Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

153

Съ установленіемъ въ государственной жизни Россійской Имперіи двухъ законодательныхъ палатъ, дѣятельность каждаго министерства стала предметомъ ближайшаго разсмотрѣнія названныхъ учрежденій въ смыслѣ учета итоговъ и утвержденія смѣтныхъ предположеній.

Принятіе мною должности Министра Земледѣлія совпало съ періодомъ, когда законодательныя палаты не засѣдали, и среди министровъ велась рѣчь объ ихъ созывѣ. 9-го февраля 1916 года состоялось одновременное открытіе какъ Государственной Думы, такъ и Государственнаго Совѣта, и съ той поры вся моя вѣдомственно-продовольственная дѣятельность, почти до самого конца моей министерской службы, проходила при совмѣстныхъ нашихъ занятіяхъ съ обѣими законодательными палатами, роспускъ которыхъ (въ концѣ іюня 1916 года) предшествовалъ лишь на нѣсколько дней принятію Государемъ моей отставки (28-го того же іюня).

Среди членовъ Государственнаго Совѣта были группы, мнѣ близко и хорошо знакомыя, въ силу долголѣтняго моего пребыванія въ ихъ составѣ, въ качествѣ избранника Самарскаго Губернскаго Земства. Какъ Министру Земледѣлія, мнѣ впервые довелось встрѣтиться съ моими прежними коллегами, 30-го ноября 1915 года, на засѣданіи Финансовой Комиссіи, разсматривавшей смѣту моего вѣдомства. Теплое привѣтствіе, съ которымъ обратились ко мнѣ передъ началомъ нашихъ совмѣстныхъ работъ участники означеннаго засѣданія, и то благожелательное отношеніе, которое съ ихъ стороны было проявлено при обсужденіи министерской смѣты, произвели на меня глубоко отрадное и бодрящее впечатлѣніе. Члены верхней палаты авансомъ выразили мнѣ столь нужныя и цѣнныя для меня въ началѣ новой дѣятельности довѣріе и поддержку.

Въ иныхъ условіяхъ пришлось мнѣ вступить на путь моего дѣлового общенія съ членами другой законодательной палаты, дѣятельность которой протекала въ стѣнахъ Таврическаго Дворца. Надо принять во вниманіе, что до вступленія моего въ составъ правительства, я лично знавалъ многихъ членовъ Государственной Думы, принадлежавшихъ, главнымъ образомъ, къ категоріи земскихъ и сословно-дворянскихъ общественныхъ дѣятелей, съ которыми въ былое время приходилось не разъ сталкиваться на всевозможныхъ съѣздахъ. Помимо этого, неоднократно, до назначенія меня Министромъ, посѣщая думскія засѣданія, я успѣлъ свести довольно многочисленныя знакомства съ депутатами различныхъ партійныхъ группировокъ. Но я отдавалъ себѣ отчетъ въ тамъ, что для большинства депутатовъ мое имя, какъ вновь назначеннаго Министра, да еще послѣ популярнаго среди думцевъ Кривошеина, являлось не только мало за себя говорившимъ, но по вполнѣ понятнымъ причинамъ, вызывавшимъ скорѣе скептически-осторожное къ себѣ отношеніе. Правда, худыхъ слуховъ имя мое въ кулуарахъ Государственной Думы не порождало. Этимъ я въ значительной степени обязанъ своимъ друзьямъ - самарцамъ, которые всегда распространяли среди своихъ думскихъ сочленовъ самые добрые обо мнѣ отзывы. Все же, въ Думѣ, по отношенію ко мнѣ чувствовалось настроеніе выжидательное. Я это ясно сознавалъ и съ нетерпѣніемъ готовился предстать на судьбище того учрежденія, безъ содѣйствія котораго считалъ невозможнымъ успѣшно проводить въ жизнь возложенное на меня продовольственное заданіе.

Въ жизни человѣческой, какъ бы ни складывалась она въ общемъ благополучно и даже счастливо, неизбѣжно встрѣчаются незадачи, одни болѣе ощутительныя, другія менѣе прискорбныя. Одной изъ подобныхъ житейскихъ невзгодъ, показавшейся мнѣ острой и досадной, явилось одно обстоятельство, случившееся какъ разъ наканунѣ моего перваго выступленія въ качествѣ Министра Земледѣлія передъ членами Государственной Думы.

На вторникъ, 8-го декабря 1915 года, было назначено засѣданіе думской бюджетной комиссіи, гдѣ должны были разсматриваться два отдѣла смѣты Министерства Земледѣлія: по Переселенческому Управленію и по Департаменту Земледѣлія. Хотя Министру и предоставлялось право, вмѣсто себя, командировать въ комиссію одного изъ высшихъ представителей его вѣдомства, но я безповоротно рѣшилъ лично явиться на упомянутое засѣданіе, чтобы установить съ членами Думы первое дѣловое знакомство. Объ этомъ моемъ намѣреніи въ Таврическомъ Дворцѣ уже знали. Но случилось такъ, что съ воскресенья, 6-го декабря, я слегъ въ постель въ сильнѣйшей инфлуэнціи. Утромъ, 8-то декабря, я уже собирался предупредить кого слѣдуетъ, что не могу прибыть въ комиссію, какъ вдругъ въ утреннемъ выпускѣ „Биржевыхъ Вѣдомостей”, въ отдѣлѣ хроники, читаю нѣсколько строкъ и глазамъ своимъ не вѣрю.

На видномъ мѣстѣ значилось: „Въ понедѣльникъ, 7-го декабря, Министръ Земледѣлія А. Н. Наумовъ выѣзжалъ съ всеподданѣйшимъ докладомъ въ Царское Село”.

Въ другое время такая, довольно обычная въ газетной практикѣ, неточность могла пройти незамѣчённой, но въ данный моментъ для меня лично положеніе создалось чрезвычайно сложное, досадное, даже острое. Я рѣшилъ выйти изъ него немедленно, хотя и довольно рискованно.

Въ головѣ моей пронеслась мысль: что могутъ подумать члены Государственной Думы о новомъ Министрѣ Земледѣлія, который наканунѣ выѣзжалъ въ Царское, а явиться затѣмъ въ Государственную Думу не пожелалъ? Я считалъ, что всякая самая правдивая версія о моей болѣзни могла вызвать среди думскихъ круговъ досужіе кривотолки, обидные для моего самолюбія. Для газетныхъ опроверженій времени не было. Оставалось одно — забыть докторскіе запреты, вылѣзть изъ постели, одѣться и, несмотря на жаръ и охрипшее горло, ѣхать въ Таврическій Дворецъ. Это я и рѣшилъ сдѣлать.

Въ Государственной Думѣ меня, очевидно, ждали. Къ предупрежденіямъ ранѣе меня пріѣхавшаго на засѣданіе А. А. Риттиха о серьезности моего заболѣванія собравшіеся члены бюджетной комиссіи отнеслись явно недовѣрчиво и указывали ему на газетную замѣтку о моемъ вчерашнемъ посѣщеніи Царя...

Появленіе мое было ими встрѣчено съ нескрываемымъ удовлетвореніемъ. На засѣданіе бюджетной комиссіи подошло множество думцевъ, даже изъ среды тѣхъ, которые в числѣ членовъ комиссіи не состояли, и которые пришли изъ чувства одного лишь любопытства — посмотрѣть и послушать новаго Министра. Но слушать послѣдняго почти не пришлось, такъ какъ, при первыхъ же попыткахъ говорить, глава Вѣдомства оказался совершенно безъ голоса, и вообще весь его внѣшній обликъ долженъ былъ всѣхъ убѣдить въ достовѣрности словъ Риттиха о томъ, что я не шутя боленъ. Все же удалось со смѣтой Переселенческаго Управленія благополучно покончить, послѣ чего сами думцы посовѣтовали мнѣ, ввиду моего явно болѣзненнаго состоянія, вернуться домой. Предсѣдатель комиссіи, отъ лица всѣхъ присутствовавшихъ, высказалъ мнѣ признательность за мой пріѣздъ въ Государственную Думу. Такимъ образомъ, правда не безъ изряднаго риска, но дѣло свое я исполнилъ. Въ общемъ, все сошло благополучно — ухудшенія въ состояніи моего здоровья не послѣдовало, а отношенія ко мнѣ думскихъ дѣятелей съ тѣхъ поръ установились въ достаточной степени благожелательныя. Это не помѣшало многочисленной группѣ депутатовъ, принадлежавшихъ къ различнымъ политическимъ партіямъ, начиная съ соціалъ-демократовъ и кончая правыми октябристами, предъявить 9-го февраля, при открытіи сессіи Государственной Думы, не столько ко мнѣ единолично, сколько въ моемъ лицѣ всему правительству, запросъ по поводу состоянія сельскаго хозяйства, въ связи съ сокращеніемъ посѣвовъ и положеніемъ продовольственнаго вопроса.

Надо сказать, что предъявленіе упомянутаго запроса въ первые же дни начавшихся въ Государственной Думѣ занятій я искренне привѣтствовалъ. Запросъ этотъ давалъ мнѣ возможность въ собраніи членовъ Государственной Думы или „государственныхъ гласныхъ”, какъ я ихъ мысленно называлъ, обстоятельно и откровенно высказаться по поводу той отвѣтственной дѣятельности, которой я въ теченіе трехъ мѣсяцевъ цѣликомъ себя отдавалъ, и успѣшность которой я ставилъ въ зависимость отъ содѣйствія мнѣ всѣхъ наличныхъ общественно-государственныхъ силъ страны.

Открытіе Государственной Думы состоялось 9-го февраля, и уже на слѣдующій день въ стѣнахъ многолюдной залы Таврическаго Дворца стали раздаваться горячіе и нервные голоса только что собравшихся со всѣхъ концовъ Имперіи думскихъ депутатовъ, подчеркивавшіе серьезность положенія сельскаго хозяйства, въ связи съ нуждами военнаго времени. Вмѣстѣ съ тѣмъ, они обращали вниманіе правительства на необходимость срочныхъ мѣръ для поддержанія экономической мощи страны, какъ залога боевой сопротивляемости арміи.

Съ особенной силой и страстностью объ этомъ говорилось 18-го февраля, въ день, когда въ общемъ собраніи Государственной Думы заслушаны были заявленія, внесенныя въ порядкѣ ст. 40 Учрежденія Государственной Думы: 1) „За подписью 31 члена Государственной Думы объ обращеніи къ Министрамъ Земледѣлія и Внутреннихъ Дѣлъ за разъясненіями по поводу принятія мѣръ противъ сокращенія посѣвовъ” и 2) „За подписью 32 членовъ Государственной Думы объ обращеніи къ предсѣдателю Совѣта Министровъ и Министру Земледѣлія за разъясненіями по вопросу объ обезпеченіи населенія продуктами питанія”.

Засѣданіе 18-го февраля происходило подъ предсѣдательствомъ С. Т. Варунъ-Секрета.¹ Въ залѣ Таврическаго Дворца собрался въ этотъ день не только наличный комплектъ думскихъ депутатовъ, но и многочисленная публика,заполнявшая хоры. По обоимъ запросамъ Совѣтъ Министровъ поручилъ мнѣ дать разъясненія, о чемъ я былъ увѣдомленъ всего лишь за сутки до думскаго засѣданія. Пришлось въ спѣшномъ порядкѣ мобилизовать моихъ сотрудниковъ для подготовки нужныхъ справокъ, и самому намѣтить схему моего выступленія. Его основное заданіе высказано въ нѣсколькихъ словахъ, занесенныхъ въ мой дневникъ 16-го февраля 1916 года. „...Вечеромъ работалъ надъ сущностью и характеромъ моего выступленія — надо и правду сказать и, вмѣстѣ съ тѣмъ, такъ, чтобы нѣмцы поняли нашу силу”...

Утромъ, 18-го февраля, не безъ внутренняго волненія, занялъ я мѣсто въ министерской ложѣ думской залы, въ ожиданіи одного изъ серьезнѣйшихъ моментовъ моей жизни — перваго публичнаго выступленія передъ россійской законодательной палатой, иначе говоря — передъ всѣмъ русскимъ народомъ, по вопросамъ исключительнаго государственнаго значенія, отъ правильнаго разрѣшенія которыхъ въ немалой степени зависѣла самая судьба нашего отечества.

Полученное мною оть А. В. Кривошеина продовольственное наслѣдіе, какъ извѣстно, представляло собой мало обработанный материалъ, ставившій огромныя заданія. За три мѣсяца моей министерской работы, въ этой области обозначился рядъ достиженій, которыя я хотѣлъ какъ можно скорѣе довести до свѣдѣнія русскаго общества въ лицѣ членовъ законодательныхъ палатъ. Съ другой стороны, депутаты, цѣлыхъ полгода не будучи у дѣлъ и собравшись, наконецъ, въ Таврическомъ Дворцѣ, съ естественнымъ интересомъ и нескрываемымъ нетерпѣніемъ пожелали приступить къ выясненію положенія сельскаго хозяйства, которое являлось основой государственнаго благополучія Россіи, Отсюда происходила та нервная напряженность, которая при открытіи ощущалась не только мною, какъ представителемъ правительства, но одновременно проявлялась и у думскихъ депутатовъ, и на хорахъ въ публикѣ. Недаромъ предсѣдательствовавшій Варунъ-Секретъ, отложивъ рядъ другихъ дѣлъ, значившихся на повѣсткѣ дня, предложилъ въ первую голову приступить к обсужденію предъявленныхъ запросовъ о положеніи отечественнаго сельскаго хозяйства и продовольствія.

Всходившіе на каѳедру одинъ за другимъ члены Государственной Думы — „трудовикъ” Дзюбинскій „октябристы” гр. Капнистъ 1-й, Неклюдовъ и др. — въ своихъ обстоятельныхъ и темпераментныхъ рѣчахъ не преминули указать на рядъ дефектовъ, допущенныхъ раньше правительствомъ въ области сельскохозяйственной и продовольственной дѣятельности. Они запрашивали правительство, какія мѣры оно предполагаетъ принять во избѣжаніе въ дальнѣйшемъ нарушенія правильнаго хода всего экономическаго положенія страны, а въ особенности, сельскаго хозяйства.

Само собой разумѣется, что я былъ чрезвычайно заинтересованъ въ этихъ преніяхъ и съ напряженнымъ вниманіемъ прислушивался къ словамъ думцевъ. Долженъ сознаться, что высказанные ими упреки и сомнѣнія я почти цѣликомъ раздѣлялъ, находилъ ихъ отвѣчавшими дѣйствительности и въ переживаемый моментъ безусловно умѣстными. Члены Государственной Думы жаждали скорѣе узнать подлинную правду о положеніи земледѣлія, этой основной базы хозяйственнаго благополучія страны, а представитель правительства, съ своей стороны, стремился подѣлиться съ народными избранниками тѣми данными, которыя были имъ собраны въ результатѣ его трехмѣсячной напряженной работы.

— Общество слишкомъ мало ознакомлено — сказалъ въ своей рѣчи гр. Капнистъ 1-й, — съ тѣмъ, что сдѣлало и что предполагаетъ сдѣлать правительство для того, чтобы въ этомъ году не было техъ же препятствій, которыя сельскому хозяйству пришлось встрѣтить въ прошломъ”.²

Все, что я тогда выслушалъ отъ депутатовъ, въ общемъ соотвѣтствовало моимъ впечатлѣніямъ, которыя я вынесъ о положеніи продовольственнаго и сельскохозяйственнаго дѣла въ странѣ, при первоначальномъ моемъ ознакомленіи съ полученнымъ отъ Кривошеина наслѣдіемъ. Какъ мнѣ было мысленно не согласиться с заявленіемъ депутата Дзюбинскаго:

— Правительственныя власти не имѣютъ ни опредѣленнаго плана, ни опредѣленной системы, ни опредѣленныхъ заданій. Всѣ мѣры, принимаемыя ими, принимаются совершенно разрозненно, по тѣмъ или другимъ вѣдомствамъ, не имѣя опредѣленной цѣли и опредѣленнаго плана. Кромѣ того, правительственные чины, принимая тѣ или другія мѣры, не всегда обосновываются на местныхъ общественныхъ организаціяхъ, иногда совершенно ихъ игнорируютъ...

И дальше: — обратите вниманіе, напримѣръ, на гибель многомилліоннаго количества скота, реквизированнаго на западной границѣ. Вѣдь этотъ скотъ, которой могъ бы служить основой во многихъ местахъ для дальнѣйшаго благополучія, онъ почти весь погибъ и растраченъ.

При послѣднихъ словахъ мнѣ невольно припомнился первый день моей службы, когда я, въ грудѣ штабныхъ депешъ, полученныхъ мною съ фронта, читалъ о гибели на юго-западномъ фронтѣ полутора милліоновъ головъ бѣженскаго скота!..

Рядъ членовъ Государственной Думы затронули въ своихъ рѣчахъ другой вопросъ, также, съ самаго начала моей продовольственной дѣятельности, причинявшій мнѣ не мало осложненій и требовавшій принятія ряда срочныхъ мѣръ для его разрѣшенія... Такъ, депутатъ Харьковской губерніи Неклюдовъ заявилъ:

— Гр. Капнистъ въ своей рѣчи указалъ на то, что въ области продовольствія населенія были нѣкоторые недочеты, объясняющіеся отчасти, а можетъ быть, даже въ значительной мѣрѣ, двоевластіемъ: съ одной стороны, военныя власти работали, съ другой стороны, Министерство Земледѣлія, и согласованности между дѣйствіями этихъ властей не наблюдалось. Со своей стороны, долженъ и я отмѣтить, что двоевластіе, отсутствіе единой власти, обнаружилось не только на фронтѣ и въ центральномъ правительствѣ, но и въ самомъ центрѣ: такъ, въ то время, когда мы наблюдаемъ планомѣрную работу Министерства Земледѣлія, мы видимъ нѣкоторый натискъ въ области продовольствія со стороны Министерства Внутреннихъ Дѣлъ...

И дальше: — совершенно аналогичнымъ является провозглашеніе Министерствомъ Внутреннихъ Дѣлъ лозунга борьбы съ дороговизной. Въ то время, когда въ Министерствѣ Земледѣлія идетъ планомѣрная работа, обсуждается вопросъ обезпеченія населенія продовольственными продуктами во всемъ его цѣломъ, въ это время другое вѣдомство выхватываетъ одинъ уголокъ этого крупнаго государственнаго вопроса и urbi et orbi оповѣщаетъ о необходимости борьбы съ дороговизной всѣми зависящими средствами...

Все это „Хвостовское” вмѣшательство въ свое время было мною въ достаточной мѣрѣ болѣзненно лично пережито и, какъ я уже упоминалъ, съ большими усиліями устранено.

Горячо привѣтствовалъ я мысленно и на мой взглядъ вѣрныя слова, исходившія изъ устъ того же Неклюдова:

— Мы не только должны въ настоящее время бичевать тѣ органы центральнаго управленія, которыя не способствуютъ продовольствію, а, наоборотъ, мѣшаютъ продовольствію населенія. Мы должны сказать нѣсколько словъ и по своему собственному адресу, по адресу самого населенія. Господа, мнѣ часто приходится пріѣзжать въ Петроградъ по дѣламъ, и я всегда уѣзжаю изъ него съ большой радостью — настолько здѣсь противно, настолько противны люди въ Петроградѣ, въ большихъ городахъ: никго ничего не дѣлаетъ, всѣ сплетничаютъ, всѣ недовольны и зсѣ требуютъ, чтобы ихъ хорошо питали, чтобы былъ полный комфортъ, но сами палецъ о палецъ не ударятъ. Проведите нѣкоторую параллель. Тамъ на фронтѣ вы видите бодрыхъ людей, они испытываютъ страшную тяготу, но они всѣ бодры, ихъ настроеніе ярко-патріотично. А кто больше всѣхъ брюзжитъ и кто требуетъ, чтобъ его хорошо кормили? Посмотрите, какъ набились столицы людьми, — никогда столько людей не было — сколько праздношатающейся толпы ходитъ по Невскому, сколько развелось здѣсь театровъ поганыхъ, и все кишмя кишитъ. Господа, мы должны воевать всѣ сейчасъ. Преступленіе со стороны народа, который не оказываетъ поддержки своимъ войскамъ и скопляется въ крупныхъ центрахъ, въ которые ничего не ввезешь, и требует, чтобы его кормили...

Съ величайшимъ сочувствіемъ отнесся я къ предложенію гр. Капниста обратиться отъ имени Государственной Думы ко всему сельскому населенію Россіи съ твердымъ призывомъ, что надо, чтобы засѣяны были наши нивы, надо, чтобы продукты были предоставлены государству, чтобъ государство и впредь могло снабжать обильно нашу армію идущую къ побѣдѣ...

Радостнымъ откликомъ отозвались въ моемъ сердцѣ глубоко патріотическія слова того же гр. Капниста, находившіяся въ полномъ соотвѣтствіи съ моими собственными заданіями по поводу характера предстоявшаго мнѣ выступленія.

— Пусть же знаетъ Германія — воскликнулъ онъ — уменьшающая ежедневно свои раціоны, что наша страна, несмотря на всѣ внутренніе непорядки во время войны, закаляется, какъ сталь, богатѣетъ, живетъ трезвой, спокойной и достойной жизнью въ, самыхъ народныхъ глубинахъ...

Надо сказать, что за тѣ сутки, когда я готовился къ выступленію въ Государственной Думѣ, пришлось мнѣ передумать и пережить немало тревожныхъ мыслей и острыхъ ощущеній. Благодаря исключительному подъему многочисленныхъ сотрудниковъ, мнѣ удалось за сравнительно недолгое Время многое упорядочить и наладить, но все же общее положеніе какъ сельскаго хозяйства, такъ и продовольственнаго снабженія, далеко еще не было благоустроено и требовало со стороны правительства принятія дальнѣйшихъ срочныхъ мѣръ для его улучшенія. Обо всемъ этомъ мнѣ, какъ представителю правительства, надо было сказать съ думской трибуны громко и откровенно, сознаваясь въ прошлыхъ ошибкахъ, указывая на мѣры ихъ исправленія, намѣчая планъ на будущее. Обдумывая схему и сущность своего выступленія, я рѣшилъ выйти на судъ страны, въ лицѣ ея народныхъ избранниковъ, съ открытымъ забраломъ, взявъ тяжесть прошлыхъ недочетовъ на себя и сохранивъ въ полной неприкосновенности престижъ моего предшественника. Въ то же время я хотѣлъ построить мою рѣчь, которая и по общимъ условіемъ и по содержанію должна была носить характеръ нѣкотораго рода правительственной деклараціи, такъ, чтобы враждовавшія съ нами страны отнюдь не могли бы усмотрѣть какихъ бы то ни было признаковъ умаленія экономической и боевой мощи Россіи.

Подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ соображеній, сознавая вмѣстѣ съ тѣмъ исключительную отвѣтственность предстоявшаго мнѣ выступленія, предвидя также неизбѣжность ожидавшей меня думской критики, которая мнѣ, въ моемъ воображеніи, представлялась безпощадной, я провелъ канунъ памятнаго мнѣ 18-го февраля въ крайне нервномъ состояніи, и въ такомъ же настроеніи продолжалъ обрѣтаться, когда занялъ свое мѣсто въ министерской ложѣ. Но, по мѣрѣ того, какъ я прислушивался къ рѣчамъ выступавшихъ ораторовъ, столь отвѣчавшихъ моимъ личнымъ помысламъ и взглядамъ, настроеніе мое прояснялось, начала нарастать увѣренность въ торгъ, что съ сидѣвшими передо мною членами Государственной Думы я могу найти нужный, общій языкъ, который въ прошломъ меня никогда не покидалъ въ моей совмѣстной съ общественными дѣятелями работѣ.

Взойдя на думскую трибуну, я искренно привѣтствовалъ членовъ Государственной Думы по поводу того, что вопросъ о поддержаніи отечественнаго земледѣлія, какъ основы могущества Россіи, они поставили своей первой очередной задачей...

— Вступая въ ряды министровъ, — сказалъ я, — я прежде всего, исповѣдывалъ одно, — что то или другое состояніе тыла должно отражаться соотвѣтствующимъ образомъ на настроеніи нашей доблестной арміи. (Голоса: —„Правильно!”). Я считаю, господа, что связь тыла и арміи въ настоящее время такова, что, надо сказать — въ настоящее время происходитъ борьба не армій, а народовъ. (Голоса: „вѣрно!”). Господа, малѣйшее нарушеніе этой органической связи несомнѣнно отзывается на успѣхахъ нашего доблестнаго оружія, и придти на помощь дѣлу упорядоченія этой связи — наша святая обязанность.

Здѣсь многими лицами говорилось объ этомъ, — со многимъ изъ того, что было сказано по отношенію учета общаго настроенія, я долженъ согласиться. Такъ вотъ, если мы примемъ во вниманіе, господа, что Вѣдомству Земледѣлія поручено дѣло продовольствія арміи, которое потомъ разрослось въ продовольствіе тыла и населенія; если вы учтете, что Вѣдомство Земледѣлія должно обезпечить дѣйствительно добычу продуктовъ, не только въ данный моментъ, но и на будущее, то передъ вами предстанетъ картина огромной, я скажу — жуткой отвѣтственности Вѣдомства Земледѣлія.

Вступленіе свое я закончилъ слѣдующими словами:

— Я, изстари, съ университетской скамьи — общественный земскій дѣятель, и не могу себѣ представить правительства одинокимъ. Я никогда отвѣтственности не боялся, но всегда искалъ искренняго дѣлового сотрудничества. Помогите, господа, мнѣ вашей критикой, но критикой содѣйствующей, а не обособленной. (Милюковъ — Вы одиноки въ правительствѣ!”) ...

Въ дальнѣйшей своей пространной рѣчи, изобиловавшей многочисленными документальными и цифровыми справками, я посильно старался дать исчерпывающія объясненія по всѣмъ вопросамъ, затронутымъ въ Думскомъ ко мнѣ обращеніи. Данныя, приведенныя въ моемъ выступленіи, я почти полностью упомянулъ въ той части моихъ записокъ, гдѣ я касался постановки въ Имперіи всего дѣла продовольственнаго снабженія и моей дѣятельности, какъ предсѣдателя Особаго Продовольственнаго Совѣщанія.

Здѣсь я ограничусь лишь упоминаніемъ одной подробности, связанной съ моимъ первымъ публичнымъ выступленіемъ въ Таврическомъ Дворцѣ, воспоминаніе о которомъ и понынѣ является для меня однимъ изъ наиболѣе свѣтлыхъ и радостныхъ въ моей жизни моментовъ.

Рѣчь моя продолжалась около двухъ часовъ, и по мѣрѣ того, какъ я излагалъ свои данныя, доводы и заключенія, я чувствовалъ, что невидимая связь между мною и думской аудиторіей становилась все крѣпче и тѣснѣе. Слова мои нерѣдко прерывались одобрительными и сочувственными возгласами, въ концѣ моей рѣчи превратившимися въ сплошную по моему адресу овацію. Позволю себѣ здѣсь точно привести, согласно имѣющейся у меня подъ руками думской стенограммы отъ 18-го февраля 1916 года, заключительную часть моей рѣчи

— Возвращаясь, господа, къ мѣрамъ, принимаемымъ для обезпеченія производства продуктовъ, я свидѣтельствую, что я обычно всемѣрно прибѣгаю къ содѣйствію мѣстныхъ общественныхъ организацій, въ частности, близкой сердцу и пониманію моему, — земской средѣ. Въ этомъ отношеніи я могу привести только тѣ слова изъ моего циркуляра, гдѣ я говорилъ, что „считаю долгомъ обратиться къ земствамъ съ усерднѣйшей просьбой внести въ столь важное для сельской Россіи дѣло свою энергію, свой дѣловой опытъ, будучи убѣжденъ, что въ сложной области мѣстныхъ сельскохозяйственныхъ нуждъ земства ближе всего освѣдомлены и потому найдутъ наиболѣе жизненные способы къ успѣшному использованію того состава рабочей силы, который привлеченъ для посильнаго удовлетворенія этихъ нуждъ”. Я считаю, что общность работы Министерства Земледѣлія съ мѣстными общественными организаціями есть фундаментъ, на которомъ можно осуществить огромнѣйшую задачу, возложенную на вѣдомство. Внѣ этого общенія я не мыслю совершенно работать. Я долженъ засвидѣтельствовать здѣсь, въ Государственной Думѣ, что тѣ сотрудники, которыхъ я получилъ изъ министерства А. В. Кривошеина, работаютъ съ полнымъ сознаніемъ всей важности ихъ дѣла и исторической отвѣтственности передъ страной. Работа ихъ беззавѣтна. Работу всѣхъ лицъ на мѣстахъ я называю не иначе, какъ самоотверженной работой. Но если зся эта могучая сила, всѣ эти, такъ сказать, дѣловыя пружины, которыя облегли всю Россію, если онѣ сольются съ !мѣстными общественными силами, то я думаю что въ этомъ единеніи мы, господа, безусловно побѣдимъ того врага, который имѣетъ главную, основную ставку на нашей разобщенности и на нашей дезорганизаціи. (Бурныя рукоплесканія слѣва и въ центрѣ). Потому, господа, ваше обращеніе къ населенію, хотя бы въ томъ видѣ, какъ здѣсь я о немъ слышалъ, я глубоко привѣтствую. Если бы можно было возстановить то сознаніе, которое проявилось въ первые мѣсяцы войны! Я выросъ, господа, съ крестьянами, и, вѣроятно, тамъ и останусь со временемъ, но я не узнавалъ многихъ, настолько они сознательно относятся къ моменту, переживаемому страной (рукоплесканія и голоса: „Правильно!”), настолько это война среди нихъ популярна. Если, господа, въ настоящее время война приняла затяжную форму, то я боюсь, что этотъ подъемъ начинаетъ кое-гдѣ остывать. Вѣдь это кое-гдѣ замѣчается. Господа! помогите оживить эту страшную мощь нашей страны. Помогите въ этомъ отношеніи, путемъ единства дѣйствій возстановить нашу старую пословицу: „міръ — великъ человѣкъ”! (Бурныя и продолжительныя рукоплесканія въ центрѣ, слѣва и справа).

Послѣ моей рѣчи былъ объявленъ перерывъ, въ самомъ началѣ котораго ко мнѣ в т. наз. „министерскій павильонъ” Таврическаго Дворца пришли лидеры многочисленныхъ думскихъ партій (за исключеніемъ крайнихъ правыхъ и крайнихъ лѣвыхъ), среди которыъ вспоминается мнѣ Н. Н. Львовъ, А. И. Шингаревъ, И. Н. Ефремовъ и др., съ выраженіемъ горячихъ привѣтствій и поздравленій по поводу моего выступленія. Они пригласили меня вмѣстѣ съ ними позавтракать и, когда я появился въ Думской столовой, заполненной сидѣвшими за столами депутатами, послѣдніе всѣ встали и вновь принялись мнѣ единодушно апплодировать.

Присутствовавшій во все время моего выступленія и послѣдующей оваціи товарищъ министра А. А. Риттихъ, крѣпко пожавъ мнѣ руку, промолвилъ:

— Такого восторженнаго пріема я не запомню... и Столыпина такъ не принимали!...

Долженъ сознаться, что подобное счастье выпало на мою долю совершенно для меня неожиданно. По правдѣ сказать, подготовляясь къ своему выступленію, я ждалъ обратнаго! Пріятно мнѣ было также и то, что весь мой тріумфъ прошелъ на глазахъ присутствовавшей на хорахъ жены моей Анны.

Въ два часа дня того же 18-го февраля, я долженъ былъ поспѣшить въ Государственный Совѣтъ, гдѣ предполагалось поименное голосованіе законопроекта чрезвычайной важности — о подоходномъ налогѣ, и гдѣ многіе изъ моихъ друзей и сочленовъ тоже горячо меня привѣтствовали съ успѣхомъ и „удачнымъ”, какъ они выразились, „крещеніемъ”. Министръ Финансовъ П. Л. Баркъ, единственный изъ моихъ коллегъ, присутствовашій цмѣстѣ со мной на утреннемъ думскомъ засѣданіи 18-го февраля, послѣ моего выступленія заметил:

— Ну, и ловко же вы сумѣли перебросить мостъ въ Таврическій Дворецъ!..

Слова эти меня въ то время немало покоробили, такъ какъ, говоря съ думской трибуны, я ни о какихъ „мостахъ” заранѣе не загадывалъ, а лишь искренно желалъ дѣлового, тѣснаго сотрудничества съ народными представителями. Долженъ сознаться, что я былъ несказанно счастливъ и до глубины души удовлетворенъ, когда почувствовалъ, что слушатели мои поняли меня такъ, какъ я этого хотѣлъ. Если этотъ „мостъ”, о которомъ мнѣ Баркъ намекалъ, оказался на самомъ дѣлѣ перекинутымъ между мною и Думой, то это послужило лишь общему отечественному благу.

Послѣ февральскаго моего выступленія, у меня съ депутатской средой установилась прочная связь, основанная на взаимномъ довѣріи. Благодаря этому, несмотря на случавшіяся впослѣдствіи въ области продовольственнаго снабженія осложненія, я, до конца моихъ министерскихъ полномочій, встрѣчалъ со стороны думскихъ дѣловыхъ круговъ самое благожелательное отношеніе къ себѣ и къ руководимому мною вѣдомству.

Благодаря депутатскимъ отзывамъ, а, главное — газетнымъ восхваленіямъ, моя рѣчь создала мнѣ тогда значительную популярность. Недаромъ гр. В. Н. Коковцовъ называлъ меня „моднымъ Министромъ”, а С. Д. Сазоновъ, устроивъ у себя на слѣдующій день, послѣ моего думскаго выступленія, парадный завтракъ, за столомъ, во всеуслышаніе, сталъ восхвалять мою, какъ онъ выразился — „выдающуюся” рѣчь и поднялъ бокалъ за то, чтобы въ скорѣйшемъ времени увидѣть меня Россійскимъ премьеромъ.

Въ тотъ же день, 19-го февраля, на засѣданіи Совѣта Министровъ, я былъ встрѣченъ всеобщими привѣтствіями. Одинъ лишь Штюрмеръ не принялъ въ этомъ участія, продолжалъ оставаться напыщенно-безсловеснымъ истуканомъ. Послѣ моего думскаго успѣха, его нерасположеніе ко мнѣ усилилось. Ежедневно мой секретарь Загорскій приносилъ мнѣ по утрамъ цѣлыя кипы не только русскихъ, но и заграничныхъ газетныхъ вырѣзокъ, чесавшихся моей Думской рѣчи. Особенно цѣннымъ и лестнымъ для меня отзывомъ показалась мнѣ статья, написанная обо мнѣ бывшимъ Министромъ Земледѣлія А. С. Ермоловымъ и помѣщенная въ номерѣ „Биржевыхъ Вѣдомостей” отъ 21-го февраля 1916 года. Впослѣдствіи Загорскій всѣ эти многочисленныя вырѣзки сброшюровалъ въ особый объемистый томъ — третій по счету. Два другихъ онъ составилъ изъ газетных замѣтокъ и статей, посвященныхъ мнѣ по поводу сначала назначенія моего в министры, а потомъ ухода со службы. Вся эта для меня исторически-интересная литература сдѣлалась, какъ и все остальное былое, достояніемъ революціонной стихіи, вѣроятно, ее не пощадившей.

Выступленіе мое въ общемъ собраніи Государственной Думы, 18-го февраля 1916 года, осталось единственнымъ. Въ остальное время пребыванія моего Министромъ, мнѣ приходилось участвовать лишь въ думскихъ комиссіонныхъ работахъ, главнымъ образомъ — на засѣданіяхъ такъ называемой соединенной Военно-продовольственной и сельскохозяйственной комиссіи. Это давало мнѣ возможность держать членовъ законодательной палаты въ курсѣ всѣхъ моихъ продовольственныхъ распоряженій и постановленій руководимаго мною Особаго Совѣщанія. Довольно часто созываемыя засѣданія комиссій отличались многолюдствомъ и проходили въ обстановкѣ общаго интереса и серьзнаго отношенія къ дѣлу. Иногда, впрочемъ, приходилось выслушивать и иныя рѣчи, произносившіяся не столько ради содѣйствія моей сложной и отвѣтственной работѣ, сколько во имя узкопартійныхъ директивъ оппозиціонно къ правительству настроенныхъ думскихъ политическихъ группировокъ.

Вспоминается мнѣ слѣдующій эпизодъ: на одномъ изъ засѣданій „соединенной комиссіи”, на которой обсуждался рядъ предпринятыхъ много мѣръ, саратовскій депутатъ Масленниковъ, въ то время принадлежавшій къ лѣвому крылу „кадетской” партіи, а нынѣ состоящій в числѣ крайнихъ правыхъ „бѣженскихъ” монархистовъ, — долго и горячо старался доказать абсурдность какъ ему казалось, правительственной продовольственной политики. Свои выводы онъ самымъ безцеремоннымъ образомъ основывалъ на совершенно голословныхъ данныхъ. Рѣчь эта, произнесенная съ немалымъ пафосомъ, въ силу бездоказательности и явной подтасовки фактовъ, успѣха не имѣла. Съ моей стороны она вызвала немногословную, но рѣзкую отповѣдь.

По окончаніи засѣданія, вдругъ подходитъ ко мнѣ сей самый Масленниковъ и, дождавшись момента, когда онъ смогъ остаться со мною наединѣ, въ заискивающемъ тонѣ говорить мнѣ слѣдующее:

— Ваше высокопревосходительство, дорогой Александръ Николаевичъ! Признаюсь, что рѣчь свою я произнесъ по долгу принадлежности къ оппозиціонной партіи... Ради Бога, не претендуйте на меня за нее... Имѣйте въ виду, что я прежде всего являюсь вашимъ искреннимъ поклонникомъ и доброжелателемъ!

Повернуть ему спину и скорѣе отойти — вотъ все, что оставалось мнѣ сдѣлать въ отвѣтъ на признаніе моего своеобразнаго „доброжелателя”...

Но бывать в Думскихъ комиссіяхъ я считалъ для себя необходимымъ, ради сохраненія живой дѣловой связи съ депутатами, которые стремились быть въ курсѣ продовольственнаго и хозяйственнаго положенія въ странѣ, и видимо не довольствовались сравнительно немногочисленнымъ своимъ представительствомъ въ Особомъ Совѣщеніи. Надо думать, что благодаря подобнымъ совмѣстнымъ нашимъ занятіямъ въ упомянутыхъ комиссіяхъ, Государственная Дума сочла возможнымъ ограничиться однимъ тѣмъ засѣданіем общаго собранія 18-го февраля 1916 года, которое посвящено было заслушанію предъявленныхъ мнѣ запросовъ по продовольствію. Палата, видимо, вполнѣ удовлетворилась моими разъясненіями. Въ комиссіяхъ, со стороны большинства думскихъ депутатовъ, я видѣл лишь самое благожелательное къ себѣ отношеніе. Въ Государственной Думѣ благопріятно проходили и ею утверждались всѣ дѣла моего Вѣдомства, включая и годовую смѣту Министерства Земледѣлія, быстро разсмотрѣнную и одобренную на двухъ послѣдовавшихъ одно за другимъ засѣданіяхъ — 23-го и 24-го марта 1916 года.

¹ См. въ „Приложеніи”. Стенографическій отчетъ засѣданія Государственной Думы 18-го февраля 1916 года.

² Всѣ помѣщенныя мною здѣсь слова депутатовъ, такъ же, какъ и приводимыя мною ниже выдержки изъ моей рѣчи, взяты мною изъ стенографическаго отчета засѣданія Государственной Думы 18-го февраля 1916 года.