія и почета. За все время моего пребыванія въ Государственномъ Совѣтѣ, въ этихъ ложахъ я лишь разъ видѣлъ Великаго Князя Николая Михайловича. Довольно часто изъ-за ихъ тяжелыхъ бордовыхъ портьеръ выглядывала старческая, красивая, съ большой серебристой бородой, физіономія „назначеннаго”, но не „присутствовавшаго” члена Государственнаго Совѣта, Оберъ-Гофмейстера Высочайшаго Двора князя Рѣпнина, бывшаго Кіевскаго Губернскаго Предводителя Дворянства.

Въ партерѣ, гдѣ сидѣли члены Государственнаго Совѣта, были устроены длинные дугообразно-расположенные столы, разсѣченные проходами, радіусами сходившіеся къ трибунѣ. Вдоль столовъ разставлено было до двухсотъ солидныхъ, обитыхъ бордовымъ бархатомъ палисандровыхъ креселъ — столь мягкихъ, глубокихъ и комфортабельныхъ, что во время нудныхъ, ни уму, ни сердцу не говорившихъ выступленій нѣкоторыхъ „горе-ораторовъ”, эти удобныя сѣдалища помогали не только лицамъ преклоннаго возраста, но и нашему брату — „сороколѣтней молодежи”, предаваться безмятежной сладкой дремѣ.

Благодаря мягкому ковру и общему сдержанному порядку, традиціонно унаслѣдованному отъ былого высокосановнаго учрежденія, въ огромной залѣ царствовала всегда удивительная тишина, соотвѣтствовавшая всей парадной величавости обстановки.

Въ этомъ отношеніи, на общихъ собраніяхъ обѣихъ законодательныхъ палатъ замѣчалась огромная разница. Недаромъ среди „хоровой” публики, падкой на всякія сенсаціи и бурныя сцены, раздавались голоса, что въ то время, какъ въ Таврическомъ дворцѣ чувствовалось кипѣніе „страстей”, явно шла лихорадочная работа мысли, ощущалась „сама жизнь”, въ Маріинскомъ царила „скука и мертвящій покой”... На нашихъ обыденныхъ засѣданіяхъ публики всегда бывало мало, только въ исключительныхъ случаяхъ, когда ожидался рѣдкій для Государственнаго Совѣта „боевой” день, иля готовилось интересное правительственное выступленіе, — хоры заполнялись „степенной” публикой, и появлялась учтивая, сухая фигура завзятаго царедворца, пристава Государственнаго Совѣта, Церемоніймейстера Высочайшаго Двора, милѣйшаго Константина Николаевича Гирса, сына извѣстнаго Министра Иностранныхъ Дѣлъ прошлаго царствованія.

За все время моего пребыванія въ Государственномъ Совѣтѣ я не помню случая, чтобы порядокъ былъ чѣмъ-нибудь нарушенъ. Если собраніе не одобряло то или другое ораторское выступленіе, въ залѣ продолжала царить все та же степенная тишина. Несочувствіе слушателей выражалось лишь уходомъ ихъ по неслышному ковру въ сосѣдніе „кулуары”. Все заканчивалось безмолвной забаллотировкой. Когда ораторы производили на аудиторію положительное впечатлѣніе, „благопристойная” обстановка „Высокаго Собранія” опять-таки ничѣмъ не нарушалась, лишь изрѣдка раздавался въ стѣнахъ величавой залы одобрительный гулъ голосовъ, сдержанно бормотавшихъ: „браво, браво”... конечно, безъ всякихъ апплодисментовъ.

Отдѣльныхъ замѣчаний „съ мѣстъ”, тѣмъ болѣе выкриковъ на подобіе „думскихъ”, не бывало. Одинъ лишь мой сосѣдъ — Курскій земскій избранникъ, Михаилъ Яковлевичъ Говоруха-Отрокъ былъ неисправимъ, нерѣдко вслухъ своимъ гортаннымъ говоромъ выражалъ по поводу того или другого выступавшаго оратора односложныя замѣчанія, не лишенныя хохлацкаго остроумія. Это произносилось какъ-бы про себя, все же отдѣльные звуки, исходившіе изъ громкихъ устъ Говорухи, сидѣвшаго со мною на самыхъ отдаленныхъ отъ президіума креслахъ т. н. „Камчатки”, очевидно доходили до чуткихъ ушей предсѣдательствовавшаго Акимова и вызывали съ его стороны неодобрительно-нахмуренные взоры, направленные на наши головы. Сидѣвшій же передъ Говорухой членъ Государственнаго Совѣта по назначенію, бывшій Товарищъ Оберъ-Прокурора Святѣйшаго Синода, Алексѣй Петровичъ Роговичъ, весь сотканный изъ „свѣтскихъ приличій” и сознанія своей сановной важности, чрезвычайно болѣзненно реагировалъ на подобныя выходки, съ озлобленнымъ видомъ на него оборачиваясь и нервно весь подергиваясь отъ его „неблагопристойностей”.

96

Предсѣдателемъ Общихъ Собраній Государственнаго Совѣта состоялъ въ описываемое мною время Михаилъ Григорьевичъ Акимовъ, бывшій Министръ Юстиціи, приходившійся роднымъ братомъ Алексѣю Григорьевичу, служившему одно время въ Самарской губерніи Николаевскимъ уѣзднымъ Предводителемъ Дворянства.

Низенькаго роста, сильно сутулый, съ лысой, неправильной формы, головой и невзрачнымъ желчнымъ лицомъ, Михаилъ Григорьевичъ имѣлъ болѣзненный и угрюмый видъ, страдалъ печенью и безсонницей, смотрѣлъ исподлобья, обращался со всѣми не только непривѣтливо, но даже въ грубовато-недовольномъ тонѣ. При всемъ томъ, онъ былъ рѣдко порядочнымъ, правдивымъ, несомнѣнно умнымъ и, несмотря на всю свою кажущуюся внѣшность, добрымъ и сердечнымъ человѣкомъ.

Засѣданія Михаилъ Григорьевичъ велъ строго, съ неукоснительнымъ соблюденіемъ Наказа, преніями руководилъ властно, но безпристрастно, формулировалъ предлагавшіяся имъ на баллотировку заключенія ясно и понятно. Многорѣчивые ораторы, которые любили съ трибуны по-пусту распространяться въ ущербъ времени и дѣлу, бывали недовольны взыскательнымъ руководителемъ, не стѣснявшемся останавливать ихъ, направляя но нужному руслу возникавшія пренія. Но ходъ занятій, благодаря подобному предсѣдательствованію, выигрывалъ. Этого нельзя было сказать про его преемника, мягкаго, уступчиваго Анатолія Николаевича Куломзина, который резюмировалъ расплывчато и неопредѣленно.

За все время существованія преобразованнаго Госудаственнаго Совѣта Товарищемъ его Предсѣдателя безсмѣнно состоялъ Иванъ Яковлевичъ Голубевъ, обладавшій изумительной освѣдомленностью въ области всего законодательнаго дѣлопроизводства въ Государственномъ Совѣтѣ.

Голосъ Ивана Яковлевича былъ низко-гортанный, довольно тусклый, но дикція превосходная. Говорилъ онъ обстоятельно и дѣловито, точно формулировалъ предсѣдательское резюмэ и неоднократно выручалъ своевременными подсказами своего старшаго коллегу по профессіи — Анатолія Николаевича Куломзина. Знатокъ своего дѣла, умный, уравновѣшенный и находчивый, Голубевъ являлся незамѣнимой и коренной силою президіума и пользовался уваженіемъ всѣхъ членовъ Палаты.

Дѣлопроизводство Государственнаго Совѣта велось Государственной Канцеляріей, во главѣ которой стоялъ Государственный Секретарь, всегда присутствовавшій на общихъ засѣданіяхъ рядомъ съ предсѣдателемъ и слѣдившій за всѣмъ ходомъ происходившихъ занятіи.

При моемъ вступленіи въ Государственный Совѣтъ, эту отвѣтственную должность занималъ Александръ Александровичъ Макаровъ. Его вызвалъ изъ провинціи П. А. Столыпинъ, который его близко узналъ и оцѣнилъ въ бытность свою губернаторомъ въ Саратовѣ, гдѣ Макаровъ несъ обязанности прокурора Судебной Палаты.

Происходя изъ почтенной купеческой семьи, Макаровъ отличался исключительной работоспособностью и педантичной точностью. Благодаря своему врожденному благородству и высокой порядочности въ служебной и частной жизни, онъ быстро завоевалъ всеобщія симпатіи.

Начавъ столичную службу при Столыпинѣ въ качествѣ Товарища Министра Внутреннихъ Дѣлъ, Александръ Александровичъ затѣмъ получилъ постъ Государственнаго Секретаря. Послѣ же кіевскаго злодѣянія 5-го сентября 1911 года, когда премьерство перешло къ В. Н. Коковцову, Макаровъ былъ поставленъ во главѣ Министерства Внутреннихъ Дѣлъ. Какъ министръ, Александръ Александровичъ неоднократна выступалъ въ Государственной Думѣ, гдѣ однажды произнесъ Крылатыя слова, подхваченныя россійскими обывателями каждымъ по своему: „Такъ было, такъ будетъ!”...

Но съ уходомъ Макарова изъ Государственной Канцеляріи его замѣнилъ на должности Государственнаго Секретаря бывшій товарищъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ, острый и рѣдкій по своимъ способностямъ дѣлецъ С. Е. Крыжановскій, остававшійся на этомъ посту до революціи.

97

Главная работа Госудаственнаго Совѣта происходила въ его комиссіяхъ, откуда въ подготовленномъ и разработанномъ видѣ, матеріалъ поступалъ на разсмотрѣніе обшихъ его собраній, на которыхъ выступали избранные комиссіями докладчики. Затѣмъ открывались общія пренія. Если законопроектъ былъ заурядный, то заслушавъ докладчика и заключенія комиссій, собранія этимъ ограничивались, обычно съ ними соглашаясь. По нѣкоторымъ же вопросамъ особой государственной важности, или когда въ самихъ комиссіяхъ, какъ напримѣръ, въ земельной и судебной, мнѣнія рѣзко расходились, пренія Государственнаго Совѣта принимали болѣе оживленный характеръ, вызывая разностороннія обсужденія и выступленія ораторовъ, принадлежавшихъ къ разнымъ группамъ.

Среди „правыхъ” — общепризнаннымъ искусникомъ по части произнесенія рѣчей считался не безъ основанія А. С. Cтишинскій, говорившій всегда вдумчиво, обстоятельно, логично и мѣстами съ замѣтнымъ подъемомъ, за что заслужилъ отъ злоязычнаго моего сосѣда Говорухи наименованіе „эротическаго” оратора...

Самъ Петръ Николаевичъ Дурново выступалъ рѣдко и лишь въ крайнихъ случаяхъ. Говорилъ онъ тихо, размѣренно кратко, взвѣшивая каждое слово. Государственный Совѣп слушалъ его всегда съ особымъ вниманіемъ. Также лишь в необходимыхъ случаяхъ дѣловито высказывались профессоръ Герье — милый, привѣтливый старикъ, и нѣкоторые изъ мо ихъ добрыхъ знакомыхъ — выборныхъ коллегъ: бывшій Екатеринославскій Губернскій Предводитель Дворянства. Гофмейстеръ Высочайшаго Двора Ананій Петровичъ Струковъ, тульскій дворянинъ Алексѣй Ивановичъ Мосоловъ, упоминавшіеся мною ранѣе Викторъ Ивановичъ Карповъ и А. А. Нарышкинъ.

Ананій Петровичъ Струковъ по изысканно-элегантной внѣшности, по всей выдержкѣ и корректности въ обращеніи, представлялъ собою настоящаго „барина” — помѣстнаго аристократа въ наилучшемъ смыслѣ этого слова, со всѣмъ присущимъ подобному лицу благороднымъ образом мыслей и ореоломъ высокой порядочности. Недаромъ онъ, послѣ ухода гр. А. А. Бобринскаго былъ выбранъ Предсѣдателемъ Всероссійскаго Дворянскаго Объединенія. Выступалъ Ананій Петровичъ въ Общихъ Собраніяхъ рѣдко, но всегда искренно и дѣльно. Тоже можно сказать и про его земляка, В. И. Карпова, работавшаго въ финансовой комиссіи и являвшагося по многимъ вопросамъ докладчикомъ, ясно, громко и обстоятельно излагавшимъ сущность дѣла.

Еще рѣже, но столь же дѣловито и мѣстами горячо, высказывался съ трибуны высокій, красивый, моложавый Алексѣй Ивановичъ Мосоловъ, извѣстный Тульскій общественный дѣятель, служившій ранѣе въ Конной Гвардіи. Рѣдко, но серьезно и внушительно выступали медлительный А. А. Нарышкинъ и темпераментный князь А. А. Ширинскій-Шихматовъ, обладавшій даромъ слова, но пропитанный особой нетерпимостью ко всѣмъ инакомыслившимъ.

Насколько рѣдки бывали выступленія вышеперечисленныхъ лицъ, настолько часто ораторствовали съ каѳедры Государственнаго Совѣта члены правой группы — С. С. Бехтѣевъ, П. П. Кобылинскій, Д. И. Пихно, Н. А. Звѣревъ, В. К. Саблеръ или Н. Н. Шрейберъ. Изъ нихъ лучше всего излагали свои мысли худенькій и умный Пихно, редакторъ-издатель „Кіевлянина” и мой былой профессоръ Московскаго Университета — Николай Андреевичъ Звѣревъ. Тучнаго Саблера я не любилъ за слащавость его рѣчей.

Но кого никто не переносилъ въ залѣ засѣданій, начиная съ предсѣдателя Акимова и кончая нами, рядовыми членами, такъ это князя Д. П. Голицына-Муравлина, князя А. Н. Лобанова-Ростовскаго и, въ особенности, къ немалому раздраженію Акимова, залѣзавшаго на каѳедру — Я. Н. Офросимова.

Большой, упитанный и представительный князь Дмитрій Петровичъ Голицынъ-Муравлинъ, извѣстный беллетристъ-романистъ и завѣдывавшій до своего назначенія въ Государственный Совѣтъ учрежденіями Императрицы Маріи, несомнѣнно обладалъ даромъ слова, но черезчуръ злоупотреблялъ витіевато-составленными и къ дѣлу не относившимися цвѣтистыми фразами, разными мудреными метафорами, съ явной претензіей бить на эффектъ, самъ прислушивался къ своему краснорѣчію и имъ видимо наслаждался. А члены Государственнаго Совѣта, одинъ за другимъ, спѣшили въ кулуары, убѣгая отъ патетическихъ, но малосодержательныхъ рѣчей сіятельнаго романиста.

Князь Алексѣй Николаевичъ Лобановъ-Ростовскій, выбранный отъ дворянства, имѣлъ огромное состояніе и не мало добрыхъ личныхъ качествъ. Но онъ любилъ донимать собраніе своими излишними разсужденіями салоннаго жанра, и имѣлъ видъ человѣка, рѣшившагося съ высоты трибуны любезно „занимать” г.г. членовъ Государственнаго Совѣта, какъ своихъ добрыхъ друзей или званыхъ гостей.

Но превыше всѣхъ досаждалъ своимъ „зудомъ” говорить чуть ли не по каждому вопросу Витебскій представитель, до необычайности скучно-нудный, Яковъ Никандровичъ Офросимовъ. Каждый разъ, что онъ просилъ слова, это вызывало у Акимова глухое рычаніе. При появленіи витебскаго „горе-оратора” на кафедрѣ, зала собранія быстро пустѣла.

Въ средѣ "Нейдгардтцевъ" выдающихся ораторовъ не было, но всѣ выступавшіе изъ ихъ группировки, начиная съ ихъ обстоятельнаго лидера, обычно пользовались вниманіемъ собранія. Любилъ я прислушиваться къ искреннему и горячему слову графа Ѳедора Алексѣевича Уварова.

Чаще всего отъ „праваго центра” на трибунѣ появлялись — Владиміръ Ѳедоровичъ Дейтрихъ, бывшій помощникъ Финляндскаго Генералъ-Губернатора, и Александръ Петровичъ Никольскій, занимавшій ранѣе постъ Главноуправляющаго Земледѣлія и Землеустройства.

Предсѣдатель группы „центра”, князь Петръ Николаевичъ Трубецкой, рѣдко подымался на кафедру. Говорить хорошо онъ не умѣлъ и обычно ограничивался необходимыми замѣчаніями и предложеніями. Лучшимъ ораторомъ руководимой имъ группы являлся умный, превосходно владѣвшій даромъ слова, элегантный по внѣшности и крайне выдержанный въ обхожденіи, польскій представитель Игнатій Альбертовичъ Шебеко.

Дѣловито, но нѣсколько сухо, говорилъ бывшій Министръ Юстиціи, Сергѣй Сергѣевичъ Манухинъ, замѣнившій впослѣдствіи князя Трубецкого въ качествѣ предсѣдателя „центра”.

Съ необычайнымъ азартомъ и торопливостью выступалъ профессоръ Николай Степановичъ Таганцевъ. Солидно и величаво высказывался съ высоты государственной трибуны сановитый Петръ Михайловичъ Кауфманъ-Туркестанскій. Умно, но бездушно цѣдилъ сквозь зубы высокій, сухой по виду и по свойству всей своей разсчетливой натуры, Василій Ивановичъ Тимирязевъ — бывшій Министръ Торговли.

Не безъ интереса прислушивались къ простоватымъ по формѣ изложенія, но содержательнымъ выступленіямъ Предсѣдателя Московскаго Биржевого Комитета, симпатичнаго и умнаго Григорія Александровича Крестовникова. Важно выступалъ предсѣдатель торгово-промышленной группы инженеръ Николай Степановичъ Авдаковъ.

Вспоминаю высокую, слегка согбенную, но замѣтную фигуру Витте. Онъ одиноко расхаживалъ по кулуарамъ, съ видомъ опальнаго сановника, который при всякомъ удобномъ случаѣ напоминалъ всѣмъ о славномъ своемъ быломъ и безпощадно критиковалъ все настоящее. Случалось, что и онъ, какъ бы нехотя, подымался на трибуну, и при общемъ вниманіи, своимъ глухимъ голосомъ давалъ ѣдкіе совѣты одіозному для него Столыпинскому правительству. Въ общемъ, его выступленія производили скорѣе жалкое впечатлѣніе. Былой руководитель всей государственной жизни Имперіи, творецъ Портсмутскаго мира и россійской конституціи, казался уставшимъ, выдохшимся, „бывшимъ” человѣкомъ, выдающіяся способности котораго были всецѣло поглощены недовольствомъ и злобой противъ всего окружающаго. Всѣ невольно сторонились отъ его непривѣтливой и „фатальной”, какъ многіе говорили, костлявой фигуры.

Съ неослабнымъ вниманіемъ всегда выслушивали выступленія остраго и интереснаго А. Ф. Кони, проповѣдника высшаго гуманизма и строгой законности.

Витте и Кони принадлежали къ „безпартійнымъ”, также какъ популярный въ дореформенную эпоху своими краснорѣчивыми выкликами о „свободахъ” бывшій Орловскій Губернскій Предводитель Дворянства — Михаилъ Александровичъ Стаховичъ — въ описываемое время занявшій позицію умолкшаго пѣвца... Лишь изрѣдка раздавался его слегка гнусавый голосъ, слабо отзывавшійся въ умахъ, тѣмъ болѣе — сердцахъ уравновѣшенныхъ слушателей Маріинскаго Дворца.

Осталось мнѣ еще сказать нѣсколько словъ объ ораторскихъ силахъ лѣвой „академической” группы. Въ первую голову, конечно, вспоминаются громогласныя и многорѣчивыя выступленія несомнѣнно талантливаго Максима Максимовича Ковалевскаго, чрезвычайно увлекавшагося въ своемъ краснорѣчіи. Бывали нерѣдко случаи, когда сидѣвшій надъ ораторствовавшимъ Максимомъ Максимовичемъ предсѣдатель, хмурый Акимовъ, не выдерживалъ и прерывалъ разглагольствовавшаго во всю силу своихъ объемистыхъ легкихъ профессора.

Въ общемъ, въ рѣчахъ „академистовъ” Государственный Совѣтъ практическаго для дѣла государственнаго управленія мало что находилъ, несмотря на частыя съ ихъ стороны попытки увлечь собраніе своими краснорѣчивыми выступленіями.

Лично я выступалъ только въ комиссіяхъ и лишь однажды, „задѣтый за живое”, я попросилъ слова, причемъ, вопреки запрету предсѣдателя, я успѣлъ высказаться съ мѣста, за что подвергся ворчливому замѣчанію раздражительнаго Акимова.

Случилось такъ, что графъ Д. А. Олсуфьевъ въ одной изъ своихъ рѣчей по поводу землеустроительныхъ работъ, сослался на данныя, сообщенныя ему мною, назвавъ и мою фамилію. Присутствовавшій при этомъ П. А. Столыпинъ выступилъ съ обширными объясненіями и возраженіями. Коснувшись Олсуфьевской рѣчи, онъ горячо протестовалъ противъ, высказанныхъ имъ выводовъ, не заслуживавшихъ, по его мнѣнію, серьезнаго со стороны „Высокаго Собранія” вниманія, „хотя бы на томъ основаніи, что таковые являлись въ итогѣ цифровыхъ данныхъ, исходившихъ изъ совершенна частнаго, неоффиціальнаго источника”...

Между тѣмъ, сообщенный мною графу Олсуфьеву цифровой матеріалъ я взялъ именно изъ оффиціальнаго правительственнаго учрежденія, — изъ Самарской Губернской Землеустроительной Комиссіи. Послѣ словъ Столыпина по поводу сомнительности сообщенныхъ мною Олсуфьеву цифровыхъ свѣдѣній, послѣдній вскочилъ и, оглянувшись на меня, сидѣвшаго по своему обыкновенію сзади всѣхъ, сталъ дѣлать недоумѣвающіе жесты, показывая рукой на Столыпина. Многіе изъ членовъ Государственнаго Совѣта тоже стали оборачиваться въ мою сторону. Я всѣмъ своимъ нутромъ почувствовалъ, что молчать далѣе нельзя, и что я обязанъ немедленно, во всеуслышаніе, выступить съ опроверженіемъ Столыпинскаго, касавшагося меня, заявленія. Я всталъ и выразилъ желаніе „высказать нѣсколько словъ по личному вопросу”...

Предсѣдатель мнѣ это разрѣшилъ. Я собирался говорить съ мѣста, но не успѣлъ раскрыть рта, какъ Акимовъ потребовалъ, чтобы я взошелъ на кафедру. Идти черезъ огромную залу, торжественно подыматься на высокую трибуну ради десятка словъ, мнѣ казалось столь неумѣстнымъ, что я сталъ просить предсѣдателя предоставить мнѣ возможность кратко высказаться съ мѣста. Онъ былъ неумолимъ... Тогда я, возвысивъ голосъ и стоя за своимъ кресломъ, успѣлъ во всеуслышаніе заявить, что, вопреки предположеніямъ Министра, всѣ цифровыя данныя, сообщенныя мною графу Олсуфьеву, взяты цѣликомъ изъ подвѣдомственнаго ему же, Столыпину, Губернскаго Самарскаго учрежденія, и могутъ быть мною предъявлены собранію по первому требованію. Сказано это было кратко и громко. Мои слова всѣ въ залѣ явственно услыхали, несмотря на вторившій мнѣ ворчливый голосъ не на шутку разсердившагося предсѣдателя. Но болѣе всего раздраженъ былъ противъ меня самъ виновникъ моего немногорѣчиваго протеста — Столыпинъ. Онъ рѣзко измѣнился въ лицѣ и вскорѣ быстро покинулъ засѣданіе.

Надо сказать, что насколько ранѣе — до моихъ выступленій въ Совѣтѣ по Дѣламъ Мѣстнаго Хозяйства съ откровенной критикой волостной и, въ особенности, уѣздной реформы и до моего вступленія въ правую группу Государственнаго Совѣта, Петръ Аркадьевичъ относился ко мнѣ тепло и внимательно, настолько потомъ онъ замѣтно не только охладѣлъ ко мнѣ, но сталъ выказывать явную недоброжелательность.

Осталась у меня въ памяти одна необычная бесѣда съ М. Г. Акимовымъ. Онъ какъ-то разъ откровенно разговорился со мною и, къ немалому моему изумленію, сообщилъ слѣдующій фактъ: Въ одномъ изъ своихъ думскихъ выступленій Столыпинъ вскользь сослался на то, что „на своемъ пути преобразованія сельской Россіи онъ немало встрѣчаетъ препятствій со стороны нѣкоторыхъ членовъ Верхней Палаты”.. Заинтересованный этимъ намекомъ, Акимовъ, при ближайшей встрѣчѣ съ премьеромъ, просилъ откровенно указать, кого разумѣлъ онъ подъ этими „нѣкоторыми” членами Государственнаго Совѣта. Столыпинъ тогда назвалъ въ первую голову мою фамилію, причемъ позволилъ себѣ сказать, будто Наумовъ, „пользуясь благоволѣніемъ къ нему Государя, своей отрицательной критикой вносимыхъ имъ, Столыпинымъ, законопроектовъ по реорганизаціи мѣстнаго управленія оказываетъ на высшія сферы чрезвычайно неблагопріятное вліяніе”...

Съ тяжелымъ сердцемъ выслушалъ я этотъ разсказъ Михаила Григорьевича, усмотрѣвъ въ немъ лишь все болѣе и болѣе развивавшіеся у Столыпина за послѣдній періодъ его властвованія острые признаки болѣзненно-взвинченнаго самолюбія. Моя совѣсть оставалась совершенно спокойной. Я никогда и въ помыслахъ не имѣлъ возстанавливать Государя противъ необходимости улучшенія помѣстнаго и административно-правового и хозяйственнаго уклада, а иногда высказывалъ Его Величеству, въ сдержанной формѣ, свои взгляды, которые мною открыто исповѣдывались на засѣданіяхъ „преддумья”.

Личности Столыпина я никогда въ разговорахъ съ Государемъ не касался. Мы съ Акимовымъ при дальнѣйшей нашей откровенной бесѣдѣ искали объясненіе обидному для меня поведенію Столыпина, къ которому лично я, несмотря ни на что, былъ всегда искренно расположенъ, или въ томъ, что Его Величество не въ соотвѣтствующемъ смыслѣ понялъ мои замѣчанія по поводу осуществленія мѣстныхъ реформъ, или въ томъ особомъ приподнято-нервномъ состояніи крайней пристрастности и нетерпимости, которое предсѣдатель Совѣта Министровъ за послѣднее время обнаруживалъ при встрѣчавшейся на его „властномъ” пути критикѣ. Особенно рѣзко это настроеніе проявилось въ мартѣ 1910 года, при обсужденіе въ Государственномъ Совѣтѣ законопроекта о введеніи „Западнаго земства”. Но прежде чѣмъ объ этомъ говорить, я не могу не отмѣтить въ своихъ записяхъ одного памятнаго событія, происшедшаго въ жизни Самарскаго дворянства въ 1909 году и связаннаго съ пятидесятилѣтіемъ кончины Сергѣя Тимофеевича Аксакова.

98

Знаменитый авторъ „Семейной Хроники” являлся въ свое время владѣльцемъ земельныхъ имуществъ, которыя позже отошли из Уфимской въ новообразованную въ серединѣ прошлаго столѣтія Самарскую губернію. Все прямое потомство Сергѣя Тимофеевича было внесено въ родословныя книги Самарскаго дворянства. Его сынъ, Григорій Сергѣевичъ, былъ одно время Самарскимъ Губернскимъ Предводителемъ Дворянства, а родные внуки — Сергѣй и Ольга, дѣти Григорія Сергѣевича, продолжали и въ описываемые мною годы благополучно проживать въ своихъ БугурусланСкихъ и Бузулукскихъ родовыхъ имѣніяхъ.

Григорія Сергѣевича Аксакова я не засталъ въ живыхъ и помню лишь его портретъ, висѣвшій среди портретовъ его коллегъ, въ кабинетѣ Самарскаго Губернскаго Предводителя Дворянства. Память Григорій Сергѣевичъ по себѣ оставилъ самую добрую. Привѣтливый, доступный и участливый, онъ отличался ровнымъ со всѣми обращеніемъ и спокойной разсудительностью. Умъ и дѣловитость перешли отъ него къ дочери — Ольгѣ Григорьевнѣ, а спокойствіе и ровность къ сыну — Сергѣю.

Ольга Григорьевна была не замужемъ. Она отличалась необычайной живостью, неизсякаемой энергіей и вела жизнь завзятаго сельскаго хозяина и предпріимчиваго дѣльца. Проживая обычно у себя въ имѣніи около станціи Самаро-Златоустовской желѣзной дороги „Аксаково”, гдѣ завѣдывала своимъ большимъ кумысо-лѣчебнымъ заведеніемъ, Ольга Григорьевна довольно часто показывалась въ Самарѣ и бывала занята съ утра до вечера нескончаемыми хлопотами по „дѣламъ”, видимо, требовавшимъ самыхъ добрыхъ отношеній съ мѣстными банковскими заправилами.

Иного склада и нрава былъ ея братъ Сергѣй. Во всей его безжизненной фигурѣ и странномъ притупленномъ выраженіи его неподвижнаго лица чувствовалось что-то болѣзненное. Бѣдный Сергѣй Григорьевичъ, дѣйствительно, съ ранняго дѣтства страдалъ припадками падучей болѣзни. Сергѣй Григорьевичъ обычно проживалъ въ своемъ имѣніи, рѣдко посѣщалъ губернскій городъ, но аккуратно участвовалъ на дворянскихъ собраніяхъ. Онъ былъ человѣкъ не только не глупый, но до извѣстной-степени даже одаренный, недурно владѣвшій перомъ и не мало читавшій, но все это у бѣднаго Сергѣя Григорьевича скрывалось подъ спудомъ его нервно-подавленной психики.

Возникшую у меня мысль чѣмъ-либо отмѣтить въ губерніи и среди дворянства пятидесятилѣтіе со дня кончины Сергѣя Тимофеевича Аксакова, какъ нашего содворянина, поддержали всѣ мои коллеги по депутатскому столу. Программа предположеннаго культурно-сословнаго торжества была одобрена экстреннымъ Дворянскимъ Собраніемъ и осуществлена 30 апрѣля 1909 года — въ день кончины великаго русскаго бытописателя.

Чествованіе его памяти происходило въ зданіи Самарскаго Дворянства, куда въ означенный день съѣхалось изъ дальнихъ уѣздовъ и прибыло изъ самаго города Самары множество дворянъ со своими семейными и особо приглашенной публикой, съ Губернаторомъ во главѣ. Въ присутствіи всѣхъ этихъ лицъ и представителей Аксаковской семьи, въ залѣ, убранной тропическими растеніями и цвѣточными гирляндами, у подножья большого портрета Сергѣя Тимофеевича, произнесенъ былъ рядъ рѣчей и докладовъ, посвященныхъ писателю и его значенію для русской культуры. Я доложилъ о томъ, что было предпринято Самарскимъ Дворянствомъ для сохраненія родовой Аксаковской вотчины и для устройства при ней образцовой ремесленной народной школы имени писателя. Я довелъ до свѣдѣнія собранія послѣднее, пріуроченное къ пятидесятилѣтію, постановленіе нашего дворянства объ основаніи „Аксаковскаго Музея”, гдѣ предполагалось собирать все то, что такъ или иначе, связано было съ именемъ Сергѣя Тимофеевича. Это сообщеніе вызвало шумное одобреніе.

Подъ музей дворянство рѣшило отвести комнату въ верхнемъ этажѣ Собранія. Благодаря щедрому дару внуковъ писателя, сразу было заложено цѣнное основаніе музею. Ольга Григорьевна Аксакова передала въ собственность музея богатую коллекцію собственноручныхъ писемъ ея знаменитаго дѣда, хранившихся у нея послѣ смерти ея отда. Первоначально ихъ было 318, и затѣмъ дополнительно было отъ нея же получено еще около ста подлинниковъ.

Сергѣй Григорьевичъ пожертвовалъ нѣсколько предметовъ очень цѣнныхъ: диванъ, принадлежавшій Сергѣю Тимофеевичу, на которомъ обычно отдыхалъ наѣзжавшій гостить къ нему Н. В. Гоголь, старинной работы деревянную шкатулку со всевозможными внутренними ящичками и секретными отдѣленіями, служившую любимой игрушкой „Багрова внука” въ дни Уфимскаго его пребыванія и, наконецъ, принадлежности для уженья, какимъ-то чудомъ сохранившіяся со временъ старика — дѣда Аксакова. Стѣны музея были украшены его старинными масляными и акварельными портретами, а также и портретами нѣкоторыхъ его семейныхъ, тоже полученными мною изъ рукъ Ольги и Сергѣя Аксаковыхъ. Они присутствовали на чествованіи памяти ихъ славнаго дѣда, и я отъ имени всего дворянства горячо поблагодарилъ ихъ за цѣнныя пожертвованія.

Торжество завершилось концертнымъ отдѣленіемъ, гдѣ была исполнена талантливо сочиненная Я. Я. Карклинымъ спеціально для описываемаго дня музыкальная хоровая ода „Слава Аксакову”.

Съ началомъ Великой Европейской войны 1914 года, въ помѣщеніи „Аксаковскаго Музея” былъ мною открытъ новый отдѣлъ для собиранія всего, что касалось Самарскихъ дворянъ, которые сражались въ рядахъ нашей арміи. Въ этотъ отдѣлъ направлялись письма съ фронта, разныя походныя вещи, принадлежности боевыхъ снаряженій, захваченныя съ поля битвъ. Ввиду значительнаго накопленія рукописей и предметовъ этого военнаго отдѣла, я имѣлъ намѣреніе впослѣдствіи отвести, рядомъ съ Аксаковскимъ музеемъ, особое помѣщеніе, но обстоятельства оторвали меня отъ предводительскаго служенія, а затѣмъ революціонное лихолѣтье не только не дало возможности продолжить начатое, но уничтожило все съ трудомъ накопленное.

99

10-го февраля 1910 года, въ бытность мою въ Петербургѣ, я получилъ скорбную вѣсть о внезапной кончинѣ въ г. Бердянскѣ брата моего Николая. Пришлось бросить всѣ занятія и спѣшить черезъ всю Россію, съ сѣвера на югъ, чтобы успѣть отдать послѣдній долгъ близкому человѣку и посильно утѣшить его осиротѣвшую семью.

Нѣсколько лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ братъ Николай вернулся въ Россію изъ Иркутска, облюбовалъ для своего проживанія чистенькій, уютный городокъ Бердянскъ на Азовскомъ побережьѣ, купилъ тамъ небольшой домикъ-особнякъ съ садикомъ, и поселился тамъ со своей супругой Катей и двумя черненькими, какъ жучки, малышами-сыновьями Сережей и Колей.

Подорванное всѣмъ прошлымъ здоровье брата леченію плохо поддавалось. Изъ года въ годъ припадки грудной жабы учащались. Въ концѣ концовъ, 10-го февраля 1910 года, жизнь бѣднаго Николая навсегда оборвалась. Я засталъ его въ гробу. Похоронили его на загородномъ бердянскомъ кладбищѣ, расположенномъ на прибрежной горѣ, съ которой открывался превосходный видъ на городъ, утопавшій въ зелени, и на далекій морской просторъ.

Благодаря содѣйствію близкаго друга покойнаго брата, симпатичного г. Фуки, мѣстнаго коммерсанта средней руки, мнѣ удалось быстро призести въ порядокъ дѣла брата, установить опеку и посильно успокоить осиротѣвшихъ семейныхъ. Впослѣдствіи Фуки фактически несъ всѣ опекунскія обязанности и слѣдилъ за воспитаніемъ и обученіемъ обоихъ мальчиковъ въ мѣстной гимназіи.

Прошли тихія времена, настали грозныя, революціонныя. Мать умерла. Племянники мои, Сергѣй и Николай, превратились въ взрослыхъ юношей. Междоусобная, „бѣло-красная”, братоубійственная война вовлекла ихъ въ свой ужасный водоворотъ. Старшій — Сергѣй оказался въ бѣлой Добровольческой арміи и прошелъ съ ней весь ея крестный путь, вплоть до Галлиполи и Бизерты. Впослѣдствіи мнѣ удалось ему помочь и водворить его въ Загребѣ, гдѣ онъ принялся усердно за службу въ россійскомъ консульствѣ и пріобрѣлъ довѣріе у начальства и кліентовъ. Другой мой племянникъ — Николай, остался въ Совдепіи и, по слухамъ, служилъ въ рядахъ Красной арміи. О немъ ни Сергѣй, ни я ничего не знаемъ.

100

Въ мартѣ мѣсяцѣ того же 1910 года, по возвращеніи моемъ изъ Бердянска, въ жизни законодательныхъ палатъ произошло изъ ряда вонъ выходящее,событіе. Въ неземскихъ сѣверо- и юго-западныхъ окраинныхъ губерніяхъ, по существовавшему временному законоположенію, представители въ Государственный Совѣтъ избирались не отъ земскихъ собраній, а отъ особыхъ съѣздовъ землевладѣльцевъ. При первыхъ выборахъ, въ ихъ составъ, за единичными исключеніями, попали лица не русской національности, а польскаго происхожденія, образовавшія в группѣ „центра” т. н. „Польское коло”.

По этому поводу среди мѣстныхъ русскихъ землевладѣльческихъ круговъ, обойденныхъ этими выборами, зародилось серьезное недовольство, которое вылилось въ представленномъ Д. И. Пихно Государственному Совѣту законопроектѣ, видоизмѣнявшемъ избирательный порядокъ въ смыслѣ, благопріятномъ для русскихъ землевладѣльцевъ западныхъ губерній.

При обсужденіи этого вопроса въ Общемъ Собраніи, Столыпинъ высказался противъ принятія проекта Пихно, сославшись на то, что существующій порядокъ выборовъ въ западныхъ губерніяхъ носитъ лишь временный характеръ, и что, съ введеніемъ въ нихъ Земскаго Положенія, избраніе членовъ Государственнаго Совѣта будетъ производиться въ нормальныхъ условіяхъ на земскихъ собраніяхъ. Столыпинъ добавилъ, что законопроектъ о введеніи Земскаго Положенія въ сѣверо- и юго-западныхъ губерніяхъ будетъ имъ внесенъ въ ближайшемъ будущемъ.

Государственный Совѣтъ предложеніе Пихно отклонилъ. Вскорѣ правительство дѣйствительно внесло въ Государственную Думу обширный законопроектъ о введеніи особаго Земскаго Положенія для упомянутыхъ окраинныхъ губерній. Онъ былъ составленъ въ высшей степени тенденціозно, съ явной предвзятой мыслью отстранить польское и крестьянское населеніе, предоставивъ преимущественныя избирательныя права исключительно лишь крупнымъ русскимъ землевладѣльцамъ.

Однимъ словомъ, въ этомъ не столько искусно, сколько грубо-искусственно сфабрикованномъ въ Министерствѣ Внутреннихъ Дѣлъ законопроектѣ, безцеремонно и безтактно выявились похвальные по существу, но не ладные по способу ихъ осуществленія, основные идеологическіе принципы, которые сверхъ всякой мѣры „захлестывали” Столыпинскій умъ и нравъ въ послѣдній періодъ его управленія: т. е. служеніе русскому „національному” дѣлу и т. н. „ставка на сильныхъ”.

„Нейдгардтцы”, само собой, предприняли все для благополучнаго прохожденія законопроекта въ Государственномъ Совѣтѣ. Въ Нижней Палатѣ онъ былъ одобренъ незначительнымъ большинствомъ голосовъ, но въ Государственномъ Совѣтѣ, даже въ группѣ „центра”, обычно склонной согласовать свои рѣшенія съ Думой, не нашлось достаточно лицъ для поддержки его на общемъ собраніи. Ихъ удержали общія соображенія, касавшіяся самаго существа предложеннаго Правительствомъ выборнаго порядка, который могъ вызвать, острую національную вражду между русскими и поляками

Что касается „правой” группы, то большинство ея членовъ тоже баллотировало противъ „Столыпинскаго” западнаго земства, частью по тѣмъ же соображеніямъ, частью же по мотивамъ высшей государственной политихи, считая вве деніе земскихъ учрежденій въ окраинныхъ западныхъ губерніяхъ, ввиду ихъ исключительнаго положенія, нераціональнымъ.

Въ общемъ итогѣ, при голосованіи въ Верхней Палатѣ означеннаго законопроекта, получился полный провалъ, и Столыпинъ тотчасъ же подалъ Государю Императору прошеніе объ отставкѣ, причемъ оговорилъ, что онъ можетъ остаться на своемъ посту, если встрѣтитъ со стороны Его Величества поддержку, въ смыслѣ немедленнаго проведенія въ жизнь западнаго земства въ томъ видѣ, какъ онъ его спроектировалъ, не взирая на отрицательное голосованіе въ Государственномъ Совѣтѣ.

Первое время Государь отнесся къ заявленію своего Премьера какъ бы безразлично и уговаривать Столыпина оставаться въ его должности не сталъ. Еще въ предшествовавшемъ 1909 году, послѣ того, какъ Его Величествомъ не было утверждено голосованіе обѣихъ законодательныхъ палатъ, которыя, вопреки прямого смысла основныхъ законовъ, разсматривали штаты Морского Генеральнаго Штаба, Столыпинъ былъ поставленъ въ крайне неловкое передъ Короной, положеніе и вынужденъ просить у Государя отставки. Но тогда Его Величество его удержалъ, и тѣмъ выявилъ свое прощеніе Петру Аркадьевичу за допущенную служебную ошибку принципіальнаго значенія. Въ данномъ же случаѣ, Столыпинскій жестъ протеста противъ голосованія Верхней Палаты не вызвалъ со стороны Государя того же сочувствія. Если-бъ не энергичное вмѣшательство Великихъ Князей Николая и Александра Михайловичей, а, въ концѣ концовъ, и самой вдовствующей Императрицы Маріи Ѳедоровны, настаивавшихъ передъ Государемъ на необходимости во что бы то ни стало оставить Столыпина на занимаемомъ имъ посту, отставка послѣдняго была бы принята. Возможно, что это отозвалось бы положительно на дальнѣйшей карьерѣ и дѣятельности Петра Аркадьевича, который смогъ бы во всемъ объемѣ сохранить свой авторитетъ и ореолъ для послѣдующей своей государственной дѣятельности.

Но событія, къ сожалѣнію, приняли совершенно иной оборотъ. Подъ натискомъ упорныхъ совѣтовъ вышеупомянутыхъ Августѣйшихъ лицъ, связывавшихъ съ личностью Столыпина цѣлость государственнаго порядка и политическое оздоровленіе страны, Государь измѣнилъ свое первоначальное отношеніе къ прошенію Премьера объ отставкѣ, и настойчиво просилъ Петра Аркадьевича оставаться на своемъ посту.

Досадно вспоминать, до чего эгоистически-безтактно и въ государственномъ отношеніи неразумно Столыпинъ, не сумѣвшій справиться съ охватившими его мстительными личными чувствами, отнесся къ милостивому настроенію уступчиваго Государя.

Поведенію Премьера немало содѣйствовалъ его ближайшій совѣтникъ — Алексѣй Борисовичъ Нейдгардтъ, отъ котораго въ дни „торга” Столыпина съ Государемъ я слышалъ обо всѣхъ подробностяхъ переговоровъ въ Царскомъ и о настроеніяхъ близкой ему Столыпинской среды.

Видя создавшуюся въ высшихъ сферахъ благопріятную для него обстановку, Петръ Аркадьевичъ ее использовалъ, чтобы поставить Государю рядъ условій, при наличіи которыхъ онъ соглашался оставаться на посту Предсѣдателя Совѣта Министровъ. Первымъ условіемъ былъ немедленный роспускъ обѣихъ законодательныхъ палатъ срокомъ на три дня, чтобы въ этотъ промежутокъ времени, въ порядкѣ 87 ст. Основныхъ Законовъ, ввести въ дѣйствіе свой проектъ Западнаго Земства. Слѣдующимъ условіемъ Столыпина явилось то, что онъ предъявилъ Его Величеству свое требованіе о немедленномъ увольненіи въ отпускъ до 1 января 1911 года двухъ членовъ Государственнаго Совѣта — Петра Николаевича Дурново и Владиміра Ѳедоровича Трепова, которыхъ онъ подозрѣвалъ въ наибольшихъ противъ себя интригахъ, въ частности, противъ внесеннаго имъ земскаго законопроекта.

Переговоры Царя съ Премьеромъ, или „кризисъ власти”, какъ тогда говорили, тянулись довольно долго — почти цѣлую недѣлю. Въ концѣ концовъ, Государь уступилъ, и оба упомянутыя условія, ультимативно предъявленныя Столыпинымъ, были исполнены, ошеломивъ своей необычностью и явной безцеремонностью рѣшительно всѣхъ — „отъ мала до велика”... Для самого же Петра Аркадьевича произведенный имъ „надломъ” надъ Царской волей и убѣжденіями большинства членовъ Верхней Палаты оказался той „Пирровой побѣдой”, послѣ которой начался закатъ его славы, служебнаго успѣха, благоволенія къ нему высшихъ сферъ и уваженія рядовыхъ государственныхъ политическихъ дѣятелей.

Правда, Столыпинъ остался у власти, но какою цѣной?! Выторгованныя у Государя „кондиціи” носили, по мнѣнію большинства здравомыслящихъ людей, характеръ несомнѣннаго злоупотребленія Высочайше дарованной конституціонностью, какъ примѣненія исключительнаго положенія по 87 ст. Основныхъ Законовъ къ насильственному проведенію въ жизнь законопроекта далеко не первостепенной и не исключительной важности. Вмѣстѣ съ тѣмъ, тѣ же условія, предъявленныя Столыпинымъ, укрывшимся за спиной Государя, явились въ его рукахъ грубымъ издѣвательствомъ надъ лицами, носившими высокое званіе членовъ Законодательной Палаты, когда ихъ по Государеву указу выпроводили изъ стѣнъ Маріинскаго Дворца въ непрошенный отпускъ.

Въ результатѣ создалось совершенно неожиданное и очевидно для самого создателя всѣхъ этихъ пертурбацій никакъ непредвидѣнное общественное настроеніе. Столыпинъ, под вергшій двухъ своихъ главныхъ недруговъ, двухъ членовъ Государственнаго Совѣта, Высочайшему остракизму, достигъ того, что провожать одного изъ нихъ — наиболѣе ему ненавистнаго — Петра Николаевича Дурново на заграничный вокзалъ съѣхался чуть ли не весь Государственный Совѣтъ и масса думскихъ депутатовъ отъ всѣхъ политическихъ группъ, за исключеніемъ, конечно, „Нейдгардтцевъ”.

Покидавшему столицу и вмѣстѣ съ ней Верхнюю Палату, „опальному” лидеру правыхъ устроены были внушительные сочувственные проводы. Ему поднесли иконы, были произнесены напутственныя рѣчи, раздавшіяся даже изъ устъ „академистовъ”.

Несмотря на двадцать лѣтъ, истекшихъ послѣ описываемаго событія, съ поразительной ясностью встаетъ въ моей памяти моментъ, когда Самарскіе депутаты, въ день роспуска Палатъ, сошлись у меня въ номерѣ Европейской гостиницы на „экстренное” земляческое собраніе, для обмѣна мнѣніями и впечатлѣніями по поводу свершившагося столь неожиданно для всѣхъ „Столыпинскаго самосуда”.

Входили въ этотъ разъ мои земляки ко мнѣ не съ обычнымъ жизнерадостнымъ видомъ и бодрыми привѣтствіями, но съ угрюмымъ обликомъ людей, чѣмъ-то пришибленныхъ и сконфуженныхъ. Молча пришли Самарцы и безмолвно разсѣлись за круглый столъ, за которымъ во время нашихъ земляческихъ бесѣдъ мы обычно усиленно занимались чаепитіемъ.

Разговоръ не вязался. Всѣмъ было не по себѣ. Раздавались отрывочныя незначущія фразы. Никто, видимо, не хотѣлъ затронуть свѣже-нанесенной всѣмъ намъ, участникамъ законодательныхъ работъ, глубокой и обидной для нашего личнаго и государственнаго самолюбія раны. Всѣ точно старались умалчивать о прискорбномъ поведеніи лица, къ которому наше землячество до тѣхъ поръ питало чувства глубочайшаго уваженія. Внутри насъ, какъ потомъ оказалось, одновременно зародилось жуткое чувство стыда за все происшедшее, за того же Столыпина, который пошелъ на столь позорный для него шагъ, и наконецъ, за насъ самихъ, превращенныхъ имъ въ какихъ-то жалкихъ провинившихся школьниковъ, на три дня выгнанныхъ изъ училища.

Въ качествѣ обычнаго предсѣдателя нашихъ земляческихъ собраній, я собирался затронуть злободневный вопросъ, но ни я самъ, ни мои земляки не были въ состояніи хладнокровно говорить о „Столыпинскихъ” дѣйствіяхъ. Слишкомъ мы всѣ были охвачены чувствомъ полной растерянности передъ столь безцеремоннымъ экспериментомъ надъ новымъ конституціоннымъ строемъ. Всѣ находились подъ гнетомъ возмущенія и разочарованія въ личности отвѣтственнаго руководителя правительственной политикой. Одинъ изъ присутствовавшихъ чуть не со слезами на глазахъ воскликнулъ: „когда подумаешь, что изъ-за какого-то ничтожнаго законопроекта прихлопнули только что зародившіяся на Руси государственныя законодательныя учрежденія, какъ послѣднихъ мальчишекъ повыгнали изъ нихъ почтенныхъ государственныхъ мужей?! Стыдно за былого Столыпина за наше опороченное званіе... за Россію! Хочется отъ всего этого позорнаго кошмара куда-то скрыться”.

Понуро и молча, Самарцы быстро, одинъ за другимъ, разошлись съ нашей необычной „экстренной” бесѣды...

Я, какъ говорится, — „мѣста себѣ не находилъ”. Ощущалъ, гдѣ бы ни появлялся, какую-то несвойственную мнѣ неловкость.

Оставаться въ Петербургѣ было тошно, ѣхать въ Самару того хуже. Я рѣшилъ отвести душу поѣздкой на Крымское побережье, гдѣ я лѣтъ десять не былъ. Черезъ двое сутокъ я очутился въ залитомъ благодатнымъ солнцемъ Севастополѣ, гдѣ, благодаря любезному содѣйствію адмирала Бострема, я провелъ нѣсколько интереснѣйшихъ дней, осматривая новыя крѣпостныя сооруженія, подробно знакомясь съ судами черноморскаго флота, и впервые имѣя возможность близко видѣть только-что зарождавшееся у насъ военно-авіаціонное дѣло.

Изъ Севастополя, по дорогѣ въ Ялту, я заѣхалъ въ памятный для меня во многихъ отношеніяхъ Форосъ, потомъ, не торопясь, объѣхалъ за двѣ недѣли всѣ мои излюбленныя мѣста вдоль шоссейнаго пути на Ялту, гдѣ я остановился на нѣсколько дней, намѣтивъ изъ нея прямо направиться въ обратный путь на Севастополь - Петербургъ.

Не успѣлъ я занять отведенный мнѣ въ гостиницѣ „Россія” номеръ, какъ, вмѣстѣ съ багажомъ, появился передо мной плотный, съ типичной мясистой физіономіей и карими большими, смышлеными глазами татаринъ, оказавшійся по профессіи комиссіонеромъ. Пришелъ этотъ „Асанъ” не только развлекать меня разными городскими новостями и сплетнями: онъ имѣлъ также въ виду заинтересовать меня своими предложеніями покупки „знаменитыхъ” дачъ по „небывало-дешевой” цѣнѣ. Дѣлать было мнѣ нечего, и я охотно согласился на совмѣстныя съ нимъ поѣздки по разнымъ направленіямъ Ялтинскихъ живописныхъ окрестностей.

Между прочимъ, было мною также осмотрѣно чудное прибрежное имѣніе „Селямъ” съ пляжемъ, набережной, превосходнымъ домомъ, подваломъ и большимъ пространствомъ подъ великолѣпно содержавшимися «инградниками, принадлежавшее графу С. В. Орлову-Давыдову и продававшееся въ то время сравнительно за безцѣнокъ. Вообще цѣны тогда стояли низкія, и лишь въ послѣдующіе годы начался ихъ бѣшеный подъемъ, благодаря усилившемуся наплыву пріѣзжавшихъ изъ Россіи лицъ, желавшихъ пріобрѣтать участки на Крымскомъ побережьѣ. Къ этому же времени относятся частые наѣзды изъ сѣверной резиденціи въ благодатную Ливадію Государя со всей Его Августѣйшей Семьей, что также привлекало столичныхъ жителей, спѣшившихъ селиться вокругъ Ялтинскаго района.

Объѣзжая на автомобилѣ съ словоохотливымъ Асаномъ живописное побережье, подъ предлогомъ осмотра рекомендуемыхъ имъ дачъ, мы однажды заѣхали въ Гурзуфъ, который мнѣ и ранѣе всегда очень нравился и около котораго по ту сторону т. н. „Генуэзской скалы” татаринъ обѣщалъ показать мнѣ что-то „особенное”...

Онъ привезъ меня на продававшуюся дачу подъ названіемъ „Гурзувитта”. Расположенная у подножья Генуэзской скалы, бывшей крѣпости, примыкавшая широкимъ собственнымъ пляжемъ непосредственно къ морю, она меня такъ очаровала, что я долго не могъ сойти съ балкона помѣстительнаго двухэтажнаго дома, и не сводилъ восхищеннаго взора съ открывшейся передъ моими глазами изумительной панорамы.

Подошелъ сосѣдъ „Гурзувитты, Дмитрій Ивановичъ Первушинъ, который близко принималъ къ сердцу вопросъ объ ея продажѣ, будучи заинтересованъ имѣть у себя подъ бокомъ подходящаго для него „добраго” сосѣда.

Въ Ялту я вернулся подъ сильнымъ впечатлѣніемъ „Гурзувитты”. Цѣна, запрошенная съ меня за нее, показалась мнѣ столь баснословно низкой, что на слѣдующее же утро я передалъ Асану свое рѣшеніе эту дачу пріобрѣсти. Хозяйка „Гурзувитты” — курская помѣщица княгиня Кавкасидзе — съ продажей торопилась. Да и у меня время было на исходѣ. Я послалъ ей срочную телеграмму о моемъ рѣшеніи. Цѣна была объявлена 45.000 рублей за все — за домъ, службы, землю (около полуторы десятины) съ большимъ пляжемъ, виноградниками и прочими насажденіями. Главное же удобство для меня состояло въ томъ, что, купивъ „Гурзувитту”, я для себя не создавалъ никакихъ новыхъ хлопотъ. Домъ былъ исправенъ, весь обставленъ хорошей мебелью, всѣ жизненныя удобства были тоже налицо, благодаря близости Гурзуфскаго курорта (церковь, почта, телеграфъ, врачебная помощь, базаръ, извощики и пр.). Я далъ приказъ нашему московскому довѣренному произвести съ владѣлицей разсчетъ и совершить нотаріальную сдѣлку на имя моей жены. Я надумалъ сдѣлать ей къ Пасхѣ пріятный сюрпризъ, преподнеся ей, вмѣсто краснаго яичка, крымскую дачу „Гурзувитту”.

Нежданно, негаданно — въ результатѣ Столыпинскаго „разгона” г.г. россійскихъ законодателей, — я пріобрѣлъ въ Крыму небольшое, но исключительное по своей красотѣ и цѣнное по своему мѣстоположенію имѣньице, вблизи двухъ южнобережныхъ извѣстныхъ курортовъ — Гурзуфа и Суукъсу, осуществивъ тѣмъ самымъ завѣтную и давнюю нашу съ Анютой мечту.

Ставъ хозяиномъ „Гурзувитты”, я обработалъ свой участокъ и имѣлъ въ виду въ дальнѣйшемъ приступить къ пере стройкѣ дачи. Европейская война этому помѣшала, и „Гурзувитта” осталась такой, какъ я ее засталъ въ 1910 году. Она оказалась для всей многочисленной нашей семьи, въ тяжкое революціонное лихолѣтье 1917- 1920 г.г., незамѣнимымъ кровомъ. Она дала намъ домашній уютъ и хлѣбъ насущный, въ видѣ обильныхъ плодовыхъ и огородныхъ урожаевъ, которые насъ питали во времена полнаго нашего матеріальнаго оскудѣнія.

„Гурзувптта” оказалась тѣмъ послѣднимъ небольшимъ, но драгоцѣннымъ кусочкомъ родной русской земли, за который мы цѣпко держались, пока девятый валъ безудержной революціонной стихіи не смылъ всѣхъ насъ, выкинувъ сначала въ Стамбулъ, а затѣмъ перекинувъ наши бѣженскія тѣла на югъ далекой Франціи..