Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

82

По возвращеніи моемъ изъ заграницы я засталъ наше газетное дѣло въ полномъ расцвѣтѣ, благодаря приглашенію въ качествѣ редактора „Голоса Самары” опытнаго журналиста и публициста г. Янчезецкаго. Впереди, въ связи съ новой предвыборной кампаніей, предстояла усиленная редакціонная работа, оказавшаяся непосильной для лицъ, занятыхъ службой въ другихъ губернскихъ учрежденіяхъ. Шишковъ, Мухановъ и Богушевскій продолжали оставаться членами редакціоннаго бюро, но лишь въ качествѣ сотрудниковъ Янчевецкаго, явившагося главнымъ руководителемъ газеты и отвѣтственнымъ ея работникомъ.

Помимо массы всякихъ засѣданій и разборки текущихъ дѣлъ, мнѣ пришлось въ описываемый періодъ цѣлыми недѣлями просиживать въ качествѣ „сословнаго представителя” на разбирательствахъ саратовской Судебной Палаты безчисленнаго количества политическихъ дѣлъ, возникшихъ за послѣдніе смутные 1905-1906 года. Въ большинствѣ случаевъ виновные привлекались по статьѣ Уголовнаго Уложенія, говорившей о принадлежности къ противоправительственнымъ политическимъ обществамъ и организаціямъ. Но попадалось также много дѣлъ, связанныхъ съ преступленіями террористическаго характера.

Вспоминается мнѣ одно необычное совпаденіе. Слушалось Саратовской Судебной Палатой крупное террористическое дѣло. На скамьѣ подсудимыхъ появились озлобленныя, лохматыя, звѣроподобныя физіономіи революціонеровъ. На столѣ передъ нами разложены были вещественныя доказательства — нѣсколько взрывчатыхъ бомбъ... При осмотрѣ ихъ, на одной изъ нихъ я прочелъ выгравированную надпись: „Наумову”.

Надо сказать, что въ октябрѣ и ноябрѣ 1906 года террористическія организаціи были еще въ полной силѣ. Бобровъ до нихъ только началъ добираться. Засѣданія Судебной Палаты съ участіемъ сословныхъ представителей (губернскаго предводителя, городского головы и волостного старшины) носили тревожный характеръ. Рѣдкое утро мы не получали подметныхъ писемъ устрашающаго содержанія, которые на многихъ участниковъ засѣданій несомнѣнно дѣйствовали угнетающе.

Первоначальный составъ выѣздной сессіи Саратовской Судебной Палаты находился подъ вліяніемъ террористическаго застращиванія. Меня возмущало подобное состояніе моихъ судейскихъ коллегъ, я настаивалъ на очевидной виновности привлеченныхъ политическихъ преступниковъ, а малодушествовавшіе чины Палаты въ большинствѣ случаевъ стояли за оправдательные приговоры.

Въ началѣ 1907 года Саратовская Палата была въ личномъ своемъ составѣ кореннымъ образомъ обновлена. Предсѣдателемъ ея былъ назначенъ Николай Алексѣевичъ Чебышевъ, человѣкъ твердый и безбоязненный, съ которымъ было пріятно сотрудничать. При немъ идея законности и справедливаго возмездія совершенно вытѣснила чувство страха передъ терроромъ...

Участію моему въ засѣданіяхъ Судебной Палаты я придавалъ очень серьезное значеніе. Это отнимало у меня немало времени, но я только въ исключительныхъ случаяхъ обращался къ кому-либо изъ своихъ предводителей съ просьбой меня замѣщать. Съ 1905-1908 г.г., приходилось участвовать почти сплошь въ дѣлахъ чисто-политической окраски. Также немало встрѣчалось судебныхъ разбирательствъ по преступленіямъ служебно-должностного характера. Присутствіе въ совѣщательной комнатѣ при обсужденіи итоговъ судебнаго слѣдствія, наряду съ чинами судебнаго вѣдомства, представителей мѣстной сословной и городской общественности вносило несомнѣнно живую струю.

При всемъ моемъ уваженіи къ членамъ Саратовской Судебной Палаты, къ ихъ высокому положенію, долголѣтнему опыту и почтенному возрасту — я не могъ не замѣчать ихъ казеннаго отношенія къ дѣлу...

Въ высшей степени живымъ, отзывчивымъ и энергичнымъ судебнымъ чиномъ, выгодно отличавшимся въ этомъ отношеніи отъ остальныхъ своихъ коллегъ, являлся Н. А. Чебышевъ, относившійся къ каждому дѣлу съ неослабнымъ интересомъ, но были и такіе члены Палаты, которые проявляли во время засѣданій склонность не только къ легкой дремѣ, но и къ глубокому сонному забытью, нерѣдко сопровождавшемуся сочнымъ храпомъ къ немалому отчаянію предсѣдательствовавшаго Чебышева.

Въ этихъ судебныхъ разбирательствахъ я лично рѣдка себя замѣщалъ кѣмъ-либо изъ своихъ коллегъ-предводителей, также почти безсмѣнно участвовалъ одинъ и тотъ же представитель отъ мѣстнаго городского самоуправленія. Что же касается волостныхъ старшинъ, то составъ ихъ постоянно мѣнялся, и за много лѣтъ моего предводительства мнѣ пришлось перезнакомиться на сессіяхъ Судебной Палаты почти со всѣми волостными представителями Самарскаго уѣзда. Объ ихъ участіи въ нашихъ совмѣстныхъ работахъ я долженъ отозваться съ самой положительной стороны. Старшины, за рѣдкими исключеніями, относились къ своимъ судебнымъ обязанностямъ вдумчиво, держали себя степенно, съ полнымъ достоинствомъ и совершенно независимо.

83

Мнѣ приходилось дѣлить мое время между мѣстной работой и участіемъ на всевозможныхъ столичныхъ съѣздахъ и собраніяхъ. Время было исключительно нервное, общество испытывало крайне напряженное состояніе, ввиду наступившей въ странѣ совершенно новой для нея политической обстановки. На мѣстахъ и въ центрѣ нарастало непреодолимое стремленіе къ взаимному общенію и поддержкѣ.

Происходившіе ранѣе въ Петербургѣ землевладѣльческіе съѣзды, реагировавшіе на аграрные безпорядки конца 1905 года и земельную правительственную политику начала 1906 года, прекратили свое самостоятельное существованіе со времени образовавшагося въ мартѣ того же 1906 года Всероссійскаго Дворянскаго объединенія. Послѣднее по существу своему было тоже землевладѣльческимъ, и оно всемѣрно отстаивало свое собственническое и культурное raison d’etre отъ натиска проповѣдниковъ аграрнаго анархизма.

Въ концѣ зимы 1906 года былъ созванъ второй съѣздъ Всероссійскаго Объединеннаго Дворянства, подъ засѣданія котораго Предсѣдатель Совѣта графъ А. А. Бобринскій любезно предложилъ свой старинный особнякъ на Галерной, являвшійся интереснѣйшимъ памятникомъ прошлыхъ вѣковъ и представлявшій собою рѣдкостный и цѣннѣйшій музей.

На этомъ съѣздѣ мнѣ пришлось выступать неоднократно по злободневнымъ политическимъ вопросамъ.

Анализируя производство выборовъ въ Думу, я познакомилъ слушателей съ условіями прошедшей въ Самарѣ избирательной кампаніи въ первую Государственную Думу и указалъ на рядъ существенныхъ дефектовъ, главнымъ образомъ, невозможность при наличіи даннаго законоположенія достигать при выборахъ сознательности.

На томъ же съѣздѣ я горячо протестовалъ противъ земельной политики правительства, которое, при издании ноябрьскаго Манифеста 1905 года, однимъ взмахомъ пера уничтожило труды, вложенные, главнымъ образомъ, Удѣльнымъ Вѣдомствомъ въ дѣло интенсификаціи аграрной культуры.

Съѣздъ отнесся къ моимъ выступленіямъ внимательно и не скупился выражать мнѣ знаки одобренія. Это было время моихъ публичныхъ успѣховъ, въ результатѣ чего я бывалъ заваленъ приглашеніями къ разнымъ виднымъ лицамъ изъ сановнаго и высшаго аристократическаго столичнаго міра.

Въ тотъ же пріѣздъ мой въ Петербургъ я посѣтилъ человѣка изъ совершенно иного міра и своеобразной профессіи, вызванной къ жизни переживаемой революціонной эпохой.

Я говорю о бывшемъ военномъ инженерѣ Авенирѣ Авенировичѣ Чемерзинѣ, изобрѣтателѣ непроницаемыхъ натѣльныхъ панцырей. Слухъ объ его изобрѣтеніи быстро распространился среди всѣхъ заинтересованныхъ лицъ. Посыпались со всѣхъ сторонъ заказы и Чемерзинъ заготовлялъ тѣлоспасительные костюмы всѣмъ, начиная съ рядового жандарма и кончая самимъ Столыпинымъ. Молва объ этихъ панцыряхъ докатилась въ свое время и до Самары. Передъ отъѣздомъ нашимъ заграницу, жена взяла съ меня слово, что я обзаведусь такимъ панцыремъ.

А. А. Чемерзинъ принялъ меня въ небольшомъ кабинетѣ, уставленномъ всевозможными экзотическими украшеніями. Завязался у насъ необычный разговоръ; Чемерзинъ сталъ меня разспрашивать, какого свойства смертоноснаго покушенія я для себя ожидаю? Отъ этого зависитъ выборъ того или другого панцыря. Онъ предложилъ мнѣ пройти въ сосѣднюю комнату и разложилъ передо мною цѣлую коллекцію изготовленныхъ имъ тканей и панцырей. Пристально глядя на меня темными глазами, показавшимися мнѣ фатальными, онъ спросилъ: „Чего же Вы, Ваше Превосходительство, для себя ожидаете? Револьвернаго выстрѣла или разрывной бомбы?”

Сначала я былъ въ полной нерѣшительности, что отвѣтить, потомъ заявилъ, что можно ждать всяческихъ сюрпризовъ... Тогда Чемерзинъ объяснилъ, что противъ разрывныхъ бомбъ у него имѣлась спеціальная непроницаемая обмундировка. Она защищаетъ всѣ члены, даже голову, т. к. въ шляпу кладется особая подкладка.

При этомъ онъ раскрылъ шкафъ и показалъ на висѣвшую тамъ арматуру въ человѣческій ростъ. „Вотъ, полюбуйтесь. Это только что исполненный мною заказъ для П. А. Столыпина... Стоимость его 15.000 рублей”.

Чемерзинъ развернулъ цѣлую градацію своихъ панцырей, начиная съ самыхъ дешевыхъ, грубыхъ и тяжелыхъ латъ въ 1000 рублей, непроницаемыхъ лишь для револьверныхъ нуль слабаго калибра, и кончая арматурой въ 20.000 рублей. Я соображалъ:... „пожалѣешь лишнюю тысячу и живъ не останешься!” А рядомъ въ выжидательной позѣ стоялъ въ образѣ Чемерзина своего рода Мефистофель-искуситель. Наконецъ, жребій былъ брошенъ. Мой выборъ палъ на грудной и спинной панцырь и на небольшую пластинку, вкладывавшуюся въ ручной портфель. Въ особой комнатѣ я испробовалъ непроницаемость выбранныхъ мною предметовъ, стрѣляя въ нихъ изъ нагана на разстояніи десяти шаговъ. Каждый разъ пуля отскакивала, оставляя лишь на ткани небольшое вдавленное углубленіе. Я уплатилъ за все 5.000 рублей. Панцыря я никогда не надѣвалъ, а пластинку долго вкладывалъ въ свой портфель, съ которымъ никогда вплоть до 1908 года, т. е. до года полнаго политическаго успокоенія, не разставался. При пріемѣ просителей я обычно держалъ свой защитный портфель подъ лѣвой рукой, противъ сердца, съ разсчетомъ — въ случаѣ нужды успѣю спрятать за нимъ свою голову, а правой рукой обезоружить террориста. Само собой, я отлично сознавалъ, что Вемерзинское изобрѣтеніе не гарантируетъ полной безопасности жизни. Убійство фонъ деръ Лауница явилось показательнымъ тому подтвержденіемъ. Генералъ носилъ подъ формой Чемерзинскую аммуницію, даже непроницаемую подкладку на фуражкѣ. Но убійца, можетъ быть освѣдомленный объ этомъ, сходя съ парадной лѣстницы сзади Лауница, приставилъ дуло своего револьвера къ единственно беззащитному мѣсту у головного мозжечка и спустилъ курокъ... Генералъ былъ убитъ на мѣстѣ... Но все же, пріобрѣтая Чемерзинскія прикрытія, я поступалъ согласно правилу — „береженаго и Богъ бережетъ”.

84

6-го декабря 1906 года состоялось пожалованіе меня придворнымъ званіемъ. Но еще за нѣсколько дней до означеннаго числа я совершенно случайно узналъ объ этомъ радостномъ для меня событіи. Какъ то, въ началѣ декабря, мы съ М. Д. Мордвиновымъ рѣшили пойти вечеромъ въ Панаевскій театръ, гдѣ ставилась „Веселая Вдова”. Наши мѣста оказались рядомъ съ генераломъ А. А. Мосоловымъ, управлявшимъ канцеляріей Министра Двора. Увидѣвъ меня, онъ любезно поздоровался и, продолжая трясти мою руку, привѣтливо-многозначительно сталъ меня съ чѣмъ то поздравлять. Увидавъ мое недоумѣніе, Мосоловъ мнѣ на ухо шепнулъ: „Шестого будете камергеромъ!”... Радости моей не было предѣловъ... Съ тѣхъ поръ „Веселая Вдова” стала для меня вдвойнѣ излюбленной опереттой.

Вступая на должность Губернскаго Предводителя, я былъ далекъ отъ какихъ-либо честолюбивыхъ помысловъ, а тѣмъ болѣе мечтаній о придворныхъ званіяхъ. Все это пришло само собой, не по моимъ проискамъ, а по личному желанію самого Государя, о чемъ мнѣ Дурново и говорилъ.

Въ связи съ этимъ исключительно радостнымъ для меня событіемъ, въ моей памяти встаетъ одна мелочь, о которой хочется сказать, какъ о курьезномъ совпаденіи. 5-го декабря Вечеромъ я спѣшилъ къ себѣ въ Европейскую гостиницу, и нещадно понукалъ извозчика... Передъ самымъ поворотомъ съ Невскаго къ гостиницѣ, немного не доѣзжая до городской думы, мой извозчикъ вдругъ останавливается... Окончательно выведенный изъ терпѣнія, я принялся во всю бранить лѣниваго возницу. Извозчикъ преспокойно ко мнѣ оборачивается и говоритъ: „Что же, баринъ?! Отъ свово счастья желашь отказываться?!” Я его спросилъ: „Въ чемъ дѣло?” Онъ показалъ кнутовищемъ на мостовую. На снѣгу, освѣщенномъ электричествомъ, я увидалъ большую конскую подкову... Разсмѣявшись, я быстро ее подобралъ. Черезъ нѣсколько минутъ, у Европейской, мой благожелательный возница получилъ отъ меня цѣлковый на чай. Я притащилъ съ собой въ номеръ свое объемистое „счастье”, положилъ его на столъ, а рядомъ лежалъ пакетъ. Вскрываю его и читаю оффиціальный указъ о состоявшемся Высочайшемъ пожалованіи меня въ званіе камергера Двора Его Императорскаго Величества... Изъ подковы я сдѣлалъ рамку съ соотвѣтствующими выгравированными надписями, вставилъ въ нее мой портретъ въ камергерскомъ маломъ мундирѣ и преподнесъ женѣ.