Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

ЧАСТЬ VII

ОБЩЕПЕРЕДВОДИТЕЛЬСКІЙ СЪЕЗДЪ ВЪ МОСКВЪ. ВЫБОРЫ ВЪ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ. ВЕСНА И ЛЪТО ВЪ ИМЪНІИ. ВТОРОЙ СЪЪЗДЪ ВСЕРОССІЙСКАГО ОБЪЕДИНЕНІЯ ДВОРЯНЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ. ПОЖАЛОВАНІЕ ПРИДВОРНАГО ЗВАНІЯ. ПРАЗДНИКИ ВЪ АРКАШОНЪ. НОВЫЙ 1907 ГОДЪ. ПОЪЗДКА ПО ЕВРОПЪ. ВОЗВРАЩЕНІЕ ВЪ РОССІЮ. РОСПУСКЪ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ. ПОЪЗДКА ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ КО ДНЮ РОЖДЕНІЯ НАСЛЪДНИКА. ПЕРЕЪЗДЪ СЕМЬИ ВЪ САМАРУ. ПРЕДВЫБОРНАЯ ДЪЯТЕЛЬНОСТЬ. ТРЕТЬЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА. ПОЖАЛОВАНІЕ ЕГЕРМЕЙСТЕРСКАГО ЗВАНІЯ И ПРЕДСТАВЛЕНІЕ ГОСУДАРЮ. ПЕРЕИЗБРАНІЕ ПРЕДВОДИТЕЛЕМЪ И УЧАСТІЕ ВЪ РАБОТЪ ЗЕМЛЕУСТРОИТЕЛЬНОЙ КОМИССІИ.

73

Въ началѣ января 1906 года княземъ П. Н. Трубецкимъ въ Москвѣ былъ созванъ Обще-Предводительскій Съѣздъ съ приглашеніемъ Губернских и Уѣздных Предводителей. Отъ Самарскаго дворянства намѣчены были, помимо меня, какъ Губернскаго Предводителя, еще Уѣздные Предводители: гр. А. Н. Толстой, А. М. Наумовъ, М. Д. Мордвиновъ и А. Н. Шeлашниковъ.

Пріѣздъ нашъ въ Москву совпалъ со временемъ, послѣдовавшимъ послѣ только-что пережитыхъ Первопрестольной столицей бурныхъ событій декабрьскаго революціоннаго бунта, умѣло подавленнаго энергичной рукой адмирала Дубасова. Въ городѣ продолжало оставаться въ полной своей силѣ осадное положеніе, которое и мы всѣ на себѣ испытывали. Приходилось забираться рано вечеромъ къ себѣ домой въ гостиницу, въ силу объявленнаго запрета показываться на улицахъ послѣ 9 час. вечера. Остановились мы въ гостиницѣ „Дрезденъ”.

Съѣздъ происходилъ въ одной изъ боковыхъ залъ Московскаго Дворянскаго Собранія. Онъ оказался во всѣхъ отношеніяхъ чрезвычайно удачнымъ и, несмотря на смутное безвременье, привлекъ со всѣхъ концовъ дворянской Россіи до 120 участниковъ. Собравшимся было важно и интересно другъ съ другомъ свидѣться, чтобы обсудить рядъ серьезнѣйшихъ вопросовъ, возникшихъ въ связи съ Манифестомъ 17-го октября, съ намѣчавшейся дальнѣйшей земельной политикой правительства Витте, и связанъ съ вопросомъ о борьбѣ съ общей разрухой и происходившими почти повсемѣстно аграрными безпорядками.

На съѣздѣ дворяне со всѣхъ губерній Европейской Россіи перезнакомились и сблизились, можетъ быть, впервые за все время существованія предводительскаго института. Все, о чемъ говорили и думали на мѣстахъ, теперь обобщалось, объединяя въ одинъ дружный и мощный хоръ голоса людей земли, явившихся по своему положенію отвѣтственными руководителями мѣстной уѣздной жизни, близко знавшихъ ея запросы, нужды и настроенія.

Само собой, не ради своихъ сословныхъ интересовъ съѣхались Предводители на пепелище только что потушеннаго московскаго революціоннаго пожарища, а исключительно во имя общегосударственной пользы, подобно тому, какъ вся ихъ мѣстная работа въ далекихъ углахъ провинціи всегда направлялась ко благу всего русскаго народа.

Въ такомъ же духѣ и предлагались къ обсужденію и разрѣшались вопросы на Московскомъ январскомъ съѣздѣ. Былъ выработанъ взглядъ на взаимоотношенія между Царской Властью и будущими выборными законодательными палатами.

По мнѣнію съѣзда, революціонная разруха, ослабляющая государственный организмъ, является такимъ исключительнымъ обстоятельствомъ, которое требуетъ проявленія сверху до низу объединенной, сильной и твердой власти.

Обсуждалась также ходившая по рукамъ докладная записка Министра Н. Н. Кутлера, поданная имъ въ Совѣтъ Министровъ, въ которой рекомендовались дополнительныя нарѣзки къ крестьянскимъ надѣламъ за счетъ помѣщичьихъ земель, подлежащихъ принудительному отобранію за опредѣленное вознагражденіе. На съѣздѣ къ запискѣ отнеслись отрицательно, исходя изъ принципа неприкосновенности собственности.

Было высказано пожеланіе съѣзда приступить къ скорѣйшей организаціи Всероссійскаго объединенія дворянскихъ обществъ въ лицѣ особо избранныхъ уполномоченныхъ на дворянскихъ собраніяхъ. Нѣкоторыя положенія вошли въ докладную вѣрноподданическую записку, которую было поручено представить на Высочайшее благоусмотрѣніе Московскому Губернскому Предводителю князю Петру Николаевичу Трубецкому, состоявшему за все время Съѣзда его предсѣдателемъ.

Занятія наши происходили съ ранняго утра и до вечера. Я участвовалъ въ цѣломъ рядѣ комиссій, редактировалъ нѣкоторыя резолюціи, выступалъ на общихъ собраніяхъ. Впервые пришлось мнѣ высказываться въ присутствіи представителей всѣхъ мѣстностей Россіи по вопросамъ высшей политики ... Успѣхъ моихъ выступленій подтверждался самими собраніями и тѣмъ, что мнѣ говорили самарцы. Они же мнѣ сообщили, что въ предводительской средѣ въ то время много говорилось о Высочайшемъ пріемѣ 23 ноября 1905 года, и объ особомъ ко мнѣ благоволеніи Государя, которое Его Величество многимъ изъ представлявшихся послѣ меня Предводителямъ высказывалъ.

При закрытіи работъ на Съѣздѣ возникла мысль высказать благодарность адмиралу Дубасову, за энергичное усмиреніе московскаго возстанія. Какъ одинъ изъ членовъ депутаціи я, совмѣстно съ другими предводителями, былъ принятъ Дубасовымъ въ Генералъ-Губернаторскомъ домѣ и выступалъ съ благодарственной рѣчью, въ которой я, между прочимъ, сказалъ слѣдующее: „Вамъ, адмиралъ, Государь ввѣрилъ замиравшее сердце Россіи — Москву... Въ Вашихъ мужественныхъ рукахъ оно снова забилось, а за нимъ сталъ оживать и весь Россійскій организмъ... Приносимъ Вамъ за то нашу горячую благодарность”... Дубасовъ былъ, видимо, тронутъ нашимъ вниманіемъ.

По окончаніи Съѣзда я отправился въ Петербургъ, главнымъ образомъ, съ цѣлью повидать Великаго Князя Николая Николаевича, какъ Предсѣдателя Комитета Государственной Обороны.

Положеніе въ Самарской губерніи продолжало оставаться чрезвычайно ненадежнымъ, ввиду отсутствія достаточнаго количества войскъ и охранной стражи. Самарское общество, подъ которымъ я разумѣлъ заинтересованныхъ въ охранѣ своего имущества, просило меня доложить въ столицѣ кому слѣдуетъ о необходимости скорѣйшаго усиленія мѣстнаго гарнизона и уѣздной стражи. Я рѣшилъ проѣхать въ Петербургъ и добиться доклада лицу, отъ котораго зависѣлъ весь успѣхъ самарскаго ходатайства, войти.

Въ описываемое время Великій Князь Николай Николаевичъ занималъ принадлежавшій ему особнякъ на Михайловской площади, невдалекѣ отъ Европейской гостиницы. Дежурный адъютантъ, кн. Павелъ Борисовичъ Щербатовъ, быстро доложилъ обо мнѣ Великому Князю. Не прошло и четверти часа, какъ онъ меня провелъ до кабинета и просилъ меня

Растворивъ дверь, я увидалъ передъ собою большую комнату, богато отдѣланную темнымъ деревомъ въ готическомъ стилѣ. Въ самомъ концѣ ея, у окна, помѣщался большой письменный столъ, за которымъ, лицомъ ко мнѣ, сидѣлъ Великій Князь, углубленный въ чтеніе кипы лежавшихъ передъ нимъ бумагъ. Я сдѣлалъ по направленію къ столу нѣсколько шаговъ, и вынужденъ былъ невольно остановиться... Передо мною вдругъ очутилась не собака, а огромное чудовище, злобными глазами на меня уставившееся. То былъ любимецъ Великаго Князя, колоссальныхъ размѣровъ густопсовый красавецъ борзой, типъ настоящаго волкодава, необычайной силы и злобности... Показывая на борзого рукой, я громко спросилъ Великаго Князя: „Ваше Императорское Высочество! Какъ прикажете поступить?” Николай Николаевичъ поднялъ голову, улыбнулся и привѣтливо сказалъ: „Не бойтесь! Идите!” и рѣзко крикнулъ собакѣ: „Тиранъ! мѣсто!” Борзой быстро послушался и куда-то за хозяйской фигурой спрятался. Великій Князь меня посадилъ въ концѣ стола и предожилъ приступить къ докладу.

Обрисовавъ революціонную разруху въ нашемъ Самарскомъ Поволжьѣ, изложивъ подробно всѣ событія, происходившія съ октября 1905 г. по январь 1906 г. въ самой Самарѣ, я не могъ умолчать о преступныхъ дѣйствіяхъ, допущенныхъ артиллерійской запасной бригадой. Я считалъ также своимъ долгомъ отмѣтить геройское и мужественное поведеніе вѣрнаго царской присягѣ подполковника Кременцова.

Великій Князь слушалъ меня съ неослабнымъ вниманіемъ, зорко въ меня всматриваясь. Докладывая ему, я не могъ не любоваться его молодцеватой выправкой и выраженіемъ его энергичнаго мужественнаго лица. Рѣдко задавая мнѣ дополнительные вопросы, Его Высочество далъ мнѣ время и возможность, не спѣша, все обстоятельно ему изложить, вплоть до заключительныхъ ходатайствъ объ усиленіи Самарскаго войскового гарнизона и комплекта уѣздной стражи.

Дослушавъ меня до конца, Великій Князь спросилъ, имѣется ли у меня по поводу всего сказаннаго докладная записка. Получивъ утвердительный отвѣтъ, онъ попросилъ ему ее оставить. Я положилъ мой портфель на столъ и сталъ оттуда доставать нужную бумагу, но опять вынужденъ былъ остановиться... Откуда ни возьмись, около меня вновь очутился борзой, ростомъ выше стола, его громадная, сухая, мускулистая морда легла на мой портфель, рядомъ съ моими руками. Далеко не привѣтливо уставились на меня злые, кровью налитые глаза густопсоваго звѣря... Это произошло въ одно мгновенье, и также быстро просвисталъ надъ борзымъ хлыстъ его хозяина. Опять раздался окрикъ: „Мѣсто!”.. Записка была вручена. Великій Князь поднялся во весь свой огромный ростъ, посмотрѣлъ на меня сверху внизъ и любезно мнѣ на прощанье сказалъ: „Благодарю за все выслушанное. Постараюсь сдѣлать возможное”.

Результаты моего доклада Великому Князю оказались весьма существенными. Бунтовавшая артиллерійская бригада была раскассирована. Офицерскій составъ былъ преданъ суду. Въ Самару были присланы свѣжія войска и многочисленная стража, распредѣленная по уѣздамъ. Кременцовъ за отличіе произведенъ въ полковники и переведенъ въ лейбъ-казачій полкъ. Ему были сдѣланы въ Самарѣ торжественные проводы. Отъ землевладѣльцевъ и городскихъ собственниковъ, признательныхъ за его энергичную дѣятельность по охранѣ ихъ имуществъ, ему поднесена при особомъ адресѣ серебряная группа, изображавшая разлуку верхового казака со своей хозяйкой. Но, привыкшій къ простой дѣловой жизни, Кременцовъ не долго смогъ вынести столичную полковую гвардейскую обстановку, со всеми ея необычными для него условностями и праздными интригами. Вскорѣ ему, по его же поосьбѣ, въ видѣ служебнаго повышенія, дали въ его родныхъ Оренбургскихъ степяхъ казачій полкъ, но не судьба была ему имъ долго командовать... На лѣтнихъ маневрахъ 1907 года Кременцовъ внезапно скончался отъ разрыва сердца.

74

Въ Петербургѣ я пробылъ не болѣе недѣли, причемъ неоднократно имѣлъ случай видѣться съ нѣкоторыми нашими дворянами, крупнѣйшими землевладѣльцами, постоянно проживавшими въ столицѣ и приходившими ко мнѣ, какъ къ своему Губернскому Предводителю.

Особенно часто заходилъ ко мнѣ симпатичный князь Платонъ Сергѣевичъ Оболенскій-Нелединскій-Мелецкій и заѣзжалъ за мной графъ А. А. Орловъ-Давыдовъ. Его интересовалъ вопросъ о вознагражденіи со стороны правительства за понесенные ими отъ аграрныхъ безпорядковъ убытки. Этихъ лицъ я ознакомилъ съ нашимъ Самарскимъ объединеніемъ, къ которому они примкнули и внесли нѣкоторыя денежныя суммы на газету и на наемъ охраны. Вопросъ о вознагражденіи я пообѣщалъ поставить на обсужденіе ближайшаго своего партійнаго и Дворянскаго Собраній.

Заѣхалъ я къ П. Н. Дурново, который мнѣ сообщилъ, что В. Г. Кондоиди назначенъ Членомъ Совѣта Министра Внутреннихъ Дѣлъ, чѣмъ онъ меня немало порадовалъ. Дурново напомнилъ нашъ разговоръ, имѣвшій мѣсто 24 ноября прошлаго 1905 года, но поводу Государева желанія о перемѣнѣ моей службы, и передалъ мнѣ, что онъ постарался Царю изложить въ точности мой отвѣтъ, который былъ принятъ благосклонно. Его Величество повелѣлъ Дурново внести меня въ первый очередной списокъ лицъ къ награжденію придворнымъ званіемъ.

Въ бытность мою въ Петербургѣ, я былъ освѣдомленъ о роли, которую сыграли три неразлучныхъ друга — гр. Гудовичъ, кн. Трубецкой и Стаховичъ — въ дѣлѣ преобразованія Государственнаго Совѣта и количества въ немъ дворянскихъ представителей. Благодаря органической ненависти Витте къ дворянству, дружбѣ съ нимъ Стаховича, податливости и мягкотелости остальныхъ двухъ — дворянское сословіе получило въ составѣ Верхней Законодательной Палаты представительство не отъ каждаго губернскаго общества, а всего лишь 18 мѣстъ.

На обратномъ пути я задержался ненадолго въ Москвѣ, гдѣ въ началѣ февраля, въ Славянскомъ Базарѣ, впервые собрался Всероссійскій съѣздъ партіи 17-го октября, т. н. „октябристовъ”. Приглашались на него не только лица, вступившіе въ эту партію, но и всѣ ей сочувствовавшіе. Состоя руководителемъ своей Самарской партіи, во многихъ отношеніяхъ подходившей по своей программѣ къ октябристскому объединенію, я заинтересовался Московскимъ Съѣздомъ и рѣшилъ посѣтить его, чтобы побывать на впервые появившемся въ нашей странѣ публичномъ политическомъ собраніи.

Съѣздъ происходилъ въ извѣстной всѣмъ москвичамъ залѣ Славянскаго Базара, красиво отдѣланной въ русскомъ стилѣ. Немного опоздавъ къ началу, я вошелъ въ уже заполненное людьми помѣщеніе. У стѣны, на особомъ возвышеніи, возсѣдалъ президіумъ Съѣзда. Предсѣдательствовалъ Александръ Ивановичъ Гучковъ. Шла длительная процедура переклички тѣхъ, кто уже зарегистрировался въ бюро съѣзда. Я явился на собраніе по личному приглашенію Гучкова, ввиду чего Самарская губернія при повѣркѣ полномочій была опущена.

По окончаніи регистраціи Гучковъ сообщилъ, что въ залѣ находится представитель Самарскаго объединенія, близкаго по своей программѣ къ союзу 17-го октября, и обратился къ присутствующимъ съ призывомъ привѣтствовать меня, какъ одного изъ первыхъ организаторовъ здороваго политическаго объединенія и основателя перваго за переживаемое лихолѣтіе трезваго печатнаго органа „Голосъ Самары”.

Я былъ смущенъ неожиданно оказаннымъ мнѣ вниманіемъ, поблагодарилъ и заявилъ, что выслушанное мною привѣтствіе относится ко всѣмъ моимъ сотрудникамъ самарцамъ, проявившимъ политическую устойчивость и сознаніе долга передъ родиной. Я упомянулъ, что образовавшаяся въ Самарѣ Партія Порядка остается совершенно самостоятельной, несмотря на сходность нашихъ политическихъ программъ.

Съѣздъ продолжался нѣсколько дней, въ теченіе которыхъ была просмотрѣна, пунктъ за пунктомъ, намѣченная программа партіи и обсуждена партійная тактика. Персональный составъ этого Съѣзда и общій ходъ его работъ произвели на меня самое благопріятное впечатлѣніе.

75

Возвращался я въ Самару по желѣзнодорожному пути, приведенному почти въ нормальный видъ, благодаря энергичнымъ мѣрамъ, принятымъ по всей восточной Сибирской магистрали (Москва — Иркутскъ) спеціальнымъ экспедиціоннымъ карательнымъ отрядомъ во главѣ съ ген. барономъ Меллеръ-Закомельскимъ. Пріятно было снова путешествовать въ чистыхъ вагонахъ, заходить на опрятныя станціи и чувствовать себя среди покоя и порядка...

Въ Самарѣ, вмѣсто Засядко, появился временно исполнявшій обязанности Начальника Губерніи Вице-Губернаторъ Николай Николаевичъ Михайловъ, казанецъ по происхожденію. Онъ оказался полной бездарностью, да еще вдобавокъ трусомъ. Нерѣшительность его доводила меня до полнаго отчаянія. П. Н. Дурново съ января 1906 года снабдилъ губернаторовъ почти неограниченной репрессивной властью. Они получили право по личному своему усмотрѣнію высылать за предѣлы губерніи въ административномъ порядкѣ, безъ суда, сажать въ тюрьму, предавать военно-полевому суду и пр. Рѣдкій вечеръ проходилъ, чтобы Михайловъ не заѣзжалъ ко мнѣ, разстроенный и нервный, совѣтоваться относительно представленныхъ ему списковъ лицъ, заподозрѣнныхъ въ противоправительственной революціонной дѣятельности. Каждый разъ я просилъ меня оставить въ покоѣ, ссылаясь на то, что разсмотрѣніе подобныхъ списковъ составляетъ прерогативу губернатора. Несмотря на это, жалкій, терроризированный революціонерами, Михайловъ, продолжалъ меня донимать своими разспросами. Но вскорѣ назначили въ Самару Губернаторомъ Ивана Львовича Блока. Человѣкъ строгаго порядка и энергичный онъ внесъ давно желанное твердое направленіе въ губернскую жизнь. Къ глубокому сожалѣнію, этотъ образцовый администраторъ недолго правилъ Самарской губерніей. Лѣтомъ того же 1906 года онъ палъ жертвой террористическаго акта. Несмотря на крайне неблагопріятную политическую обстановку, на усиленное противодѣйствіе крайне оппозиціонной прессы и на угрозы подпольнаго террора, наше объединеніе непрерывно росло. Совѣтъ Партіи Порядка рѣшилъ использовать знаменательный въ исторіи развитія русской государственности день — 19 февраля — для созыва публичнаго партійнаго собранія, открытаго для всѣхъ желающихъ. Руководители нашего объединенія поставили себѣ задачей вызвать публичное состязаніе враждующихъ партій. Они разсчитывали одержать побѣду и тѣмъ самымъ усилить свой престижъ не только въ самомъ городѣ Самарѣ, но и во всей губерніи. Въ Самарѣ въ описываемое время образовалось двѣ политическихъ партіи: „Партія Порядка” и конституціонно-демократическая, или „кадетская”.

19-го февраля въ помѣстительномъ залѣ Коммерческаго Собранія собралось множество народа. Я распорядился все помѣщеніе декорировать національными флажками и выставить два портрета: Царя-Освободителя Александра II и Государя Николая II. По этому поводу мнѣ высказывали всевозможныя опасливыя предупрежденія. За время осенней смуты 1905 года портреты Августѣйшихъ Особъ уцѣлѣли лишь въ Дворянскомъ Собраніи. Въ остальныхъ же присутственныхъ мѣстахъ они были обезображены или вовсе уничтожены. Но я упорно настаивалъ, что необходимо всенародно и твердо выразить, показать и исповѣдывать наше политическое credo. Его основой я считалъ объединеніе Царя съ народомъ. Я всталъ на свое предсѣдательское мѣсто и съ чувствомъ особаго подъема обратился къ собравшейся тысячеголовой массѣ съ моимъ вступительнымъ словомъ. Я указалъ на значеніе монархическаго начала въ исторической жизни Русскаго Государства. Указывая на оба Царскихъ портрета, я напомнилъ огромное значеніе Манифеста 19 февраля 1861 г., и дѣятельность caмoго Царя-Освободителя, провелъ параллель съ Манифестомъ 17-го октября 1905 года, который обновилъ и укрѣпилъ весь государственный организмъ, и выяснилъ всю важность реформы, дарованной нынѣ царствующимъ Государемъ. Александръ II освободилъ народъ, а Николай II призвалъ его себѣ на помощь для управленія страной. Я указалъ, что со стороны Монарха все возможное для насъ было сдѣлано, и мы должны Его отъ всего нашего русскаго вѣрноподданнаго сердца поблагодарить и употребить всѣ усилія, чтобы оправдать выраженное намъ съ высоты Престола довѣріе. Закончилъ я призывомъ встать и провозгласить: „Да здравствуетъ Государь Императоръ!” Вся зала, какъ одинъ, поднялась — раздалось неумолчное, одушевленное „ура”, а за нимъ полились мощные звуки гимна „Боже Царя храни”. Послѣ многихъ мѣсяцевъ революціонной разрухи и террора впервые раздались они въ Самарѣ. Послѣ многократнаго общаго пѣнія гимна тотъ же импровизированный хоръ исполнилъ „Коль Славенъ”. Вновь раздалось мощное и длительное „ура!” Я видѣлъ, какъ многіе изъ участвовавшихъ плакали отъ захватившаго ихъ патріотическаго чувства, которое они долгое время должны были въ себѣ таить. Здоровая потребность національной русской души нашла наконецъ себѣ выходъ и просторъ... Моя цѣль была достигнута... Счастливый, при единодушныхъ апплодисментахъ, я сѣлъ и предоставилъ слово слѣдующимъ докладчикамъ.

Очень хорошо, съ необычайнымъ подъемомъ говоірилъ В. Н. Львовъ о значеніи народнаго представительства въ связи съ культомъ царизма. За нимъ выступилъ Т. А. Шишковъ, обстоятельно, спокойно и объективно изложившій, чѣмъ программа нашей партіи отличается отъ кадетской. С. А. Богушевскій произнесъ горячую рѣчь о необходимости въ данный моментъ широкаго объединенія здоровыхъ силъ страны. Наконецъ П. В. Кругликовъ подробно разъяснилъ собравшимся технику предстоявшихъ выборовъ.

По окончаніи докладовъ я предложилъ желающимъ задавать вопросы. Изъ заднихъ рядовъ послышался голосъ, запросившій меня, какъ наша партія смотритъ на допустимость смертной казни. Я отвѣтилъ, что тотъ, кто подыметъ мечъ на ближняго своего, подъ коимъ надо разумѣть и родину свою, тотъ долженъ отъ меча и погибнуть. Встрѣчено было мое краткое разъясненіе общимъ одобреніемъ присутствовавшихъ. Лишь въ тѣхъ же заднихъ рядахъ раздались свистки и негодующіе выкрики. Впослѣдствіи мой отвѣтъ послужилъ темой длительной травли меня въ крайней лѣвой прессѣ. Въ „Горчишникѣ”, на видномъ мѣстѣ жирнымъ шрифтомъ печаталось объявленіе: „Продаются оптомъ и въ розницу орудія для смертной казни - просятъ обращаться къ Наумову, Дворянская улица, собственный домъ”...

Послѣ моего заключительнаго слова Собраніе 19-го февраля закончилось пѣніемъ родного гимна. Общее настроеніе было радостно-приподнятое. Участвующіе съ бодрыми и оживленными лицами подходили меня благодарить и пожелать намъ дальнѣйшихъ успѣховъ...

Но на томъ же собраніи произошло обстоятельство, имѣвшее для меня совершенно неожиданныя и пренепріятныя послѣдствія. Среди лицъ, пожелавшихъ по окончаніи засѣданія выразить мнѣ свои привѣтствія, оказался одинъ изъ сотрудниковъ „Волжскаго Слова”, Самарской газеты лѣваго направленія. Онъ попросилъ меня, въ интересахъ болѣе точнаго составленія отчета о собраніи предоставить въ его временное распоряженіе лежавшій передо мною конспектный набросокъ моей вступительной рѣчи. Это были отдѣльные листочки, второпяхъ мною заполненные главными положеніями, о которыхъ я имѣлъ въ виду на собраніи доложить. Запись была сокращенная и неразборчивая. Отдавая сотруднику мои листки, я предупредилъ его, что врядъ ли онъ въ нихъ разберется и просилъ, во избѣжаніе недоразумѣній, прежде чѣмъ отдавать въ печать, прислать мнѣ составленный имъ отчетъ для просмотра, на что я получилъ отъ него любезный отвѣтъ и обѣщаніе исполнить мою просьбу. Послѣ этого сотрудникъ „Волжскаго Слова”, забравъ листки, живо скрылся...

За свою довѣрчивость я былъ жестоко наказанъ: никакихъ корректуръ сдѣлать мнѣ не пришлось, конспектъ мой безслѣдно навсегда исчезъ. До самыхъ выборовъ въ Государственную Думу, почти полтора мѣсяца, въ „Волжскомъ Словѣ” изо дня въ день трепали мое имя самымъ неистовымъ образомъ, возстанавливая противъ меня, а въ моемъ лицѣ противъ Партіи Порядка, уличную толпу, губернское населеніе и мѣстную городскую думу, гдѣ гласнымъ состоялъ и редакторъ упомянутой газеты, присяжный повѣренный Вѣтровъ, неразборчивый на средства, находившійся на содержаніи подпольныхъ организацій.

На собраніи 19-го февраля въ моей вступительной рѣчи я сообщилъ въ краткихъ словахъ о высказанной мной благодарности адмиралу Дубасову за подавленіе московскихъ безпорядковъ. Въ конспектѣ моемъ было отмѣчено: „Дубасову благодарность отъ Самары”. Сотрудникъ „Волжскаго Слова”, приводя подробно мою рѣчь, приписалъ мнѣ, будто бы я благодарилъ адмирала Дубасова „отъ всего города Самары” и ссылался на имѣвшійся у него текстъ мною ему переданнаго конспекта.

Съ этого и началась газетная вакханалія. Не проходило дня, чтобы по моему адресу не появлялось громовой статьи съ требованіемъ „народнаго” надо мною суда. Городская Дума неоднократно собиралась для обсужденія этого „злободневнаго” вопроса... Все сводилось къ тому, что я публично себя выставилъ сторонникомъ „дубасовщины” и что посмѣлъ высказать этому тирану-адмиралу отъ „имени города Самары” благодарность за „пролитую имъ невинную кровь”! Какія у меня были на то полномочія? и т. д. Вся эта шумиха затѣяна была враждебнымъ лагеремъ ради предвыборной агитаціи и по соображеніямъ чисто-тактическаго свойства.

Вспоминаю этотъ періодъ времени не безъ тяжести, но и не безъ искренней признательности по отношенію къ моимъ друзьямъ и сотрудникамъ, у которыхъ я находилъ удивительно-душевную и твердую поддержку. Мои политическіе друзья и единомышленники выступали въ „Голосѣ Самары” въ рядѣ боевыхъ статей. Отъ имени Совѣта Партіи Порядка мнѣ былъ поднесенъ трогательно составленный адресъ, который придалъ мнѣ бодрости и силъ для дальнѣйшаго служенія интересамъ правового порядка.

Разумѣется, что съ окончаніемъ предвыборной кампаніи вся раздутая и представленная въ лживомъ свѣтѣ исторія съ благодарностью Дубасову затихла... Прошло нѣсколько лѣтъ, и та же Самарская Городская Дума стала восхвалять мои заслуги и выносила единогласныя резолюціи о награжденіи меня званіемъ почетнаго гражданина г. Самары, о помѣщеніи моего портрета въ городскомъ музеѣ и т. д. Воистину, — „Tempora mutantur et nos mutamur in illis!“

76

Въ двадцатыхъ числахъ того же февраля я рѣшилъ проѣхаться къ себѣ въ Головкинское имѣніе. Оттуда приходили тревожныя свѣдѣнія о настроеніяхъ среди крестьянъ. Они требовали себѣ прирѣзокъ изъ принадлежавшаго мнѣ пахотнаго участка, а также всевозможныхъ льготъ въ пользованіи моими лѣсными и луговыми угодьями. Желѣзнодорожное сообщеніе было еще плохо налажено. Пришлось ѣхать на лошадяхъ 200 верстъ. Въ общемъ дорога туда и обратно прошла благополучно, несмотря на то, что взбаломученная уѣздная жизнь далеко еще не успокоилась. Повсюду попадались признаки пронесшагося революціоннаго урагана... Особенно непріятно было встрѣчаться съ мѣстными обывателями нашего многопомѣщичьяго угла, между Озерками и Головкино. Вмѣсто прежняго вниманія, привѣтливыхъ поклоновъ и сворачиванія съ дороги, теперь на ихъ лицахъ явно проглядывало озлобленіе, а въ обращеніи подчеркнутая грубость по отношенію къ встрѣчному „барину”.

Въ Головкинѣ я засталъ крайне подавленное настроеніе среди сосѣдей помѣщиковъ, а крестьянскій людъ, особенно молодежь, были въ очень возбужденномъ состояніи.

Радостно встрѣтились мы съ почтеннымъ моимъ „ангеломъ-хранителемъ”, — И. П. Кошкинымъ. Я повѣдалъ ему до мельчайшихъ подробностей о моемъ ноябрьскомъ свиданіи съ Царемъ и обо всѣхъ столичныхъ и мѣстныхъ событіяхъ. Старикъ слушалъ и одобрительно кивалъ головой.

Въ Головкинѣ два обстоятельства требовали моего личнаго рѣшительнаго вмѣшательства. Прежде всего надо было покончить съ разыгравшимися аппетитами Головкинскихъ крестьянъ, пожелавшихъ отнять отъ меня любимый мой участокъ, а затѣмъ получить право даровой рубки, косьбы, охоты и рыбныхъ ловель, а также выгонъ на моихъ ближнихъ лугахъ.

За время моего отсутствія революціонно-аграрный нажимъ оказалъ свое воздѣйствіе даже на такихъ твердыхъ и крѣпкихъ помѣщиковъ, каковыми были мои ближайшіе сосѣди — двоюродные братья Павелъ и Николай Михайловичи Наумовы. Они согласились продать крестьянамъ часть своихъ угодій, чрезъ посредство Крестьянскаго Банка. Я рѣшилъ этого не дѣлать. Мое имѣніе во многомъ отличалось отъ угодій другихъ Наумовыхъ. Отчужденіе нарушило бы общій комплексъ и характеръ моего хозяйства. Какія-либо устулки при создавшейся бунтарской обстановкѣ ни къ чему толковому привести не могли. Настроеніе нашихъ крестьянъ было лихорадочно-возбужденнымъ Они были совершенно сбиты съ толку бродячими агитаторами... Основой ихъ претензій было не ихъ малоземелье или матеріальное неблагополучіе — ни на то, ни на другое Головкинскіе жители жаловаться не могли. Главнымъ образомъ это было стихійное пониманіе вещей, привитое общинному крестьянству всѣмъ ихъ историческимъ прошлымъ и подсказанное умѣлой противоклассовой пропагандой — толкованье земли, какъ объекта, подлежащаго общему пользованію... „Земля, что воздухъ или вода — должна всѣмъ одинаково принадлежать”. Вотъ, что я лично слышалъ отъ Головкинскихъ крестьянъ въ описанный мной пріѣздъ. Къ этому прибавлялось, что все наше помѣщичье земельное, лѣсное, луговое и прочее богатство досталось намъ даромъ еще со временъ „баловавшей господъ” Царицы Екатерины Второй.. Поэтому, а также согласно объявленныхъ по Манифесту 17-го октября самимъ Государемъ Николаемъ II „свободъ”, пришло, наконецъ, по мнѣнію крестьянъ, время „расквитаться” крестьянскому люду со своими помѣщиками, разобрать ихъ землю „по справедливости” и получить свободу пользованія лѣсомъ, травой, охотой, рыбными ловлями и выпасомъ на помѣщичьихъ угодьяхъ.

Всѣхъ этихъ бредней я наслушался на другой же день моего пріѣзда въ Головкино, когда съ ранняго утра набрался полонъ дворъ мужиковъ, бабъ и даже малыхъ ребятъ. Сошелъ я къ нимъ вплотную, вошелъ въ самую гущу собравшихся и сталъ всматриваться въ лица съ дѣтства знакомыхъ мнѣ крестьянъ. Сердце сжалось: вмѣсто прежняго добродушнаго и привѣтливаго выраженія, глаза ихъ горѣли непріязнью, даже озлобленіемъ.

Выслушавъ рѣчи выступавшихъ въ качествѣ „орателей” нѣсколькихъ молодыхъ людей, впервые мною видѣнныхъ, я спокойно заявилъ, что разговаривать съ такой массой народа мнѣ трудно. Пусть выберутъ десятокъ головкинскихъ крестьянъ, которыхъ я просилъ потомъ зайти въ мою контору.

Черезъ нѣкоторое время человѣкъ около двадцати вошло въ мой конторскій кабинетъ, и къ большому своему удовлетворенію я увидѣлъ среди нихъ добрую половину своихъ яицкихъ сосѣдей — хорошихъ и разумныхъ хозяевъ. Ближайшей моей цѣлью было доказать и уяснить крестьянамъ, что дарового имущества, какъ объ этомъ „болтали”, въ моемъ распоряженіи никакого не было. Я имъ поставилъ на видъ, что передача Головкинскаго имѣнія отъ отца въ мою собственность состоялась не безъ значительныхъ съ моей стороны затратъ. Я имъ далъ также понять, что если лѣсъ „на моихъ угодьяхъ росъ самъ собой”, то такъ же, какъ и вся луговая трава; если рыба помимо моихъ заботъ водилась въ Волжской и озерной водѣ, — то за все это ежегодно мною, какъ и моими предками, платилось не малое количество разныхъ денежныхъ сословныхъ и земскихъ сборовъ, а также и государственного поземельнаго налога. Я показалъ имъ документы — окладные листы, квитанціи и пр., хранившіеся въ моей конторѣ.

Вмѣстѣ съ ними я дѣлалъ подсчеты, во что обошлась мнѣ и моему отцу каждая десятина земли, луговъ, лѣсовъ, а также право на рыбныя ловли. Крестьяне внимательно прислушивались къ моимъ словамъ и приглядывались къ предъявленнымъ доказательствамъ конторской отчетности. Въ концѣ концовъ стали раздаваться замѣчанія вродѣ: „Да”... „дѣйствительно”... „не больно даромъ”... „вишь, зря болтали”..

Я сказалъ собравшимся у меня въ кабинетѣ почтеннымъ мужикамъ, съ которыми я росъ и работалъ вмѣстѣ: „Вы знаете, старики, что свое имѣніе я получилъ отъ отца. Онъ всю свою жизнь хлопоталъ около своего любимаго хозяйства. И мнѣ завѣщалъ хранить его въ полной неприкосновенности. Для меня воля отца священна. Предупреждаю, что ни пяди своей земли я никому не уступлю — покончите сначала со мною, положите меня рядомъ съ отцомъ и тогда забирайте мое родное имущество!”... Послышались голоса: „Мы силой не желамъ!”... На што такъ говорить!”... „До грѣха не допустимъ!”

Пока мы въ конторѣ занимались разными справками и выкладками, стоявшая во дворѣ на холоду толпа стала расходиться. Къ концу нашихъ разговоровъ съ уполномоченными осталась ожидать сравнительно небольшая группа крестьянъ. Сказавъ бывшимъ со мною въ конторѣ лицамъ на прощанье: „Не обезсудьте, старики, за мое откровенное слово”, я отправился къ себѣ домой, выжидая дальнѣйшихъ событій, но къ моему великому удовлетворению болѣе никто ко мнѣ не обращался. Мое опредѣленное рѣшеніе стало извѣстно всему селу и дальнѣйшія попытки воздѣйствовать на меня отпали сами собой.

На почвѣ общаго революціоннаго возбужденія возникло еще другое дѣло. Оно касалось моихъ Головкинскихъ служащихъ. Мнѣ пришлось принять быстрыя и рѣшительныя мѣры. Не успѣлъ я пріѣхать въ Головкино, какъ въ тотъ же вечеръ ко мнѣ въ контору вваливается весь многочисленный штатъ моихъ служащихъ, и подается мнѣ „петиція” съ цѣлымъ рядомъ „требованій”: объ увеличеніи всѣмъ жалованья на 25%, о сокращеніи часовъ работы, улучшеніи жилищныхъ помѣщеній и пр. Подобная демонстрація была сюрпризомъ не только для меня, но и для почтеннаго Кошкина и Божмина.

Сталъ я приглядываться къ лицамъ явившагося персонала, изъ котораго добрая половина перешла ко мнѣ еще отъ отца и служила намъ вѣрой и правдой не одинъ десятокъ лѣтъ. Замѣтилъ я между ними даже такихъ, какъ бывшаго садовника, престарѣлаго Павла Степановича, состоявшаго на службѣ еще со временъ крѣпостного права и доживавшаго въ качествѣ пенсіонера свой долгій вѣкъ въ нашей усадьбѣ. Скользнулъ я еще разъ глазами по этимъ знакомымъ, столь преданнымъ мнѣ ранѣе лицамъ, и замѣтилъ на большинствѣ изъ нихъ явные признаки смущенія. Очевидно, что и до Головкинской среды докатился революціонный валъ всесильнаго террора, державшаго въ цѣпкихъ рукахъ меньшинства застращенное большинство.

Положивъ петицію на столъ, я заявилъ, что никакихъ требованій я не исполню и никакого вмѣшательства въ дѣло управленія моимъ хозяйствомъ я не допущу. Затѣмъ я предупредилъ всѣхъ примкнувшихъ къ поданной мнѣ петиціи, что даю имъ сутки на размышленіе. „Завтра вечеромъ, — добавилъ я — въ этотъ же часъ, я приду въ контору и, если не послѣдуетъ со стороны моихъ служащихъ полнаго раскаянія, завтра же всѣ до одного, подписавшіе петицію, будутъ мною уволены безъ различія положенія и годовъ службы. Господь не безъ милости! Справлюсь и безъ васъ!” Съ этими словами я вышелъ изъ конторы.

На слѣдующій день я производилъ обычный обходъ своего хозяйства, встрѣчался со служащими, замѣтилъ ихъ подчеркнутую привѣтливость, но ни съ кѣмъ о пресловутой „петиціи” не заговаривалъ, предоставивъ имъ самимъ расхлебывать заваренную кашу.

Вечеромъ въ назначенный часъ я появился въ своемъ конторскомъ кабинетѣ и былъ встрѣченъ тѣми же моими служащими, но съ инымъ настроеніемъ и заявленіемъ... Всѣ до одного стали горячо и искренно просить у меня прощенія — многіе со слезами на глазахъ... Тутъ же — конторѣ — ими были выданы мнѣ зачинщики: полевой объѣздчикъ Василій Половинкинъ, изъ Головкинскихъ крестьянъ, и помощникъ конторщика, юный Михаилъ Рѣзчиковъ, умный и дѣльный работникъ, взятый мною изъ Архангельской мастеровой семьи. Сконфуженные, оба сознались, что до моего пріѣзда попали подъ вліяніе пріѣхавшихъ изъ Симбирска агитаторовъ. Они имъ поручили составить и подать петицію. Простивъ всѣхъ остальныхъ, я объявилъ обоихъ зачинщиковъ уволенными. Передъ самымъ моимъ отъѣздомъ изъ Головкина, я принялъ во вниманіе ихъ раскаяніе и обѣщаніе впредь слушаться лишь своего хозяина, и принялъ ихъ вновь на службу.

77

Поѣздка моя въ Головкино оказалась чрезвычайно полезной. Все болѣе или менѣе успокоилось и было вновь направлено по дѣловому руслу. Съ этимъ сознаніемъ я вернулся въ Самару, гдѣ въ нашей партіи и въ газетной редакціи шла кипучая работа по объединенію, которое должно было обезпечить побѣду нашимъ избранникамъ въ Государственную Думу.

Помимо этого на начало марта мною созывалось экстренное Дворянское Собраніе. Предстояло выбрать уполномоченныхъ на Всероссійскій Съѣздъ Объединеннаго Дворянства и обсудить новый порядокъ операцій Крестьянскаго Банка по закупкамъ имѣній не за наличный денежный разсчетъ, а путемъ выдачи продавцамъ особыхъ 6% именныхъ государственныхъ обязательствъ. Это било по карманамъ нуждавшихся землевладѣльцевъ. Они теряли изрядную сумму при пониженной расцѣнкѣ Банкомъ ихъ имѣній, а сверхъ этого, терпЬли еще убытки при реализаціи выдаваемыхъ имъ, вмѣсто денегъ, процентныхъ обязательствъ, теряя при этомъ до 15% ихъ номинальной стоимости.

Дворянское Собраніе избрало уполномоченныхъ на Съѣздъ общедворянскаго объединенія и поручило мнѣ ходатайствовать предъ надлежащими столичными властями объ измѣненіи порядка, хотя бы въ смыслѣ принятія при реализаціи процентныхъ обязательствъ въ полной ихъ номинальной стоимости.

Съ половины февраля описываемаго года появился въ Самарѣ новый Губернаторъ Иванъ Львовичъ Блокъ, переведенный изъ Гродненской губерніи, гдѣ онъ использовалъ въ полной мѣрѣ циркуляръ Министерства Внутреннихъ Дѣлъ объ образованіи на мѣстахъ общественныхъ комитетовъ охраны и порядка. Объ этомъ Иванъ Львовичъ мнѣ сообщилъ при первомъ же нашемъ знакомствѣ, отмѣтивъ оказанную этими организаціями исключительную для Гродненскаго населенія пользу. Считаю умѣстнымъ здѣсь оговориться, что въ самой Самарѣ съ „моими” комитетами обстояло слабо. Мѣсто комитетовъ силою вещей занялъ нашъ губернскій совѣтъ Партіи Порядка со своими уѣздными филіалами.

Блокъ былъ выдающимся, серьезнымъ работникомъ и превосходнымъ Губернаторомъ, соблюдавшимъ во всемъ законность и порядокъ. Требовательный къ самому себѣ, онъ былъ неумолимъ по отношенію къ своимъ подчиненнымъ. Получивъ запущенное наслѣдство, онъ быстро и рѣшительно принялся за дѣло его упорядоченія и оздоровленія. Въ Самарской административной жизни, съ появленіемъ Блока, произошелъ крутой поворотъ въ сторону законности и порядка, что многимъ пришлось не по вкусу.

Послѣ дворянскаго экстреннаго собранія я долженъ былъ спѣшно выѣхать въ Петербургъ для участія на первомъ Всероссійскомъ Съѣздѣ Объединеннаго Дворянства, который состоялся въ первыхъ числахъ марта въ помѣщеніи бывшаго Министерства Земледѣлія.

Въ описываемое время постъ Главноуправляющаго или Министра Земледѣлія ¹ кратковременно занималъ членъ Государственнаго Совѣта Александръ Семеновичъ Стишинскій, умный, даровитый сановникъ крайняго консервативнаго направленія. Онъ согласился предоставить для съѣзда въ своемъ министерствѣ пріемную залу. Благодаря его любезности съѣздъ могъ начать и провести до конца свою работу въ спокойной обстановкѣ, исключавшей возможность какихъ-либо посягательствъ на ходъ занятій со стороны враждебно настроенныхъ противъ дворянства политическихъ и террористическихъ организацій.

Занятія съѣзда шли подъ предсѣдательствомъ единогласно избраннаго бывшаго Петербургскаго Губернскаго Предводителя, гофмейстера графа Алексѣя Александровича Бобринскаго, человѣка умнаго, выдержаннаго, обходительнаго, умѣвшаго сглаживать возникавшія тренія и недоразумѣнія.

Надо сказать, что первый день прошелъ неожиданно въ досадной обстановкѣ. Вмѣсто желаннаго объединенія съѣхавшихся со всѣхъ концовъ Россіи дворянъ, создалось настроеніе совершенно иного порядка съ признаками взаимной нетерпимости и явнаго раздора. Виновникомъ этого оказался прославившійся впослѣдствіи въ качествѣ народнаго трибуна и политическаго агитатора крайне-праваго направленія, курскій дворянинъ, Николай Евгеньевичъ Марковъ, болѣе извѣстный подъ думскимъ наименованіемъ „Маркова 2-го”. Высокаго роста, онъ обладалъ незаурядной внѣшностью, голову несъ высоко и горделиво, въ разговорахъ былъ рѣзокъ и заносчивъ. Въ карихъ глазахъ его виднѣлась не столько рѣшимость и энергія, сколь упрямая непримиримость. Надо все жъ отдать ему справедливость, по своему, „Марковъ 2-ой” являлся человѣкомъ неглупымъ и незауряднымъ. Онъ несомнѣнно обладалъ даромъ краснорѣчія и отличался большимъ самообладаніемъ, не покидавшимъ его въ самой враждебной обстановкѣ.

Почти сразу послѣ открытія засѣданія Марковъ попросилъ у Предсѣдателя слова. Графъ Бобринскій не зналъ, о чемъ Курскій уполномоченный собирается сказать.

Марковъ выступилъ съ рѣзкой критикой дѣятельности Губернскихъ Предводителей Дворянства и въ грубыхъ выраженіяхъ обличалъ ихъ въ „предательствѣ по отношенію къ Царю, родинѣ и родному дворянству”. Затѣмъ съ присущимъ ему пафосомъ и запальчивостью, курскій ораторъ сталъ восхвалять идею общедворянской организаціи, которая дастъ, по его мнѣнію, возможность „честно дѣйствовать помимо скомпрометировавшихъ себя и свое сословіе Губернскихъ Предводителей”. Все это было сказано внезапно, скоро, коротко, а главное для всѣхъ неожиданно. Графъ Бобринскій спохватился лишь тогда, когда успѣли уже прозвучать тяжкія оскорбленія по адресу предводительскаго института.

Въ первый моментъ послѣ дикой Марковской выходки въ залѣ наступила мертвая тишина... Всѣ оцѣпенѣли... Я не выдержалъ и въ сильныхъ выраженіяхъ заявилъ свой протестъ противъ подобныхъ выступленій, вносящихъ губительную для общедворянскаго объединенія струю раздора. Въ рѣзкихъ словахъ высказалъ я свое возмущеніе поведеніемъ Курскаго уполномоченнаго, явившагося на съѣздъ, какъ своего рода революціонеръ, возбуждающій собраніе противъ узаконеннаго и традиціей установленнаго авторитета — института предводителей. Я заявилъ, что ухожу со съѣзда и не вернусь, пока Марковъ не возьметъ обратно своихъ словъ и не извинится публично передъ всѣми нами, Предводителями. Я демонстративно покинулъ залу засѣданія. Вслѣдъ за мною вышли всѣ Губернскіе Предводители. Мы написали коллективный протестъ, и подали его графу Бобринскому, который, послѣ моего заявленія и ухода всѣхъ Губернскихъ Предводителей, объявилъ перерывъ занятій.

По возобновленіи засѣданія былъ заслушанъ текстъ нашего протеста, Марковъ поспѣшилъ извиниться, но, оправдываясь, онъ вновь допустилъ безтактность, сославшись на то, что онъ не хотѣлъ затрагивать всѣхъ Губернскихъ Предводителей, а имѣлъ въ виду лишь отмѣтить несоотвѣтствующую дѣятельность князя П. Н. Трубецкого и его присныхъ... При этихъ словахъ, успѣвшій освоиться со своимъ предсѣдательскимъ положеніемъ, графъ А. А. Бобринскій указалъ Маркову на недопустимость подобныхъ личныхъ выходокъ. Пришлось Курскому оратору опять взять свои слова обратно и опять извиниться.

Послѣ этого занятія съѣзда прошли въ спокойно-дѣловомъ порядкѣ. Даже самъ Марковъ вынужденъ былъ приспособить свое запальчивое нутро къ общей благовоспитанности и дисциплинированности.

Была выработана инструкція для Всероссійскаго Объединеннаго Дворянства, какъ постоянно дѣйствующаго въ странѣ общественнаго учрежденія. Былъ выбранъ исполнительный органъ — Совѣтъ Объединеннаго Дворянства. Въ составъ его входили всѣ Губернскіе Предводители и, кромѣ того, — члены, особо выбранные на съѣздѣ. Однимъ изъ нихъ оказался мой предшественникъ — А. А. Чемодуровъ.

Обсуждалось общее политическое положеніе страны въ связи съ Манифестомъ 17-го октября и роль дворянства по отношенію къ коронѣ и народному представительству. Заслушаны были пожеланія, касавшіяся служебно-общественной и хозяйственно-экономической дѣятельности дворянскаго сословія на мѣстахъ. Само собой разумѣется, что главный интересъ приковывалъ къ себѣ вопросъ о сохраненіи дворянскаго землевладѣнія, противъ котораго, съ несомнѣнной очевидностью, направлена была дѣятельность правительства Витте.

Пользуясь пребываніемъ своимъ въ столицѣ, я успѣлъ представиться Государю. Онъ, видимо, заинтересовался моими сообщеніями съ мѣстъ. Я доложилъ о явно несправедливой для землевладѣльцевъ новой закупочной политикѣ Крестьянскаго Поземельнаго Банка. Государь, этотъ разъ принявшій меня въ своемъ кабинетѣ, съ явнымъ сочувствіемъ отнесся къ моему докладу и высказалъ пожеланіе, чтобы я тотчасъ же по возвращеніи въ Петербургъ (представлялся я въ Царскомъ), получилъ свиданіе съ Министромъ Финансовъ Иваномъ Павловичемъ Шиповымъ и изложилъ ему всѣ мои доводы и соображенія... „Скажите ему, — добавилъ Государь, подавая мнѣ на прощаніе руку, — что я всецѣло раздѣляю Ваше мнѣніе”...

Въ тотъ же день я былъ принятъ Шиповымъ въ его министерскомъ кабинетѣ. Я ему изложилъ то, что считалъ нужнымъ по поводу закупочныхъ операцій Крестьянскаго Банка. Иванъ Павловичъ слушалъ меня, глядя куда то въ сторону. Онъ производилъ впечатлѣніе человѣка, слушавшаго лишь по нуждѣ.

Когда я кончилъ, онъ развелъ маленькими пухлыми ручками въ сторону и, склонивъ на бокъ свою румяную головку, пробормоталъ: „Ничего я сдѣлать не могу”... Вотъ и все, что я отъ него выслушалъ... Передавать же Шипову Государевы милостивые слова о сочувствіи моему предложенію у меня отпала всякая охота: передо мною сидѣлъ не самостоятельный руководитель финансовой политики страны, а слѣпой исполнитель велѣній всемогущаго въ то время Витте, задавшагося цѣлью подорвать цѣлость крупнаго землевладѣльческаго, въ особенности, дворянскаго класса.

Я воочію убѣдился въ правотѣ поговорки — „жалуетъ царь, да не милуетъ псарь”!...

Въ тотъ же мой пріѣздъ въ столицу пришлось мнѣ по нѣкоторымъ дѣламъ видѣться съ двумя товарищами Министра Внутреннихъ Дѣлъ — С. Е. Крыжановскимъ и В. I. Гурко. Съ первымъ я имелъ въ виду обсудить нѣкоторые вопросы по выборному производству. Дѣло въ томъ, что Губернскіе Предводители, согласно новымъ правиламъ, продолжали оставаться предсѣдателями губернскихъ избирательныхъ собраній. У меня возникъ цѣлый рядъ вопросовъ, связанныхъ съ исполненіемъ предстоявшей мнѣ отвѣтственной дѣятельности.

Сергѣй Ефимовичъ Крыжановскій былъ виднымъ, среднихъ лѣтъ, энергичнымъ мужчиной, установившимъ за собой въ высшихъ бюрократическихъ сферахъ прочную репутацію исключительнаго по своимъ способностямъ работника. Онъ умѣлъ быстро схватывать и талантливо излагать на бумагѣ порученныя ему свыше заданія. Имъ одинаково скоропалительно были набросаны — сначала „Булыгинская”, а за ней и „Виттевская” конституціи. Видимо, подобная работа вполнѣ соотвѣтствовала его природной безпринципности, перебросившей его изъ ярыхъ революціонеровъ въ молодости на самые верхи чиновной службы самодержавному Государю. Разговоръ у Крыжановскаго былъ нервный, краткій и суходѣловой. Получивъ отъ него необходимыя разъясненія и указанія по части выборнаго производства, я собирался уже отъ него уходить, но былъ на нѣкоторое время имъ задержанъ памятнымъ для меня разговоромъ.

Сергѣй Ефимовичъ поинтересовался узнать, какія мѣры приняты были у насъ въ губерніи для проведенія въ выборщики желательнаго элемента. Я сообщилъ ему все, что нами было предпринято и, какъ на главное средство, указалъ на издававшуюся нами газету „Голосъ Самары”. Тогда Крыжановскій предложилъ мнѣ принять нѣкоторую сумму имѣвшихся въ распоряженіи Министра Внутреннихъ Дѣлъ денегъ — тысячъ 25 и больше — для поддержанія нашей прессы, а также на „непредвидѣнные расходы при производствѣ выборовъ”. Я наотрѣзъ отъ этого отказался. Сергѣй Ефимовичъ покачалъ головой и самымъ циничнымъ образомъ посовѣтовалъ мнѣ слѣдовать установившимся въ заграничномъ конституціонномъ быту обычаямъ •— путемъ подкупа достигать желательныхъ выборныхъ результатовъ. На это я ему отвѣтилъ: „Непривычно, да и не слѣдовало бы намъ, русскимъ людямъ, брать примѣръ съ гнилого Запада”...

У другого Товарища Министра Внутреннихъ Дѣлъ, В. I. Гурко, я былъ по дѣламъ нашего земства въ связи съ продовольственными операціями. Говорилъ Гурко хорошо и быстро, слегка въ носъ и с замѣтнымъ горловымъ оттѣнкомъ.

Сынъ фельдмаршала, героя Турецкой кампаніи, Владиміръ Іосифовичъ былъ человѣкомъ даровитымъ и умнымъ, быстро прошедшимъ іерархическую лѣстницу, вплоть до назначенія въ сравнительно молодые еще годы, Товарищемъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ. На этомъ посту его постигла вскорѣ послѣ моего съ нимъ знакомства памятная „Лидвалевская” исторія, превратившаяся, въ силу особо-возбужденнаго состоянія умовъ того времени, а также шума, поднятаго лѣвой прессой, въ грандіозный скандалъ. Столыпину, волей-неволей, пришлось пожертвовать своимъ сотрудникомъ и отдать его подъ судъ...

Казалось бы, что послѣ этого для Гурко должна была бы разъ навсегда закрыться дальнѣйшая служебно-политическая карьера, но, настойчивый и энергичный, онъ не сдался и сталъ вновь завоевывать себѣ доброе и видное имя по другому пути служебнаго стажа. Сначала онъ появлялся отъ Тверскихъ сословныхъ и земскихъ собраній на съѣздахъ Объединеннаго Дворянства, потомъ отъ своего же Тверского земства онъ попалъ въ члены Государственнаго Совѣта. Пылкій, увлекающійся и несомнѣнно свѣдущій по вопросамъ, связаннымъ съ земско-городскимъ хозяйствомъ, крестьянскимъ укладомъ и земельнымъ въ странѣ положеніемъ, Гурко былъ находчивымъ ораторомъ; про него можно было сказать, что онъ „за словомъ въ карманъ не полѣзетъ”. Гурко отличался при своихъ выступленіяхъ рѣдкимъ самообладаніемъ, граничившимъ даже со своего рода мужествомъ. Онъ это показалъ въ своихъ боевыхъ рѣчахъ въ первой Думѣ по поводу аграрнаго законодательства.

Въ разговорѣ со мною, при первомъ нашемъ съ нимъ знакомствѣ Владиміръ Іосифовичъ проявилъ явный интересъ къ тому, что происходило у насъ на мѣстахъ, въ смыслѣ подготовки къ выборамъ въ Государственную Думу. Выслушавъ съ огромнымъ вниманіемъ мой докладъ о принятыхъ нами мѣрахъ и общихъ настроеніяхъ, Гурко, нервно перебирая пальцами по столу, отрывисто сказалъ: „Возьмите у насъ побольше денегъ — безъ нихъ при этихъ выборахъ, пожалуй, не обойтись... Умоляемъ васъ — дайте въ Думу хорошихъ людей!”

Вотъ что мнѣ, какъ будущему предсѣдателю самарскаго избирательнаго собранія, пришлось услышать изъ устъ обоихъ наиболѣе видныхъ руководителей Министерства Внутреннихъ Дѣлъ по поводу техники предстоявшихъ думскихъ выборовъ.

Помню, какъ тяжело переживалось мною циничное отношеніе столичныхъ верховъ при разговорахъ по поводу появленія на Божій свѣтъ давно желаннаго всей либеральной западнофильствовавшей Россіей ея „конституціоннаго” дѣтища.

Во время мартовскаго Всероссійскаго Общедворянскаго Съѣзда, отношенія между Губернскими Предводителями еще болѣе окрѣпли, превратились въ настоящее дружеское объединеніе. Сплотила насъ и возмутительная выходка Маркова.

Въ условіяхъ петербургской жизни, теряясь въ шумной столичной толпѣ, или находясь въ уютной обстановкѣ дружескихъ бесѣдъ съ моими милыми коллегами, я душой отдыхалъ отъ тяжкаго самарскаго гнета, отъ непрестанной газетной и уличной травли и неослабнаго подпольнаго террора. Тѣмъ не менѣе, мѣстное дѣло, которому я цѣликомъ себя отдалъ, неудержимо влекло меня вновь въ мою родную Самару, куда спѣшилъ вернуться съ окрѣпшими нервами и кучей столичныхъ впечатлѣній и интересныхъ для моихъ провинціальныхъ друзей новостей.

Впереди предстоялъ рядъ собраній не только мѣстнаго, но и общегосударственнаго значенія. Подходили выборы въ Государственную Думу. Въ то же время я долженъ былъ созвать два экстренныхъ собранія: дворянское — для избранія двухъ лицъ на Всероссійскій Съѣздъ для выборовъ отъ дворянской куріи 18 членовъ Государственнаго Совѣта. Другое собраніе — земское, для выбора одного члена въ Государственный Совѣтъ. Все это предстояло мнѣ, какъ предсѣдателю, пронести в теченіе марта мѣсяца.

1

Послѣднимъ по наименованію своему „Министромъ” былъ А. C Ермоловъ, послѣ котораго Шванебахъ, Стишинскій, кн. Васильчиковъ и Кривошеинъ числились „Главноуправляющими”. Лишь съ моимъ назначеніемъ, съ 1915 г., вновь было возстановлено наименованіе „Министръ”.