Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

147

Возвращаясь къ обзору моей министерской дѣятельности, я хочу весь уцѣлѣвшій въ моихъ краткихъ записяхъ и немолодой памяти матеріалъ распредѣлить соотвѣтственно порядку разрѣшенія дѣлъ, подлежавшихъ моей компетенціи, какъ Министра Земледѣлія.

На первомъ мѣстѣ стоитъ обширная область вопросовъ, которые разрѣшались единоличной властью Министра.

Затѣмъ идетъ рядъ вѣдомственныхъ дѣлъ, требовавшихъ внесенія ихъ на разсмотрѣніе Совѣта Министровъ.

Съ образованіемъ Особаго Совѣщанія по продовольствію, Министръ Земледѣлія, который состоялъ его предсѣдателемъ, былъ въ области продовольственныхъ своихъ распоряженій органически связанъ съ дѣятельностью упомянутаго учрежденія.

Затѣмъ, вся вѣдомственная жизнь, поскольку она зависѣла отъ денежныхъ бюджетныхъ ассигнованій, регулировалась законодательными палатами. Онѣ утверждали всѣ министерскія смѣтныя предположенія и имѣли право наблюденія за ихъ исполненіемъ путемъ предъявленія соотвѣтственныхъ запросовъ.

Наконецъ, по цѣлому ряду вѣдомственныхъ дѣлъ Министръ обязанъ былъ представлять всеподданнѣйшіе доклады, а также доводить до свѣдѣнія Государя о всемъ ходѣ дѣятельности своего министерства.

Дѣла, разрѣшавшіяся моей единоличной властью, я, обычно, разсматривалъ совмѣстно съ начальниками тѣхъ департаментовъ и отдѣловъ, вѣдѣнія которыхъ они касались. Со всѣхъ концовъ обширной Имперіи ежедневно поступала въ Министерство огромная почта, распредѣлявшаяся по разнымъ отдѣленіямъ, но адресованная непосредственно на имя Министра — представлялась ему на просмотръ управляющимъ канцеляріей ранѣе другихъ докладовъ.

Какъ полученіе дѣлъ, подлежавшихъ моему единоличному разсмотрѣнію и разрѣшенію, такъ и исполненіе моихъ по нимъ распоряженій проходило черезъ канцелярію Министра. Благодаря превосходному личному составу ея работниковъ, это было образцово поставленное, безукоризненно функціонировавшее учрежденіе.

Для разсмотрѣнія дѣлъ въ Совѣтѣ Министровъ существовалъ слѣдующій порядокъ: по каждому вопросу, касавшемуся компетенціи Вѣдомства Земледѣлія и подлежавшему коллегіальному обсужденію Совѣта Министровъ, канцелярія Министра собирала обстоятельныя справки, которыя представлялись главѣ Вѣдомства, какъ матеріалъ, на основаніи котораго онъ могъ на засѣданіи Совѣта знакомить своихъ коллегъ съ сущностью дѣла, отстаивать свою точку зрѣнія. Само собой разумѣется, что по болѣе сложнымъ вопросамъ Министру приходилось предварительно совѣщаться со своими сотрудниками, а не удовлетворяться письменными справками.

Очередныя засѣданія Совѣта Министровъ происходили въ зданіи Маріинскаго Дворца, обычно два раза въ недѣлю — по вторникамъ и пятницамъ. Начинались онѣ въ два часа дня и продолжались до 6 - 7 часовъ вечера. Въ обширномъ залѣ, украшенномъ огромными хрустальными люстрами и великолѣпнымъ малахитовымъ каминомъ, стоялъ покрытый краснымъ сукномъ присутственный столъ, за который усаживались во время засѣданій члены Совѣта Министровъ. Спиной къ камину сидѣлъ предсѣдатель Совѣта, по бокамъ его сидѣли Министры: Военный и Морской. Противъ него помѣщался управляющій дѣлами Совѣта Министровъ Иванъ Николаевичъ Ладыженскій, а позади, въ нѣкоторомъ отдаленіи, за отдѣльнымъ столикомъ, помѣщался его помощникъ — Аркадій Николаевичъ Яхонтовъ. Помимо упомянутыхъ двухъ старшихъ лицъ, вѣдавшихъ дѣлами Совѣта Министровъ, также присутствовали нѣсколько подначальныхъ имъ канцелярскихъ чиновъ.

Ладыженскій былъ человѣкъ неглупый, но типичный питерскій карьеристъ. Онъ умѣлъ кому нужно угождать, а кому и показать свой чиновный снобизмъ. Лично мнѣ Ладыженскій былъ мало симпатиченъ, и взаимоотношенія у насъ с ним установились сухо-оффиціальныя...

Иное долженъ я сказать про его помощника — Яхонтова, и по внѣшнимъ и по внутреннимъ своимъ качествамъ выгодно отличавшагося отъ своего старшаго сослуживца. Послѣреволюціонное наше съ Аркадіемъ Николаевичемъ совмѣстное проживаніе въ Ниццѣ позволило мнѣ его ближе узнать и еще болѣе оцѣнить, какъ человѣка не только умнаго и дѣловитаго, но и высоко-идейнаго, посвятившаго себя въ зарубежьѣ общественно-просвѣтительному дѣлу большого національно-государственнаго значенія. О дѣятельности Яхонтова, какъ руководителя русскаго лицея въ Ниццѣ, я имѣю въ виду сказать должное слово въ дальнѣйшихъ своихъ воспоминаніяхъ, когда дойду до описанія нашего бѣженскато существованія въ предѣлахъ пріютившей меня и мою семью гостепріимной Франціи.

Въ періодъ участія моего на „очередныхъ” засѣданіяхъ Совѣта Министровъ, во времена премьерства Ивана Логгиновича Горемыкина, т. е. до 20-го января 1916 года, наиболѣе тревожнымъ вопросомъ было снабженіе арміи и тыла.

Время переживалось тогда исключительно сложное и трудное. Государству приходилось напрягать всѣ силы для борьбы съ врагомъ. Положеніе воинскихъ заказовъ, продовольствіе, транспортъ, топливо, рабочій вопросъ, упорядоченіе желѣзнодорожной службы, — всѣ эти дѣла горячо обсуждались на очередныхъ засѣданіяхъ Совѣта Министровъ, и временами возбуждали довольно острыя пренія, иногда доводя участниковъ до состоянія крайняго возбужденія. Такъ, я уже отмѣчалъ проявленное на одномъ изъ подобныхъ засѣданій возмущеніе Министра Путей Сообщенія Трепова, по поводу вмѣшательства Министра Внутреннихъ Дѣлъ А. Н. Хвостова въ область его желѣзнодорожныхъ распорядковъ...

Такъ же рѣшительно я отстранилъ намѣреніе того же А. Н. Хвостова повліять на общій ходъ моей продовольственной политики. 17-го декабря мнѣ было доложено, что Министръ Внутреннихъ Дѣлъ написалъ предсѣдателю Совѣта Министровъ письмо, въ которомъ онъ, критикуя принятыя мною продовольственныя мѣры, предлагалъ свой собственный планъ снабженія, вносившій недопустимую двойственность въ дѣло высшаго продовольственнаго управленія. Вмѣстѣ съ тѣмъ, я получилъ свѣдѣнія, что тѣмъ же Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ циркулярно внушалось подвѣдомственнымъ ему чинамъ, состоявшимъ на мѣстахъ и моими агентами по продовольствію, что эти послѣднія функціи они должны исполнять постольку, поскольку ихъ продовольственныя обязанности не встрѣчаютъ запрета со стороны его, Хвостова. Тогда же до меня, изъ вполнѣ достовѣрнаго источника, дошли свѣдѣнія, что безпокойный Алексѣй Николаевичъ, желавшій всюду играть первенствующую роль, сталъ во время своихъ нерѣдкихъ докладовъ настраивать Государя противъ намѣчавшейся въ Министерствѣ Земледѣлія продовольственной кампаніи. Все это усугубляло мое, и безъ того крайне нелегкое, положеніе отвѣтственнаго руководителя дѣла имперскаго продовольствія. Я рѣшилъ самымъ срочнымъ образомъ и въ корнѣ пресѣчь вредное не столько для меня, сколько для дѣла, поведеніе моего коллеги. На одномъ изъ ближайшихъ очередныхъ засѣданій Совѣта Министровъ, я внесъ запросъ по всему вышеприведенному и просилъ Алексѣя Николаевича Хвостова дать свои разъясненія. Причемъ, со своей стороны, я счелъ долгомъ заявить, что въ такомъ государственно-важномъ и отвѣтственномъ дѣлѣ, какъ продовольствіе фронтовъ и тыла, всякія постороннія вмѣшательства, тѣмъ болѣе, двойственность управленія, на мой взглядъ, совершенно недопустима.

Поэтому, — добавилъ я, — если Алексѣю Николаевичу угодно самому принимать активное участіе въ руководительствѣ продовольствіемъ и проводить въ жизнь свой собственный планъ продовольственной кампаніи, во многихъ отношеніяхъ отличающійся отъ того, который намѣчается Министровъ Земледѣлія, то пусть онъ — Хвостовъ и возьметъ все дѣло въ свои руки и встанетъ во главѣ Особаго Продовольственнаго Совѣщанія...

Я повторилъ, что ради успѣха продовольственной кампаніи необходимо соблюсти въ этой области полнѣйшее единство управленія и отвѣтственности,

— Одно изъ двухъ — закончилъ, я свое обращеніе къ сидѣвшимъ вокругъ меня коллегамъ: — или Хвостовъ или я!

Послѣ этихъ моихъ словъ, А. Н. Хвостов поспѣшилъ заявить, что онъ не имѣлъ въ виду нарушать существовавшую продовольственную организацію, тѣмъ болѣе — „перехватывать продовольственную власть” въ свои руки. Совѣтъ Министровъ единодушно одобрилъ мои взгляды, и этимъ вся хвостовская продовольственная бравада благополучно завершилась, разъ навсегда освободивъ дальнѣйшую мою дѣятельность отъ назойливаго вмѣшательства „безпокойнаго” Министра Внутреннихъ Дѣлъ.

Вспоминаются мнѣ и другія „очередныя” засѣданія Совѣта, возбуждавшія немало острыхъ преній, какъ напримѣръ, по вопросу о разгрузкѣ населенія Петрограда. Эта мѣра была предложена мною изъ-за крайней затруднительности продвигать къ сѣверу необходимые продовольственные запасы. Она сводилась къ желательности эвакуаціи изъ Петрограда до 420.000 воинскихъ чиновъ, 150.000 бѣженцевъ и 50.000 раненыхъ.

Совѣтъ Министровъ принципіально пошелъ мнѣ навстрѣчу, но, къ глубокому сожалѣнію, къ реальному осуществленію моего плана приступлено не было.

Не говоря уже о продовольственныхъ затрудненіяхъ, самое наличіе огромнаго числа войсковыхъ частей, сконцентрированныхъ въ столичномъ городѣ, въ условіяхъ казарменнаго бездѣлья, представляло собой готовый матеріалъ для разрушительныхъ идей, которыя легли въ основаніе февральскихъ революціонныхъ дней 1917 года. Если бы своевременно была осуществлена разгрузка столицы, а въ петроградскихъ казармахъ не было бы полумилліона призванныхъ изъ запаса воинскихъ чиновъ, возможно, что февраль, какъ и всѣ послѣдующіе мѣсяцы памятнаго года, прошли бы спокойно, и не было бы уличныхъ эксцессовъ, которые первоначально носили характеръ уличнаго бунта!

Не мало горячихъ разговоровъ происходило на засѣданіи Совѣта Министровъ 1-го декабря 1915 года, вокругъ вопроса, возбужденнаго А. Ѳ. Треповымъ — о необходимости срочнаго ассигнованія 62 милліоновъ рублей на прибавку жалованья желѣзнодорожнымъ служащимъ. На выдачу пришлось, въ концѣ концовъ, согласиться, ввиду категорическаго заявленія Министра Путей Сообщенія объ угрожающемъ для всего транспортнаго дѣла положеніи, въ случаѣ отклюненія его ходатайства.

Вспоминается мнѣ также та страстность преній, которая проявлена была со стороны нѣкоторыхъ Министровъ на очередномъ засѣданіи Совѣта, 15-го января 1916 года, на которомъ обсуждался рядъ вопросовъ, касавшихся общаго хода заграничныхъ воинскихъ заказовъ. Выяснилось, между прочимъ, что между Россіей и Японіей возникли тренія изъ-за нашей неаккуратности въ платежахъ за заказы. Со другой стороны, Англія опаздывала въ исполненіи нашихъ заказовъ и оказалась, по отношенію къ нашему государству, неладной союзницей. Это послужило предметомъ острыхъ препирательствъ между Баркомъ, нападавшимъ на Великобританское правительство, и Сазоновымъ, его отстаивавшимъ.

На томъ же засѣданіи Совѣта Министровъ былъ также поднятъ другой вопросъ чрезвычайной важности для сельскохозяйственной жизни страны, — о восполненіи убыли рабочей силы, необходимой для производства продовольственныхъ продуктовъ. Я предложилъ двѣ мѣры: 1) допущеніе въ Европейскую Россію „желтаго” труда (китайскихъ рабочихъ) и 2) предоставленіе для сельскохозяйственной уборки воинскихъ частей.

По поводу послѣдняго предложенія произошелъ слѣдующій памятный для меня инцидентъ, оставившій по себѣ крайне неблагопріятное впечатлѣніе, въ смыслѣ допущенія на засѣданіи высшаго государственнаго учрежденія безтактнаго отношенія къ особѣ Государя Императора. Засѣдавшій вмѣстѣ съ нами въ качествѣ замѣстителя Военнаго Министра, умный и видный по занимаемому имъ высокому положенію, генералъ Лукомскій принципіально высказался противъ моего предложенія объ использованіи для сельскохозяйственныхъ работъ расположенныхъ въ тылу и свободныхъ отъ занятій воинскихъ частей. Когда же я довелъ до свѣдѣнія Совѣта, что объ этой мѣрѣ пополненія рабочей силы мною доложено было Государю, и со стороны Его Величества я встрѣтилъ этому полное сочувствіе, представитель Военнаго Вѣдомства, слегка ухмыльнувшись, замѣтилъ:

— То, что вы говорите, существа дѣла нисколько не мѣняетъ... Мало ли что Государь находитъ достойнымъ одобренія! Всѣмъ вамъ вѣдь извѣстна неустойчивость его взглядовъ. Если сегодня Его Величество такъ отозвался, это не значитъ, что завтра онъ не измѣнитъ своего рѣшенія!..

Пораженный подобнымъ отвѣтомъ, я взглянулъ на престарѣлаго Горемыкина, но тотъ, къ концу засѣданія сильно утомившійся, видимо, пропустилъ мимо своихъ ушей болѣе чѣмъ неумѣстную реплику представителя военнаго вѣдомства. Всѣ остальные Министры такъ же неодобрительно, какъ и я, отнеслись къ словамъ генерала. Въ результатѣ обѣ предложенныя мѣры были единодушно приняты.

Наряду с очередными, бывали также и экстренныя засѣданія Совѣта Министровъ, собиравшіяся въ обычномъ помѣщеніи Маріинскаго Дворца, или въ казенной квартирѣ Горемыкина на Моховой. Такъ, 19-го декабря 1915 года, Иванъ Логгиновичъ собралъ экстренно, у себя на дому, Министровъ, чтобы обсудить полученное имъ отъ Государя письмо, въ которомъ, между прочимъ, значилось: „Познакомившись изъ повременной печати о неблагополучіи въ нѣкоторыхъ мѣстахъ по продовольствію и топливу, поручаю срочно разсмотрѣть этотъ вопросъ в Совѣтѣ Министровъ”...

Это Высочайшее обращеніе къ Предсѣдателю Совѣта Министровъ состоялось вскорѣ послѣ полученія Горемыкинымъ письма Министра Внутреннихъ Дѣлъ по поводу продовольственныхъ мѣръ, о которомъ мною упомянуто было выше, и которое послужило основаніемъ моего открытаго протеста противъ вмѣшательства А. Н. Хвостова въ область моего управленія. У моихъ коллегъ создалось впечатлѣніе, что письмо Его Величества Горемыкину было инспирировано тѣмъ же безпокойнымъ Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ. Совѣтъ Министровъ, само собой, принялъ къ свѣдѣнію Высочайшее порученіе, но былъ безсиленъ что-либо предпринять по существу разрѣшенія продовольственнаго вопроса.

Я постарался использовать экстренное засѣданіе Совѣта Министровъ и провести въ жизнь одну необходимую мѣру, которая, на мой взглядъ, могла значительно облегчить и упорядочить продовольственное снабженіе арміи и тыла. Исходя изъ того соображенія, что продовольственный вопросъ находится въ тѣсной зависимости отъ потребностей воинскихъ частей и тылового гражданскаго населенія, а также отъ желѣзнодорожнаго транспорта и топлива, я предложилъ организовать для обсужденія всѣхъ мѣропріятій, связанныхъ со снабженіемъ, особый совѣтъ изъ Министровъ, непосредственно въ этом дѣлѣ заинтересованныхъ, а именно: 1) Военнаго, 2) Внутренних Дѣлъ, 3) Путей Сообщенія, 4) Торговли и Промышленности и 5) Земледѣлія. Эти пять лицъ могли легче и болѣе дѣловито сговориться между собой, вмѣсто того, чтобы разсуждать на сравнительно рѣдко происходившихъ общихъ засѣданіяхъ Совѣта Министровъ въ полномъ его составѣ. Подобное объединеніе главъ вѣдомствъ, одновременно состоявшихъ предсѣдателями „Особыхъ Совѣщаній”, должно было оказать существенную пользу въ смыслѣ установленія большей согласованности и планомѣрности въ снабженіи. Предложеніе мое было принято. Съ 19-го декабря 1915 года, наряду съ обычными засѣданіями Совѣта Министровъ, стали, по мѣрѣ надобности, происходить „совѣщанія пяти министровъ”, собиравшіяся сначала подъ предсѣдательствомъ А. Ѳ. Трепова,а затѣмъ Б. В. Штюрмера, при которомъ, по настоянію думскихъ старѣйшинъ, съ Родзянко во главѣ, эти пятичленныя совѣщанія, приносившія дѣлу явную пользу, были прекращены.

Въ дѣятельности „Совѣта пяти министровъ” ревнители думскихъ прерогативъ стали усматривать опасную для авторитетности законодательныхъ учрежденій организацію, „клонящуюся къ диктатурѣ”(?!) На эту тему изъ устъ краснобаевъ Таврическаго Дворца полились громовыя хлесткія рѣчи. Родзянко, по свойству своего „глубокаго ума”, сталъ вторить имъ басомъ, а пошлый оппортунистъ, безпринципный и лживый лицедѣй, Штюрмеръ, счелъ за благо угодить, въ душѣ ненавистной ему, Государственной Думѣ. Въ результатѣ, строго-дѣловая и чрезвычайно полезная для всего хода снабженія организація, не носившая въ себѣ никакихъ признаковъ „диктатуры”, обречена была на закрытіе.

Вскорѣ послѣ описаннаго мною засѣданія, 26-го декабря 1915 года, И. Л. Горемыкинъ экстренно созвалъ Министровъ для обсужденія составленной Министромъ Финансовъ П. Л. Баркомъ обширной записки, вызванной исключительно тяжелымъ положеніемъ Россіи, втянутой въ грандіозную Европейскую войну. Баркъ пытался разрѣшить вопросы большой государственной важности, непосредственно связанные съ упорядоченіемъ финансоваго положенія, отъ котораго зависѣла дальнѣйшая судьба не только боевыхъ дѣйствій, но н всей государственной жизни нашей родины. Задолженность Россіи къ тому времени равнялась 28 милліардамъ золотыхъ рублей. Въ бюджетѣ предвидѣлись милліардные дефициты... Министръ Финансовъ въ своей обстоятельной запискѣ, вызвавшей со стороны всѣхъ Министровъ необычайно острый интересъ, совершенно правильно указывалъ, что для огражденія Россійскаго государства отъ обременительныхъ послѣдствій такой высокой задолженности, необходимо выработать и установить не одинъ только финансовый планъ, но и общеэкономическій, чтобы выявить къ жизни неисчислимыя естественныя богатства страны. Я поддержалъ докладчика и, со своей стороны, предложилъ для использованія нашихъ природныхъ богатствъ, наряду съ правительственными начинаніями, привлечь къ сотрудничеству частныхъ лицъ и предоставить большую свободу предпріимчивости и помѣщенія капиталовъ.

Помимо „очередныхъ” и „экстренныхъ” засѣданій Совѣта Министровъ, въ двухъ случаяхъ Горемыкинымъ были созваны особо-конфиденціальныя совѣщанія, из которыхъ одно имѣло мѣсто 11-го января 1916 года, а другое состоялось 16-го того же, мѣсяца. На нихъ присутствовали только Министры, безъ участія даже кого-либо изъ управленія дѣлами Совѣта.

На первомъ „тайномъ” засѣданіи товарищъ Военнаго Министра генералъ А. С. Лукомскій доложилъ „дѣло Братолюбова”, в свое время сильно нашумѣвшее въ столичныхъ высшихъ и законодательныхъ кругахъ.

Въ кипучей и нервно-суетливой атмосферѣ всевозможныхъ воинскихъ заказовъ, военно-техническихъ опытовъ и изобрѣтеній, вызванныхъ войной, въ петроградскомъ дѣловомъ мирѣ появлялось, наряду съ серьезными дѣльцами, немало проходимцевъ, умѣвшихъ въ общей суматохѣ военнаго времени удовлетворять свои аппетиты авантюристовъ. Къ такимъ типамъ принадлежалъ нѣкій Братолюбовъ, знакомившій всѣхъ, начиная съ простыхъ смертныхъ и кончая Августѣйшими Особами, со своимъ изобрѣтеніемъ — „горючей жидкостью”. И я съ группой членовъ Государственнаго Совѣта посѣтилъ однажды „лабораторію” этого чудодѣя, который оказался высокимъ господиномъ, очень привѣтливымъ, даже обворожительнымъ въ обращеніи. Онъ обосновался со своей конторой и агентурой невдалекѣ отъ Народнаго Дома. Подъ желѣзной крышей помѣстительнаго сарая производилъ онъ свои сенсаціонные опыты: разливая по землѣ самовоспламеняющуюся жидкость, Братолюбовъ не скупился на широковѣщательныя поясненія рекламнаго свойства, увѣряя, что изобрѣтенная имъ жидкость во время военныхъ дѣйствій способна своимъ огнемъ остановить наступленіе противника.

Надо помнить, что настроеніе въ то время въ правящихъ и военныхъ кругахъ было крайнѣ напряженное и тревожное. Съ фронтовъ доходили вѣсти мало утѣшительныя. Раздавались рѣзкія жалобы на недостатокъ боевого снабженія. То, что во вражеской арміи примѣнялись небывалые технически-боевые способы борьбы, вродѣ удушливыхъ газовъ, усиливало общую растерянность. На верхахъ хватались за все, что, такъ или иначе, могло служить противодѣйствіемъ безпощадной разрушительной тактикѣ непріятеля. На этой почвѣ братолюбовская „горячая” затѣя и возымѣла быстрый успѣхъ, который далъ ловкому изобрѣтателю возможность попользоваться немалыми суммами. Но болѣе благоразумная и осторожная часть военнаго начальства, произведя рядъ серьезныхъ опытовъ, отнеслась къ братолюбовскому начинанію совершенно отрицательно, и сочла нужнымъ въ срочномъ порядкѣ его ликвидировать... „Тайное” засѣданіе Совѣта Министровъ 11-го января было собрано Горемыкинымъ именно въ цѣляхъ этой поспѣшной ликвидаціи. Проводить ее приходилось въ условіяхъ не совсѣмъ обычныхъ. Въ „братолюбовской исторіи” были замѣшаны нѣкоторые члены Императорской фамиліи, главнымъ образомъ Великій Князь Михаилъ Александровичъ.

Изобрѣтатель „горючей жидкости”, неувѣренный въ ея успѣхѣ у серьезныхъ знатоковъ военной техники, сталъ умѣло рекламировать свою находку въ кругу лицъ мало компетентныхъ, но за то имѣвшихъ доступъ къ Августѣйшимъ Особамъ. Братолюбовъ задался цѣлью провести въ жизнь свою затѣю не обычнымъ путемъ, черезъ спеціально созданныя авторитетныя учрежденія, вѣдавшія дѣломъ воинскаго снабженія, а при содѣйствіи отдѣльныхъ лицъ, имѣющихъ привиллегированное положеніе и вліяніе въ Царскомъ. Великій Князь Михаилъ Александровичъ, довѣрчивый по своей натурѣ, такъ увлекся братолюбовскимъ изобрѣтеніемъ и его рекламными заманчивыми перспективами, что, пользуясь близостью своей къ державному Брату, онъ, съ согласія Государя, за сравнительно короткое время переслалъ больше 20 своихъ рескриптовъ разнымъ лицамъ и учрежденіямъ. Въ каждомъ изъ нихъ упоминалось: „по волѣ Его Императорскаго Величества”. Въ нихъ заключались распоряженія приступить къ немедленному изготовленію братолюбовской жидкости и отпустить для этого производства 150 милліоновъ рублей. При этомъ, все по тѣмъ же великокняжескимъ рескриптамъ и все такъ же, — съ соизволенія Государя, — Братолюбову, въ цѣляхъ содѣйствія наискорѣйшему исполненію сдѣланныхъ ему грандіозныхъ заказовъ, предоставлялись исключительныя привилегіи, вплоть До права реквизиціи по его усмотрѣнію частныхъ владѣній въ предѣлахъ столицы.

Обстоятельный докладъ дѣловитаго генерала А. С. Лукомскаго произвелъ на всѣхъ насъ самое удручающее впечатлѣніе и вызвалъ длительное обсужденіе, какъ найти наилучшій способъ для спокойнаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ, быстраго прекращенія братолюбовской шумихи, со всѣми ея великокняжескими рескриптами. Министры оказались вынуждены не только упоминаемую въ нихъ Высочайшую волю не исполнять, но употребить всѣ усилія, чтобы предотвратить ея осуществленіе. Въ этомъ отношеніи предложенія Военнаго Министра носили опредѣленный и рѣшительный характеръ. Он заявилъ, что необходимо откровенно доложить Государю о дѣйствительномъ положеніи вещей и просить его аннулировать всѣ изданныя по братолюбовскому дѣлу Высочайшія распоряженія. Совѣтъ Министровъ одобрилъ этотъ единственный путь ликвидаціи всѣхъ братолюбовскихъ происковъ. Военный Министръ, А. А. Поливановъ, отъ имени всего Совѣта Министровъ, явился съ докладомъ къ Государю, который благоразумно пошелъ навстрѣчу нашему единодушному рѣшенію.

Въ томъ же „тайномъ” засѣданіи Совѣта Министровъ 11-го января Горемыкинымъ былъ поднятъ вопросъ который занялъ своимъ обсужденіемъ еще одно такое же конфиденціальное засѣданіе, имѣвшее мѣсто 16-го января.

Предсѣдатель Совѣта Mинистров внесъ на наше разсмотрѣніе докладъ, касавшійся срока длительности созыва Государственной Думы. Горемыкинъ въ немъ высказался за необходимость устройства предварительнаго совѣщанія по этому поводу изъ представителей Правительства и обѣихъ законодательныхъ палатъ. Онъ доложилъ также проектъ обращенія Государя на случай открытія сессіи Государственной Думы. Докладъ этотъ вызвалъ чрезвычайно пространныя и горячія пренія, показавшія мнѣ — новичку среди высшихъ представителей власти — недовѣрчиво-непріязненное отношеніе, которое нѣкоторые изъ моихъ коллегъ питали къ законодателямъ Таврическаго Дворца.

Особенно рѣзко отзывался противъ оговоровъ съ думцами Баркъ. Онъ предлагалъ обойтись безъ всякихъ предварительныхъ совѣщаній съ представителями законодательныхъ палатъ, а просто издать Правительственный Указъ о созывѣ Государственной Думы съ непремѣннымъ упоминаніемъ продолжительности сессій. Я заявилъ протестъ, поддержанный С. Д. Сазоновымъ. Я указывалъ на необходимость созыва Государственной Думы безъ упоминанія какого-либо срока, и на желательность обсудить вопросъ о длительности сессіи въ особомъ совѣщаніи, какъ предлагалъ Горемыкинъ, т. е. съ представителями правительства и обѣихъ законодательныхъ палатъ. На это Баркъ и нѣкоторые другіе Министры въ пренебрежительно-непріязненномъ тонѣ замѣтили, что въ прошломъ всѣ подобныя мѣры разныхъ сговоровъ съ думцами были правительствомъ не одинъ разъ испытаны, но никогда ни къ чему положительному не приводили.

Долженъ сознаться, что впечатлѣніе отъ нашихъ преній я вынесъ тогда самое тяжелое, и будущее мое сотрудничество въ подобной обстановкѣ рисовалось мнѣ въ достаточно мрачныхъ краскахъ...

Возбужденный Горемыкинымъ вопросъ, обсуждавшійся въ двухъ „тайныхъ” засѣданіяхъ, въ концѣ концовъ большинствомъ голосовъ былъ рѣшенъ въ томъ смыслѣ, чтобы Государственную Думу собрать срокомъ на одинъ мѣсяцъ, съ 5-го февраля по 5-е марта. Надо сказать что на обоихъ этихъ засѣданіяхъ у большинства моихъ коллегъ помимо нѣкоторой непріязни къ Думѣ, проглядывало, какъ мнѣ казалось, еще и другое настроеніе. Я не иначе могу опредѣлить его, какъ состояніемъ невольной боязни думской критики правительственной дѣятельности. Это впечатлѣніе возникало у меня каждый разъ, когда то одинъ, то другой изъ членовъ Совѣта Министровъ высказывался за необходимость ограничить работу Думы возможно кратким срокомъ. Раздавались даже голоса за созывъ Думы всего лишь на десять дней. Въ то же время слышались пожеланія, чтобы въ Указѣ объ открытіи сессіи было предложено Государственной Думѣ заняться одной лишь бюджетной работой.

Возражая на это предложеніе, я замѣтилъ, что критика правительственной дѣятельности, главнымъ образомъ, можетъ возникнуть именно при разсмотрѣніи бюджетныхъ предположеній, причемъ привелъ въ примѣръ Земскія собранія, гдѣ дѣятельность Управъ служила предметомъ безпощадной критики, обычно при прохожденіи смѣтныхъ докладовъ. Что же касается ограниченія до минимума времени думскихъ занятій, какъ мѣры, могущей оградить правительственную дѣятельность отъ думскихъ нападокъ, я замѣтилъ, что при желаніи „можно и въ три часа наговорить того, чего и въ три года не расхлебаешь”...

Въ концѣ своего обращенія къ членамъ Совѣта, я не постѣснялся поднять общій вопросъ о довѣріи правительства къ законодательнымъ палатамъ.

— Если вы искренне, — сказалъ я, — довѣряете имъ, вамъ ни срокъ, ни предметъ занятій не должны казаться опасными... Если же вы боитесь, — тогда не созывайте Думы совсѣмъ.¹

Спокойно выслушивавшій всѣ происходившія въ обоихъ „тайныхъ” засѣданіяхъ пренія, престарѣлый нашъ Предсѣдатель внесъ свой первоначальный докладъ и болѣе ни въ какія разсужденія по затронутымъ имъ вопросамъ не вступалъ, предоставивъ членамъ Совѣта самимъ столковываться по дѣлу о возывѣ, столь мало привлекавшей его симпатію, Государственной Думы. Лишь однажды, когда Алексѣй Николаевичъ Хвостовъ, со свойственной ему циничной развязностью, сталъ разсказывать, что митрополитъ Питиримъ предпринимаетъ всѣ мѣры воздѣйствія на Царя и Царицу, чтобы законодательныя палаты не были созваны, Иванъ Логгиновичъ, съ присущимъ ему спокойствіемъ на это замѣтилъ:

— Питиримъ — Питиримомъ, а мы будемъ дѣйствовать своимъ чередомъ...

Но дѣйствовать почтенному старику суждено было недолго. 18-го января, во время вечерняго засѣданія Совѣта пяти Министровъ, разнесся слухъ, что Горемыкинъ получаетъ графство и покидаетъ свой постъ... „Очередная титулованная выставка”, какъ выразился тогда про это одинъ изъ моихъ коллегъ, очевидно намекая про былыя пожалованія графствомъ Витте и Коковцова. На слѣдующій день слухъ былъ лишь частично подтвержденъ: Иванъ Логгиновичъ съ занимаемой имъ должности былъ уволенъ, но въ графское достоинство возведенъ не былъ. Въ этотъ день, на очередномъ засѣданіи Совѣта Министровъ, по окончаніи всѣхъ дѣлъ, Горемыкинъ, имѣвшій болѣе чѣмъ когда-либо утомленный видъ, обратился ко всѣмъ присутствовавшимъ Министрамъ съ краткимъ, но прочувствованнымъ прощальнымъ словомъ, выразивъ надежду на сохраненіе и впредь установившихся у насъ съ нимъ добрыхъ отношеній. При этомъ онъ довелъ до наше-то свѣдѣнія, что указъ о созывѣ Государственной Думы Его Величествомъ не подписанъ, и вопросъ этотъ будетъ еще разъ обсуждатся съ новымъ предсѣдателемъ Совѣта Министровъ. А. Ѳ. Треповъ, отъ имени всѣхъ присутствовавшихъ, высказалъ Ивану Логгиновичу теплое прощальное слово. Горемыкинъ, передъ своимъ уходомъ, довольно продолжительное время дружески бесѣдовалъ съ С. Д. Сазоновымъ, который мнѣ потомъ сообщилъ, что, по полученнымъ имъ свѣдѣніямъ, гр. Коковцовъ ведетъ противъ него — Сазонова, самую ожесточенную кампанію.

Мнѣ было жаль разставаться съ почтеннымъ старикомъ» всегда относившимся ко мнѣ привѣтливо и ровно.

Послѣ того, какъ Иванъ Логгиновичъ покинулъ засѣданіе, мы, оставшіеся Министры, за исключеніемъ А. Н. Хвостова, долгое время еще не расходились, обсуждая сголь внезапную отставку нашего Предсѣдатели. И вдругъ, откуда-то изъ присутственныхъ нѣдръ Маріинскаго Дворца, до насъ докатился невѣроятный слухъ о назначеніи на мѣсто Горемыкина, члена Государственнаго Совѣта Бориса Владиміровича Штюрмера. Мы были такъ ошеломлены подобной, показавшейся намъ совершенно несуразной новостью, что отмахнулись отъ нея, какъ отъ какого-то страшнаго кошмара, и разошлись по домамъ, будучи увѣрены въ полнѣйшей вздорности распущеннаго досужими озорниками „дикаго” слуха.

Но но слѣдующій день, 20-го января 1916 года, у всѣхъ въ рукахъ былъ Высочайшій Указъ объ увольненіи Горемыкина и о назначеніи на постъ Предсѣдателя Совѣта Министровъ Штюрмера.

Ужасъ и отчаяніе завладѣли всѣмъ моимъ существомъ — ужасъ за царскій престолъ и отчаяніе за предстоящее мнѣ сотрудничество съ лицомъ, которому я при встрѣчахъ неохотно подавалъ руку.

Долженъ сознаться, что при этомъ назначеніи у меня впервые возникъ настоящій жуткій страхъ за цѣлость россійскаго престола и за спокойствіе страны. Выбор Государя явился вызовомъ не только антиправительственно настроенному, но и всему русскому обществу, благоразумно и лояльно относившемуся къ правящимъ верхамъ. Оправданія подобному поступку Государя найти было нельзя. Распутинское воздѣйствіе проявилось во всей своей наглости и наготѣ. Всѣмъ было извѣстно преклоненіе передъ „тобольскимъ старцемъ” вновь назначеннаго на постъ руководителя правительственнаго учрежденія Штюрмера. Фатальный для судебъ Россіи „Григорій Ефимовичъ” распоряжался имъ, какъ своимъ вѣрнымъ и исполнительномъ агентомъ.

Штюрмеровское назначеніе тяжело легло на императорскую корону и бросило тѣнь на всю многолюдную служилую семью россійской государственной іерархіи. Моимъ первымъ побужденіемъ было — немедленно же отказаться отъ министерской должности, не входить въ служебное соприкосновеніе съ человѣкомъ, котораго я глубоко презиралъ. Я заявилъ объ этомъ Государю, но Его Величество меня отпустить не пожелалъ, поставивъ на видъ, что „во время войны изъ окоповъ не уходятъ”.

Своими мыслями и настроеніями подѣлился я съ нѣкоторыми близкими мнѣ друзьями. Всѣ они, въ одинъ голосъ, предостерегли меня отъ подобнаго поступка. По ихъ общему мнѣнію, онъ былъ бы сочтенъ въ широкихъ кругахъ русскаго общества за рѣзкую демонстрацію не въ отношеніи ничтожнаго Штюрмера, а противъ личности самого Государя. Они говорили, что, въ условіяхъ военнаго времени, такая демонстрація, исходящая изъ консервативныхъ круговъ, могла бы усилить и безъ того крайне возбужденное общественное настроеніе. Мнѣ было указано на необходимость, несмотря ни на что, продолжать начатую мною работу по продовольствію арміи и тыла. Отъ правильной ея постановки зависѣлъ успѣхъ русскаго оружія и спокойствіе страны.

Въ концѣ концовъ, я вынужденъ былъ измѣнить первоначальное свое рѣшеніе и, стиснувъ зубы, остаться въ коллегіи, возглавленной нынѣ лицомъ, имя котораго уже нѣсколько времени вызывало непріязнь. Достаточно сказать, что, сравнительно незадолго до описываемаго времени, когда предполагалось дать Москвѣ городского голову по назначенію, кандидатура Б. В. Штюрмера на эту должность встрѣтила горячій протестъ со стороны бывшаго тогда премьеромъ В. Н. Коковцова, который привелъ цѣлый рядъ вѣскихъ соображеній противъ него. Тогда Штюрмеръ до занятія должности московскаго головы Его Величествомъ допущенъ не былъ. Прошло меньше двухъ лѣтъ, и тотъ же Штюрмеръ, признанный недостойнымъ встать во главѣ городского управленія, былъ призванъ взять въ свои негодныя руки высшую власть въ Имперіи.

Высокаго роста, прямой и неповоротливый, какъ столбъ, Штюрмеръ держалъ себя чрезвычайно важно-сановито, но при разговорахъ рѣчь велъ торопливо и часто въ заискивающемъ тонѣ. По всему, что приходилось мнѣ о Штюрмерѣ слышать и знать, его личныя качества далеко не соотвѣтствовали его величаво-импозантной внѣшности. Не отличался онъ ни широтой взглядовъ, ни прямотой дѣйствій, ни моральной устойчивостью. Вся его карьера прошла подъ знакомъ сплошного угодничества передъ сильными міра сего. Въ этомъ отношеніи Штюрмеръ умѣлъ проявлять немало сообразительности и такта. Онъ зналъ, гдѣ надо позавтракать или пообѣдать, а гдѣ и вечеръ провести, чтобы обо всемъ для него по лезномъ поразузнать и о себѣ словечко во время замолвить. Будучи самъ тверскимъ земцемъ, онъ въ 1892 году согласился стать въ своей Тверской губерніи предсѣдателемъ Земской Управы по назначенію. За это он получилъ въ Новгородѣ губернаторство. Онъ былъ завсегдатаемъ богдановичевскихъ завтраковъ, на которыхъ устраивалась судьба многихъ карьеристовъ, но гдѣ, вмѣстѣ съ тѣмъ, имя Распутина произносилось съ нескрываемой ненавистью, но не брезговалъ посѣщать окруженіе грязнаго тобольскаго старца, въ которомъ онъ почуялъ вѣрную опору для желаннаго осуществленія своихъ честолюбивыхъ замысловъ. И Штюрмеръ не ошибся. Его многолѣтній, давно натасканный нюхъ по части протекціи ему и въ этотъ разъ не измѣнилъ. Питиримъ, Вырубовы и прочіе распутинскіе „радѣтели” сослужили ему немалую службу. Состарившійся, выдохшійся, потерявшій въ своемъ общеніи съ омерзительными подонками „Гришкиной” компаніи всякое представленіе о чести и совѣсти, Штюрмеръ все же, въ концѣ концовъ, задѣлался калифомъ на часъ, ошеломивъ всѣхъ и вся своимъ вступленіемъ на постъ премьера, да еще въ такой героическій и отвѣтственный для главнаго руководителя государственнымъ управленіемъ періодъ. Дальше мнѣ придется подробнѣе обрисовать неприглядную сторону личныхъ свойствъ и служебной дѣятельности новаго Предсѣдателя Совѣта Министровъ. Пока не могу не привести здѣсь краткій, но мѣткій отзывъ о немъ одного изъ его ближайшихъ сотрудниковъ — князя Владиміра Михайловича Волконскаго, состоявшаго одно время Товарищемъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ.

„Штюрмеръ, — по словамъ князя, — начиналъ свой рабочій день съ 6 часовъ утра и старательно весь день всѣхъ выслушивалъ, но къ вечеру изъ него все испарялось — его свободно можно сравнить съ особаго рода губкой, которую съ ранняго, утра и до вечера намачивали, а тогда, когда приходилось ее выжимать, ни одной капли изъ нея было не выжать”.

Возможно, что когда-то Штюрмеръ обладалъ и нормальной памятью, и достаточной смекалкой, но то, что онъ изъ себя представлялъ въ бытность его премьеромъ, давало полное право его называть субъектомъ, опредѣленно выжившимъ, изъ ума. Лично мнѣ, напримѣръ, приходилось первое время чуть ли не ежедневно знакомить его съ продовольственнымъ положеніемъ страны и Петрограда, вдалбливая въ его объемистую голову однѣ и тѣ же цифры, которыя тутъ же изъ-его памяти улетучивались.

Въ качествѣ Предсѣдателя Совѣта Министровъ Штюрмеръ. производилъ впечатлѣніе напыщеннаго манекена, не способнаго ни на что реагировать, ни тѣмъ болѣе проявлять живое творческое руководство въ порученномъ ему отвѣтственномъ дѣлѣ. Большой по виду и маленькій по своей мелочной душонкѣ, прямой по внѣшней выдержкѣ и весь искривленный в тайникахъ своей покладистой совѣсти, Штюрмеръ несъ свои обязанности, сообразуясь не съ серьезными государственными запросами и нуждами, а считаясь, прежде всего, съ настроеніями и подсказами безотвѣтственныхъ закулисныхъ силъ.

Въ частномъ быту я съ Штюрмеромъ былъ мало знакомъ и рѣдко съ нимъ видѣлся. Потомъ мнѣ говорили, что онъ издавна затаилъ противъ меня непріязненное чувство послѣ инцидента, случившагося съ однимъ изъ его сыновей въ бытность послѣдняго въ Самарѣ. Ко мнѣ, какъ къ Губернскому Предводителю Дворянства, появляется однажды небольшого роста, невзрачной наружности рыженькій человѣчекъ, заявляетъ, что онъ сынъ Бориса Владиміровича Штюрмера и обращается ко мнѣ, какъ другу своего отца (?!), съ просьбой — выручить его изъ крайне тяжелаго положенія и ссудить нѣсколькими тысячами рублей для уплаты карточнаго долга. Само собой, съ моей стороны послѣдовалъ отказъ. Тогда Штюрмеръ-сынъ вынулъ револьверъ и заявилъ, что если я ему немедленно не выдамъ просимой суммы, онъ тутъ же у меня въ кабинетѣ застрѣлится. Я позвонилъ, вызвалъ дежурившаго у меня курьера и приказалъ ему предупредить всѣхъ въ домѣ, что сейчасъ раздастся выстрѣлъ. Послѣ этого я заявилъ сидѣвшему противъ меня рыженькому господину:

— Теперь дѣйствуйте — стрѣляйтесь!..

Какъ и слѣдовало ожидать, Штюрмеръ - сынъ угрозы своей не исполнилъ, а, впавъ въ истерику, былъ при помощи того же курьера изъятъ изъ предѣловъ моего дома. Этого, какъ говорили, мнѣ Штюрмеръ - отецъ простить никогда не могъ.

Итакъ, 20-го января 1916 года, почтенный и глубоко порядочный, всѣми уважаемый Иванъ Логгиновичъ Горемыкинъ, просвѣщенный сановникъ, создавшій себѣ прочное и всѣми уважаемое имя въ доконституціонныя времена, былъ замѣненъ Штюрмеромъ, котораго я, при всемъ желаніи, добромъ помянуть не въ силахъ, и съ которымъ мнѣ суждено было заканчивать мою тяжкую министерскую службу.

Для обрисовки личности новаго премьера очень характерны событія, которыми сопровождалось самое вступленіе его въ отправленіе высокихъ служебныхъ обязанностей. Начать съ того, что въ первый же пріемъ въ Царскомъ Штюрмеръ, надо думать, подъ давленіемъ той же „закулисной” клики, доложилъ Государю о желательности удаленія изъ состава министерской коллегіи двухъ лицъ, такъ какъ ему извѣстна ихъ излишняя симпатія къ общественнымъ элементамъ и ихъ неустойчивое исповѣдываніе настоящаго консерватизма. Лицами этими оказались: Министръ Народнаго Просвѣщенія — графъ П. Н. Игнатьевъ и Министръ Земледѣлія — Наумовъ. Государь, выслушавъ Штюрмера, съ неудовольствіемъ ему замѣтилъ.

— Прошу въ область моихъ распоряженій не вмѣшиваться.

Все вышеизложенное мнѣ стало вскорѣ извѣстно со словъ графа Игнатьева. Онъ, въ свою очередь, объ этомъ узналъ отъ одного изъ наиболѣе приближенныхъ лицъ къ Государю, если не ошибаюсь, отъ флигель-адъютанта Нарышкина, которому Его Величество, послѣ того, какъ Штюрмеръ отъ него ушелъ, лично пересказалъ подробности этого пріема. Въ результатѣ, въ тотъ самый день, когда Государю было доложено о желательности увольненія съ министерскихъ постовъ графа Игнатьева и Наумова, Штюрмеръ поспѣшилъ замести свою неудачную попытку и нежданно-негаданно явился къ намъ обоимъ, въ наши служебные кабинеты, съ визитомъ. Держалъ онъ себя съ нами съ подчеркнутой любезностью. Мнѣ только что назначенный Предсѣдатель Совѣта Министровъ наговорилъ кучу всяческихъ комплиментовъ, высказавъ особое ко мнѣ благоволѣніе за мою принадлежность къ земско-общественной средѣ. По его словамъ, эта среда ему „хорошо знакома”, „близка его сердцу” и, „играетъ громадную роль въ жизни не только мѣстной, но и всего Россійскаго Государства”...

Пробылъ у меня новый премьеръ часа полтора, успѣлъ также коснуться вопроса о созывѣ Государственной Думы и внимательно выслушалъ мое мнѣніе о желательности довѣрчиваго отношенія къ Думѣ со стороны правительственныхъ круговъ. Разставаясь со мною, Штюрмеръ высказалъ свое полное сочувствіе моимъ словамъ и согласился съ выраженнымъ мной пожеланіемъ созвать Государственную Думу послѣ предварительнаго сговора правительства съ представителями обѣихъ законодательныхъ палатъ и безъ указанія на длительность сессіи.

Въ общемъ, вновь назначенный Предсѣдатель Совѣта Министровъ явно употреблялъ всѣ усилія, чтобы произвести на меня самое пріятное впечатлѣніе...

Но съ его визитомъ фатально, а можетъ быть и иначе какъ-то, совпало одно незаурядное происшествіе, о которомъ считаю небезъинтереснымъ болѣе подробно здѣсь разсказать. Только что Штюрмеръ изъ зданія моего Министерства ушелъ, какъ ко мнѣ въ кабинетъ съ нѣсколько взволнованным видомъ приходитъ секретарь Загорскій, съ докладомъ о томъ, что только что по телефону просилъ меня принять его въ 5 часовъ дня „Григорій Ефимовичъ”..

— Какой такой Григорій Ефимовичъ?! — озадаченно спросилъ я секретаря, на что послѣдовалъ сначала отвѣтъ:

— Новыхъ...

И только уже послѣ этого Загорскій съ замѣтнымъ смущеніемъ рѣшился произнести настоящую фамилію этого Григорія Ефимовича. Меня передернуло.

— Передайте Распутину, — сказалъ я въ нѣсколько повышенномъ тонѣ своему секретарю, — что я его не приму, и прошу васъ, Станиславъ Антоновичъ, болѣе мнѣ никогда о немъ не докладывать!..

Надо имѣть въ виду, что до посѣщенія меня Штюрмеромъ Распутинъ никогда и ничѣмъ мнѣ себя не заявлялъ. Я въ жизни своей съ нимъ не говорилъ, и даже его не видѣлъ. И вотъ странное совпаденіе — появляется премьеръ Штюрмеръ, и за нимъ, словно всюду слѣдующая по его пятамъ тѣнь, возымѣлъ намѣреніе проникнуть въ мое вѣдомственное святилище закулисный его вдохновитель.

Слухъ о моемъ отказѣ принять Распутина вскорѣ сдѣлался достояніемъ всѣхъ чиновъ моего ведомства, а къ концу дня и нѣкоторой части столичнаго общества. Ко мнѣ, одинъ за другимъ, стали появляться мои старшіе служащіе, съ выраженіемъ полнаго сочувствія отданному мною распоряженію. Но среди нихь раздавались также голоса, высказывавшіе опасенія за мою дальнѣйшую судьбу. Изъ нѣкоторыхъ ихъ намековъ я вывелъ заключеніе, что даже независимые сановники не прочь бывали временами снисходить къ просьбамъ „тобольскаго старца”, очевидно, придерживаясь житейскаго правила „не дразнить гусей”, не возстанавливать противъ себя ни самого Распутина, ни слѣпо вѣрившихъ въ него обитателей Царскосельскаго Дворца. Меня предостерегали не только мои сотрудники, но и другіе доброжелатели, принадлежавшіе къ разнымъ слоямъ столичнаго общества. Всѣмъ я отвѣчалъ -одно:

— Распутина не приму и чѣмъ скорѣе освобожусь отъ службы, тѣмъ лучше.

Но долженъ все же отмѣтить, что въ этотъ день впервые я съ болью въ сердцѣ осозналъ то огромное вліяніе, которымъ пользовался въ столичныхъ сферахъ негодный „старецъ Григорій”, добиравшійся нынѣ и до моего покоя... „Бѣдная Россія” — кратко отмѣчено въ моемъ дневникѣ.

Наступилъ слѣдующій день — 22-е января. Съ 12 час. дня начался у меня обычный пріемъ лицъ и депутацій. Народу подошло много. По заранѣе одобреному мною списку, секретарь сталъ по очереди пропускать въ мой служебный кабинетъ лицъ, имѣвшихъ до меня дѣло. Представлялся мнѣ одинъ изъ начальниковъ Прибалтійскихъ губерній, когда вдругъ, безъ всякаго моего вызова, робко и съ крайне сконфуженнымъ видомъ, входитъ въ кабинетъ Загорскій. Извинившись передъ Губернаторомъ, я быстро подошелъ къ Станиславу Антоновичу и въ невольно рѣзкой формѣ спросилъ:

— Что это значитъ?! Какъ вы могли войти въ кабинетъ вo время пріема безъ моего вызова? Что случилось?

Взволнованнымъ и чуть внятнымъ голосомъ секретарь пробормоталъ:

— Въ пріемную пришелъ Григорій Ефимовичъ и требуетъ, чтобы ваше высокопревосходительство его приняли тотчасъ.

Посмотрѣлъ я на бѣднаго Загорскаго, и мнѣ стало его жаль. Я подумалъ: до чего распутинское имя всесильно! Даже такой корректный и безукоризненно исполнительный служака, какъ милѣйшій Станиславъ Антоновичъ, и тотъ не устоялъ противъ желанія „тобольскаго старца”, забылъ распоряженіе своего прямого начальника.

— Пойдите и передайте Распутину, — сказалъ я, — что разъ онъ прищелъ, пусть сидитъ, но въ кабинетъ къ себѣ я его не пущу!

Многолюдный пріемъ затянулся. Пришло время отправлиться на засѣданіе Совѣта Министровъ. Выйдя въ пріемную, я въ ней засталъ еще человѣкъ 10 -12, которыхъ я рѣшилъ наскоро обойти и опросить. Обведя глазами ожидавшихъ въ пріемной лицъ, которыя при моемъ появленіи всѣ вѣжливо привстали, я сразу замѣтилъ единственную, оставшуюся сидѣть, одѣтую въ длиннополую поддевку, мужскую бородатую фигуру, всѣми своими примѣтами походившую на извѣстный по иллюстрированнымъ изображеніямъ обликъ знаменитаго „тобольскаго старца”. Дѣйствительно, это былъ Распутинъ, котораго я, въ первый и единственный разъ въ своей жизни, имѣлъ случай видѣть и достаточно хорошо разсмотрѣть. Обходилъ я просителей въ сопровожденіи своего секретаря, который отбиралъ подаваемыя мнѣ заявленія и отмѣчалъ у себя мои распоряженія. При моемъ приближеніи къ Распутину, послѣдній все же всталъ и пристально уставился на меня своими воспаленными, слегка растаращенными и, надо сказать правду, отвратительными глазами, обычно именуемыми среди простонародья „безстыжими зѣнками”. Передо мной стоялъ средняго роста, пожилой, простецкаго, мужицкаго вида человѣкъ, съ жидкими, темнорусыми, подстриженными въ скобку волосами, напоминавшій сидѣльцевъ кабацкихъ заведеній былыхъ временъ, до монополіи. Его истасканная физіономія, обрамленная темной, висѣвшей мочалой, бородой, имѣла совершенно отталкивающее выраженіе. Особенно омерзительны были выглядывавшіе изъ темныхъ впадинъ глаза, которыми Распутинъ въ упоръ смотрѣлъ на меня, то расширяя, то суживая свои нечистыя „зѣнки”. Мнѣ вспомнились росказни про будто бы присущую ему необыкновенную силу внушенія. Я рѣшилъ испытать эти чары на себѣ и, подойдя вплоть къ Распутину, съ вызовомъ принялъ глазами направленный на меня не просто пристальный, но напряженный его взглядъ. Но ничего, кромѣ отвращенія, я въ себѣ не ощутилъ.

— Что нужно? —спросилъ я его.

Трясущимися руками Распутинъ досталъ изъ-за пазухи своей поддевки лоскутокъ бумаги, который я поручилъ своему секретарю взять и прочесть. На бумажкѣ была изложена просьба зачислить какого-то студента въ гидротехническую организацію Министерства Земледѣлія. Приказавъ заявленіе это передать на разсмотрѣніе Мосальскаго, я вновь обратился къ Распутину съ вопросомъ, имѣется ли у него еще какая-либо просьба? Отвѣтъ получился отрицательный, Тогда я показалъ ему рукой на выходную дверь и, уже не имѣя силъ больше себя сдерживать, крикнулъ:

— Идите вонъ!

Весь съежившись и метнувъ на меня въ послѣдній разъ полный злобы взглядъ, Распутинъ быстрыми шагами скрылся изъ залы на площадку лѣстницы, гдѣ его поджидала нервно ходившая взадъ и впередъ какая-то дама подъ вуалью, принадлежавшая, какъ потомъ мнѣ говорили, къ одной изъ самыхъ старинныхъ титулованныхъ фамилій Россіи. Я задержался еще на нѣкоторое время въ пріемной залѣ, а затѣмъ поспѣшилъ въ Маріинскій Дворецъ на засѣданіе Совѣта Министровъ.

Позже, со словъ очевидцевъ, я узналъ, что Распутинъ, спустившись со своей спутницей въ швейцарскую и накинувъ на себя соболью шубу, передъ уходомъ поднялъ кверху свой кулакъ и съ неистовой злобой потрясъ имъ въ воздухѣ. Затѣмъ онъ и дама поспѣшно усѣлись въ превосходный автомобиль и быстро скрылись изъ виду.

Стало мнѣ также извѣстно, что первымъ долгомъ послѣ посѣщенія моей пріемной, тобольскій старецъ направился въ Царское, съ жалобой на Министра Земледѣлія. Слухъ этотъ меня не только не омрачилъ, но въ сильной степени обрадовалъ... „Я въ восторгѣ” — записано по этому поводу у меня въ дневникѣ 23-го января 1916 года, — какъ будто послѣ удачной охоты!”

Не могу не отмѣтить здѣсь той для меня совершенно неожиданной обстановки, которая создалась вокругъ меня и моего имени, послѣ только что описаннаго распутинскаго появленія у меня. Отказъ принять и впустить къ себѣ въ кабинетъ вреднаго и мерзкаго „старца” казался мнѣ дѣломъ вполнѣ естественнымъ, даже обязательнымъ. Я былъ немало озадаченъ, когда, во всѣ послѣдующіе послѣ распутинскаго инцидента дни, ко мнѣ являлись не только отдѣльныя лица, но цѣлыя депутаціи отъ общественныхъ организацій, даже и отъ нѣкоторыхъ думскихъ партійныхъ группировокъ. Всѣ они привѣтствовали меня по поводу открыто выказаннаго мною опредѣленного отрицательнаго отношенія к заслуживающей всеобщаго презрѣнія личности „тобольскаго старца”. Я получалъ въ томъ же духѣ составленныя груды письменныхъ привѣтствій. Съ утра до вечера раздавались нескончаемыя телефонныя восхваленія, как будто я совершилъ героическій подвигъ, проявилъ необычайное гражданское мужество. Даже почтенный мой коллега, Министръ Юстиціи — чистый и честный А. А. Хвостовъ мнѣ сказалъ:

— Я слышалъ, что вы Распутина не впустили къ себѣ въ кабинетъ. Я тоже его ненавижу, но тѣмъ не менѣе долженъ былъ въ этомъ отношеніи пойти на уступку.

Остались у меня также въ памяти по телефону сказанныя мнѣ на другой день послѣ появленія у меня Распутина слова всероссійскаго полицейскаго сыщика и всезнайки — Товарища Министра Бѣлецкаго:

— Жаловался и во Дворцѣ и намъ всѣмъ старецъ на непривѣтливый вашъ пріемъ, а въ концѣ мнѣ добавилъ: „все-таки видно, что Наумовъ баринъ”.

Такъ или иначе, но съ тѣхъ поръ, послѣ непривѣтливаго моего пріема „старецъ Григорій” болѣе никогда и ничѣмъ моего покоя не нарушалъ, если, конечно, не считать, что съ того момента въ его окруженіи началась, какъ до меня доходили слухи, постепенная подготовка высокихъ сферъ къ мысли о желательности замѣнить Министра Наумова инымъ, болѣе подходящимъ лицомъ. Подобные слухи я искренне привѣтствовалъ, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, откровенно говоря, о нихъ скоро забывалъ, т. к. съ головой ушелъ въ дѣло продовольствія страны и фронта.

1

См. мои показанія, данныя въ 1917 году въ Чрезвычайной Слѣдственной Комиссіи Временнаго Правительства — „Паденіе Царскаго Режима”, томъ 1. Госуд. Издательство. Ленинградъ 1925.