Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

ЧАСТЬ VI

ВЫЗОВЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ. СЪЕЗДЪ ГУБЕРНСКИХЪ ПРЕДВОДИТЕЛЕЙ ДВОРЯНСТВА. ПЕРЕѢЗДЪ ВЪ САМАРУ. БЕЗПОРЯДКИ ВЪ САМАРѢ. МАНИФЕСТЪ 17 ОКТЯБРЯ. РЕВОЛЮЦІОННОЕ ДВИЖЕНІЕ ВЪ СЕЛАХЪ. ВСТРѢЧА СЪ ГУЧКОВЫМЪ. ПРІЕМЪ У ДУРНОВО. БЕСѢДА СЪ ВИТТЕ. АУДІЕНЦІЯ У ГОСУДАРЯ. ПАРТІЯ ПОРЯДКА. В. Н. ЛЬВОВЪ.

67

Не успѣлъ я оглянуться и отдохнуть въ родномъ моемъ имѣніи, какъ получился отъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ А. Г. Булыгина вызовъ меня, какъ Губернскаго Предводителя, въ Петербургъ для совмѣстнаго съ другими Губернскими Предводителями совѣщанія по поводу предстоявшихъ, согласно Высочайшаго Указа 6 августа 1905 г., выборовъ народныхъ представителей въ Государственную Думу.

Одновременно прислано было мнѣ приглашеніе отъ Петербургскаго Губернскаго Предводителя Дворянства прибыть въ тѣхъ же числахъ августа мѣсяца на съѣздъ Губернскихъ Предводителей Дворянства.

Уѣзжая въ столицу 11 августа, я назначилъ на 26 того же мѣсяца собраніе предводителей и депутатовъ у себя въ Самарѣ, изъ разсчета, что за двѣ недѣли я успѣю въ Петербургѣ все сдѣлать, главнымъ образомъ, представиться Государю въ качествѣ только что избраннаго и утвержденнаго имъ Губернскаго Предводителя.

Въ Петербургѣ я остановился, какъ всегда, въ Европейской гостиницѣ, расписался у Булыгина, оставилъ карточку у Петербургскаго Губернскаго Предводителя гр. В. В. Гудовича и поспѣшилъ заѣхать въ Церемоніальную часть Министерства Двора, прося занести меня въ первый же списокъ лицъ, желавшихъ представиться Государю. Во главѣ упомянутой части Придворнаго вѣдомства стоялъ Камергеръ В. В. Евреиновь, милый и обязательный, но поразившій меня своимъ „паникёрствомъ”... Пришлось невольно задуматься — неужели въ столицѣ, да еще въ относительной близости къ трону, все такіе слабонервные господа?!

На другой день я пошелъ въ зданіе Петербургскаго Дворянскаго Собранія, съ его импозантной парадной лѣстницей, чудной колоннадой въ залѣ и цѣлой вереницей окружавшихъ ее парадныхъ комнатъ, сплошь завѣшанныхъ художественноисполненными портретами Августѣйшихъ особъ, сановниковъ, принадлежащихъ къ столичному дворянству и петербургскихъ губернскихъ предводителей.

Въ одной изъ смежныхъ съ главной залой комнатъ я засталъ собравшихся на съѣздъ членовъ. Меня встрѣтилъ элегантный штатскій — Петербургскій Губернскій Предводитель Дворянства, гр. Василій Васильевичъ Гудовичъ. Ранѣе онъ служилъ въ Конномъ полку, а нынѣ состоялъ въ должности Шталмейстера Двора Его Величества. Человѣкъ податливый, онъ, въ описываемое время, находился подъ сильнымъ вліяніемъ своего Орловскаго коллеги — небезызвѣстнаго Михаила Александровича Стаховича, подъ обаяніемъ котораго обрѣтался и другой столичный предводитель, глава московскаго дворянства — кн. Петръ Николаевичъ Трубецкой, съ которымъ тотчасъ же меня познакомилъ Гудовичъ.

Это былъ огромнаго роста широкоплечій мужчина съ грузнымъ, нѣсколько мѣшковатымъ туловищемъ и сравнительно небольшой головой, покрытой густыми, коротко остриженными, темными волосами. Слегка смугловатое лицо Трубецкого можно было бы назвать даже красивымъ, если бы не портилъ его замѣтно обрюзгшій видъ и какое то неопредѣленное полусонное выраженіе маленькихъ, словно медвѣжьихъ глазъ.

Князь Петръ Николаевичъ былъ человѣкомъ безусловно неглупымъ, въ домашнихъ дѣлахъ хозяйственнымъ, въ общественныхъ — опытнымъ руководителемъ не безъ нѣкоторой хитрости и даже умно-замаскированнаго интриганства. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ страдалъ необычайной мягкотѣлостью и слабоволіемъ не безъ доли изрядной лѣни.

Въ Москвѣ онъ славился широкимъ хлѣбосольствомъ; самъ не прочь былъ сытно и вкусно покушать и отъ добраго вина не отказывался. Былъ чрезвычайно обходителенъ, умѣлъ вокругъ себя объединять, быстро, по русскому благодушному обычаю, переходилъ на „ты”...

Трубецкой являлся фигурой замѣтной не только по своему внѣшнему виду и по занимаемому имъ положенію, а также по свойственному ему умѣнью „обхаживать” въ общественномъ смыслѣ людей... Недаромъ при образованіи политическихъ группировокъ въ реформированномъ послѣ 1906 года Государственномъ Совѣтѣ члены его, образовавшіе группу „центра”, избрали князя своимъ предсѣдателемъ, каковымъ онъ оставался вплоть до своей трагической кончины (1910 г.) оть руки племянника Кристи.

Но въ самой Москвѣ была группа дворянъ, во главѣ съ Богородскимъ Уѣзднымъ Предводителемъ Александромъ Дмитріевичемъ Самаринымъ, настроенная противъ своего Губернскаго Предводителя за чрезмѣрно проявляемую съ его стороны податливость крайнимъ лѣвымъ элементамъ и склонность къ компромиссу въ дѣлахъ, требовавшихъ, по мнѣнію вышеупомянутой группы, болѣе стойкихъ рѣшеній...

Спустя года полтора послѣ описываемаго съѣзда, въ періодъ т. н. реакціи конца 1906 года и послѣдующихъ за нимъ лѣтъ, Самаринское направленіе настолько усилилось, что кн. Петръ Николаевичъ вынужденъ былъ сойти со своего московскаго престола, уступивъ его своему противнику подъ предлогомъ усиленныхъ работъ въ Государстзенномъ Совѣтѣ.

Такимъ образомъ, съ 1907 года князя Трубецкого замѣнилъ въ качествѣ вновь избраннаго Московскаго Губернскаго Предводителя Дворянства Александръ Дмитріевичъ Самаринъ, одинъ изъ представителей извѣстной семьи Самариныхъ, родной сынъ Дмитрія Ѳедоровича и племянникъ Юрія Ѳедоровича, имена которыхъ въ семидесятыхъ годахъ пользовались большимъ уваженіемъ и популярностью, какъ славянофиловъ, публицистовъ и организаторовъ крестьянскаго благоустройства.

Въ предводителяхъ Самаринъ оставался до назначенія его въ 1915 году Оберъ-Прокуроромъ Св. Синода.

Почти одновременно со мною, Александръ Дмитріевичъ былъ пожалованъ егермейстерствомъ, а послѣ Романовскихъ торжествъ былъ назначенъ членомъ Государственнаго Совѣта.

Самаринъ быль человѣкомъ вдумчивымъ, идейнымъ и послѣдовательнымъ въ своихъ словахъ и поступкахъ. Глубоко-религіозный и консервативный въ лучшемъ смыслѣ этого слова, онъ отличался необычайной стойкостью своихъ продуманныхъ и твердо-усвоенныхъ убѣжденій. Въ открытомъ исповѣданіи ихъ, несмотря ни на что, онъ видѣлъ цѣль и правду своей жизни и службы. Вотъ отчего такъ трудно ему было нести свой крестъ на зысокомъ посту Оберъ-Прокурора Синода въ тяжелыя времена разныхъ темныхъ вліяній на Царя. Изъ-за небезызвѣстнаго Варнавы, Самарину пришлось уйти со службы съ сознаніемъ страшнаго грядущаго.

Жили мы съ Самаринымъ дружно, нерѣдко совмѣстно исполняя сословно-общественныя порученія и обычно выступая въ тѣсномъ единеніи нашихъ взглядовъ на злободневные вопросы. Въ началѣ Великой войны 1914 г. мы работали рядомъ въ краснокрестной тыловой организаціи.

Приблизительно зъ томъ же 1907 году въ Петербургѣ также произошла смѣна губернскихъ предводителей, и на мѣсто гр. Гудовича былъ выбранъ свѣтлѣйшій князь Иванъ Николаевичъ Салтыковъ, флигель-адъютантъ, въ высшей степени симпатичный, гостепріимный, столичный Предводитель, радушно встрѣчавшій насъ, — провинціаловъ, въ своемъ извѣстномъ особнякѣ на Дворцовой набережной.

Я уже отмѣтилъ, что князь П. И. Трубецкой, такъ же какъ и гр. В. В. Гудовичъ, находились подъ замѣтнымъ вліяніемъ ихъ близкаго друга и коллеги по Орловской губерніи — Михаила Александровича Стаховича, съ которым пришлось мнѣ тутъ же на августовскомъ съѣздѣ познакомиться.

Довольно высокаго роста, плотный, Стаховичъ имѣлъ то, что называется „львиную наружность”: большое, мужественнаго выраженія лицо, съ густой, волнистой, темно-русой шевелюрой и окладистой бородой. Вся повадка Стаховича носила характеръ подчеркнутой самоувѣренности, а глаза его — изжелта-сѣрые, подъ густыми „сычиными” бровями, имѣли смѣшанное выраженіе — природнаго ума и самовлюбленной... наглости.

Михаилъ Александровичъ былъ человѣкомъ безусловно способнымъ и по-своему талантливымъ. Онъ обладалъ даромъ краснорѣчія, а главное, пылкимъ темпераментомъ, который дѣйствовалъ на аудиторію, пожалуй, даже сильнѣе, чѣмъ сущность его рѣчей. Мнѣ лично не нравились его выступленія по самой манерѣ его говорить какимъ-то слегка гнусавымъ и опять-таки чрезмѣрно самоувѣреннымъ тономъ. На многихъ онъ производилъ восторженное впечатлѣніе, особливо на дамскую среду, носившую его на рукахъ и, надо думать, создавшую ему въ свое время репутацію „неотразимаго” оратора.

Какъ общественный и государственный дѣятель, Стаховичъ являлся скорѣе человѣкомъ чувства и публичной карьеры, чѣмъ здраваго разсудка. Личное честолюбіе и ставка на популярность затмевали остальное. У Стаховича все сводилось къ тому, чтобы о немъ говорили, чтобы все окружающее служило фономъ для его „я”. Вотъ почему, если вокругъ замѣчалось „правое” теченіе, онъ становился лѣвымъ, и обратно. Среди губернских предводителей Михаилъ Александровичъ проповѣдывалъ ярый либерализмъ. Выбранный въ лѣвую первую Государственную Думу, этотъ безпочвенный фантазеръ выступалъ съ реакціонными рѣчами, за которыя получалъ угрожающія письма.

Моя собственная жизнь, съ молодого возраста, складывалась и протекала въ условіяхъ дѣловыхъ заботъ и отвѣтственной работы. У меня, относительно людей, которыхъ я встрѣчалъ на своемъ сложномъ житейскомъ пути, мало-помалу устанавливалась своя расцѣнка, подсказываемая чисто-практическими соображеніями: я дѣлилъ людей на двѣ категоріи — на однихъ, которымъ бы я довѣрилъ веденіе моихъ хозяйственныхъ дѣлъ, и на другихъ, которымъ я управленіе ими не далъ бы... Первыхъ я встрѣчалъ сравнительно рѣдко. Вспоминаются мнѣ по этому поводу дружескіе разговоры въ Государственномъ Совѣтѣ съ рядомъ сидѣвшими моими друзьями: Александромъ Дмитріевичемъ Самаринымъ и Дмитріемъ Николаевичемъ Семиградовымъ (Бессарабской губ.). Оба они были людьми дѣльными и хозяйственными.

Сидѣли мы въ самомъ заднемъ ряду залы засѣданій и могли видѣть передъ собой всѣхъ членов Государственнаго Совѣта. Нерѣдко задавались мы вопросомъ, кого бы изъ этихъ, важно засѣдавшихъ въ великолѣпной залѣ Маріинскаго Дворца на своихъ мягкихъ креслахъ, госудаственныхъ мужей могли бы мы порекомендовать другъ другу въ управляющіе нашими хозяйственными дѣлами? Долженъ сознаться, что таковыхъ людей изъ всѣхъ присутствовавшихъ мы находили очень мало. Умныхъ, говорливыхъ, образованныхъ и просто симпатичныхъ было сколько угодно, но для отвѣтственнаго практическаго дѣла достойныхъ людей выбрать было бы нелегко. Межъ тѣмъ, для основательнаго и плодотворнаго государственнаго управленія, я считалъ и продолжаю считать пригодными лишь тѣхъ лицъ, которыя оказывались способными вести практически-разумно собственныя хозяйственныя дѣла.

Съ этой точки зрѣнія нашей расцѣнки, мы на Стаховича смотрѣли отрицательно.

68

Вернусь къ дальнѣйшему своему повѣствованію о Съѣздѣ Губернскихъ Предводителей Дворянства въ августѣ 1905 г.

За большимъ овальнымъ столомъ размѣстились съѣхавшіеся участники съѣзда и, выбранный предсѣдателемъ гр. В. В. Гудовичъ. Ознакомивъ собравшихся съ событіями послѣдняго времени и, въ частности, съ Высочайшимъ Указомъ 6-го августа, онъ предупредилъ насъ, что засѣданія съѣзда будутъ строго-конфиденціальнаго характера. Всѣ предводители привѣтствовали эту мысль. Тутъ же раздались голоса, предложившіе приступить къ скорѣйшей выработкѣ инструкцій для предсѣдательской дѣятельности губернскихъ предводителей при предстоявшихъ выборахъ на мѣстахъ.

Подобный порядокъ занятій былъ предложенъ людьми дѣла и практики. Но не такъ, къ сожалѣнію, понимали свои обязанности нѣкоторые изъ нашихъ сочленовъ. М. А. Стаховичъ тотчасъ же выступилъ со страстной рѣчью, въ которой онъ горячо сталъ нападать на правительственныя распоряженія, въ рѣзкихъ выраженіяхъ критиковалъ Указъ 6-го августа, требовалъ болѣе совершенныхъ формъ народнаго представительства, призывалъ всѣхъ присутствовавшихъ единодушно присоединиться къ его голосу и, въ концѣ концовъ, предложилъ обратиться къ Царю съ ходатайствомъ о дарованіи населенію широкихъ свободъ, разумѣя подъ ними свободу совѣсти, собраній, печати и пр.

Лично на меня все, въ высшей степени темпераментное, выступленіе Стаховича произвело отрицательное впечатлѣніе, являясь чѣмъ-то расплывчатымъ, митинговымъ и неумѣстнымъ. Подобные выкрики могли бы, можетъ быть, повліять на рядовую публику, возбуждая ея страсти и наталкивая на публичные эксцессы; но въ данной обстановкѣ, среди почтенныхъ, облеченныхъ довѣріемъ дворянскихъ обществъ, людей, призванныхъ Государемъ въ самомъ ближайшемъ будущемъ руководить на мѣстахъ впервые проводимыми въ странѣ выборами народныхъ представителей, — подобное „митинговое” выступленіе казалось мнѣ какимъ-то нелѣпымъ несоотвѣтствіемъ, какъ съ мѣстомъ, такъ и съ сущностью самаго дѣла.

Стаховичъ говорилъ въ непререкаемомъ тонѣ и со свойственной ему самоувѣренностью; онъ былъ избалованъ обычнымъ отношеніемъ къ нему аудиторіи и надѣялся собрать большинство. Я былъ въ нерѣшительности — просить мнѣ слова или нѣтъ; во мнѣ накипало желаніе „осадить” вреднаго для нашихъ занятій болтуна, но я впервые принималъ участіе въ столичномъ всероссійскомъ съѣздѣ, состоявшемъ изъ старѣйшинъ дворянства. Хотѣлось сначала присмотрѣться и самому прислушаться къ людямъ. Я съ нетерпѣніемъ ожидалъ чьей-либо отповѣди по адресу орловскаго краснобіая. Но никто не выступалъ, и Гудовичъ, переглянувшись съ Трубецкимъ, былъ, очевидно, готовъ отступить отъ порядка обсужденія, предложеннаго имъ самимъ, и перейти къ разсмотрѣнію всѣхъ тѣхъ стаховичевскихъ общихъ фразъ, подъ вліяніемъ которыхъ находились нѣкоторые изъ присутствовавшихъ лицъ. Я не могъ больше сдерживаться и попросилъ слова. Не безъ волненія я заговорилъ, доказывая собравшимся всю неумѣстность и несостоятельность предложенія Стаховича, принятіе которыхъ повлекло бы за собой превращеніе нашего дѣлового съѣзда въ своего рода учредительное собраніе съ неопредѣленной, расплывчатой, конституціонной программой. Обратившись къ Стаховичу, я сказалъ, что о свободахъ говорить тогда только можно, когда одновременно будутъ для нихъ установлены закономъ опредѣленныя границы, въ противномъ же случаѣ всѣ эти объявленныя имъ свободы, силою вещей, превратятся въ сплошную анархію. Раздались со всѣхъ сторонъ сочувствующіе мнѣ голоса. Въ томъ же духѣ стали высказываться и другіе предводители: Владиміръ Алекандровичъ Драшусовъ (Рязанскій), Сергѣй Евгеньевичъ Бразоль (Полтавскій), кн. Василій Дмитріевичъ Голицынъ (Черниговскій) и др.

Стаховичъ надменно дымилъ сигарой, отдѣлывался краткими репликами, все время что-то нашептывая то Гудовичу. то грузному Трубецкому. Наконецъ, онъ всталъ и, подойдя ко мнѣ, вызывающимъ тономъ меня спросилъ: „Неужели Вы тотъ самый Наумовъ, который у себя въ Самарѣ считался либеральнымъ земцемъ, и о которомъ мнѣ неоднократно говорилъ Вашъ землякъ, Николай Александровичъ Шишковъ?” Я счелъ за лучшее на эту наглую выходку никакъ не реагирозать, но сознаюсь — мнѣ это было нелегко, хотѣлось съ этимъ господиномъ иначе поступить.

Возмездіе воспослѣдовало въ иномъ видѣ — всѣ высокопарные призывы Стаховича полностью провалились: огромнымъ большинствомъ было постановлено перейти къ чисто дѣловой работѣ.

По окончаніи засѣданія, многіе изъ присутствовавшихъ проводили меня до моей Eвропейской гостиницы, зашли ко мнѣ въ номеръ и выразили мнѣ чувство признательности за мое разумное и „трезвое”, какъ они тогда выразились, выступленіе.

На другой день, просматривая газеты, я вдругъ наталкиваюсь на большую статью въ Перцовской газетѣ „Слово”, спеціально посвященную нашему вчерашнему засѣданію. Стаховичъ въ этой статьѣ выставлялся въ ореолѣ своего спасительнаго либерализма и государственной прозорливости, мы же всѣ (моя фамилія была проставлена въ первую голову) изображались заядлыми мракобѣсами, тормозившими обновленіе и оздоровленіе страны.

Я рѣшилъ захватить съ собой на съѣздъ упомянутую газету, и при началѣ засѣданія обратился къ предсѣдателю съ запросомъ, какимъ образомъ, послѣ его же предупрежденія о конфеденціальности работъ съѣзда, могла попасть въ печать статья, съ изложеніемъ существа происходившихъ преній и состоявшихся нашихъ постановленій. Опять-таки, со стороны всѣхъ присутствовавшихъ я встрѣтилъ моему заявленію единодушную горячую поддержку. Смущенный Гудовичъ завѣрилъ участниковъ собранія, что секретарь Съѣзда Ю. Н. Милютинъ никакихъ информацій въ газетныя редакціи не давалъ. Тогда всѣ обратили свои взоры на преспокойно дымившаго сигарой Стаховича, но, конечно, отъ него, дѣйствительнаго виновника этого возмутительнаго акта, признанія ожидать было нельзя. „Свои свободы” этот глашатай либерализма, очевидно, понималъ „по-своему”.

Въ послѣдующихъ нашихъ занятіяхъ чисто дѣлового характера Стаховичу участвовать было уже скучно и онъ большіе на нашихъ засѣданіяхъ не появлялся.

Вскорѣ мы получили отъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ Булыгина приглашеніе „пожаловать” къ нему „на чашку чая” у него на дачѣ. Мы были радушно приняты большимъ, грузнымъ, съ пріятнымъ барскимъ лицомъ хозяиномъ, просидѣвъ съ нимъ часа два за непринужденной бесѣдой. Мы передали ему выработанную нами на съѣздѣ схему предстоящихъ намъ работъ по руководству выборами въ Думу. Булыгинъ, съ присущимъ ему лѣнивымъ добродушіемъ, съ нашей программой согласился. Милѣйшій и симпатичный Александръ Григорьевичъ, благодаря своей мягкотѣлости и всему своему облику, мало походилъ на министра — то былъ скорѣе добрый, благодушный баринъ-аристократъ, которому подходило бы жить не на министерской дачѣ, а у себя въ просторной помѣщичьей усадьбѣ.

Глядя на рыхлаго, благодушнаго Александра Григорьевича, какъ-то въ голову не приходило ждать отъ него проявленія рѣшительной власти. Булыгинъ скорѣе лишь только числился Министромъ, носителемъ же дѣйствительной власти фактически являлся его Товарищъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ, одновременно занимавшій должность Петербургскаго Градоначальника, Свиты Его Величества генералъ-майоръ Дмитрій Ѳедоровичъ Треповъ.

Показательнымъ подтвержденіемъ взаимоотношеній Министра и его Товарища можетъ служить слѣдующій эпизодъ.

Какъ я ранѣе упоминалъ, тотчасъ по пріѣздѣ моемъ въ Петербургъ, я записался въ списокъ лицъ, заявившихъ о своемъ желаніи представиться Государю. Какъ разъ въ это время Его Величество отбылъ на своей яхтѣ въ финляндскія шхеры, и списокъ, въ который я былъ занесенъ, вернулся въ церемоніальную часть съ собственноручной отмѣткой Государя: „Приму тотчасъ по возвращеніи”.

Прошла недѣля, начиналась другая. Всѣ наши предводительскія засѣданія закончились, „чашка чая” у Министра тоже была выпита. Не разъ я понавѣдывался у Евреинова, какъ обстоитъ дѣло съ моимъ представленіемъ; получался одинъ и тотъ же отвѣтъ, что Государь еще не возвращался. Я начиналъ безпокоиться, ввиду тѣхъ исключительныхъ заданій, которыя возлагались на губернскихъ предводителей, какъ на руководителей предстоящихъ думскихъ выборовъ. Помимо этого я, во что бы то ни стало, долженъ былъ спѣшно вернуться къ себѣ въ Самару, ввиду ранѣе назначенныхъ мною на конецъ августа ряда собраній и совѣщаній, касавшихся дѣлъ серьезнаго мѣстнаго значенія.

Евреиновь, видя мое безпокойство и не имѣя подъ руками свѣдѣній о томъ, когда возможно было ожидать возвращенія Его Величества, посовѣтовалъ мнѣ обратиться къ Министру Внутреннихъ Дѣлъ. При свиданіи съ Булыгинымъ, я просилъ его, ввиду полной неопредѣленности времени возвращенія Государя, устроить отсрочку моего представленія Его Величеству до другого раза, а сейчасъ отпустить меня въ Самару къ моимъ срочнымъ мѣстнымъ дѣламъ. Скругливъ свои добрые, большіе, каріе глаза — очевидно, для пущей внушительности, мягкотѣлый, но милый Александръ Григорьевичъ категорически отказался мнѣ помочь. Въ силу состоявшейся Высочайшей резолюціи, помѣченной на моемъ спискѣ, я долженъ во что бы то ни стало ожидать возвращенія Государя. Мой самовольный отъѣздъ будетъ сочтенъ для меня, какъ Губернскаго Предводителя Дворянства, да еще впервые представляющагося, неслыханнымъ поступкомъ, и онъ, Булыгинъ, предвидитъ за таковой всяческія серьезныя для меня послѣдствія.

Пришлось волей-неволей подчиниться, а изъ Самары одна за другой приходили телеграммы. Видимо, тамъ стали голову терять. Я рѣшилъ вновь отправиться къ Булыгину; показываю ему кипу полученныхъ мною депешъ, еще разъ объясняю, что при такихъ условіяхъ я не смогу осуществить предвыборныя мѣропріятія, которыя намѣчены были на предводительскомъ Съѣздѣ. Закончилъ я слѣдующими словами: „ранѣе была одна — нормальная обстановка придворнаго этикета, нынѣ же, въ силу извѣстныхъ и Вамъ, Министрамъ, и Государю, исключительныхъ обстоятельствъ, переживаемыхъ страной, обстановка эта представляется иной, тоже исключительной, съ чѣмъ и слѣдовало бы считаться. Поэтому я позволяю себѣ еще разъ просить Ваше Высокопревосходительство оказать мнѣ содѣйствіе, въ смыслѣ заступничества передъ лицомъ нашего Государя, и отпустить меня немедленно въ Самару. Добрый Булыгинъ вновь закруглилъ глаза, глубоко вздохнулъ и задушевнымъ голосомъ промолвилъ: „Ну, знаете, единственно, что могу Вамъ въ этомъ случаѣ посовѣтовать! Поѣзжайте къ градоначальнику Трепову, изложите ему все. Если онъ согласится доложить Его Величеству относительно Васъ, можете спокойно ѣхать восвояси!” Я тотчасъ же поѣхалъ на Мойку, гдѣ проживалъ всесильный въ то время Петербургскій Градоначальникъ. Къ счастью, я засталъ его дома, и скоро былъ принятъ. Войдя въ кабинетъ, я увидѣлъ передъ собою высокаго, браваго и статнаго среднихъ лѣтъ генерала въ свитскомъ мундирѣ. Его каріе, прямо смотрѣвшіе, искренніе глаза и весь его обликъ выдавали недюжинную энергію и волевой характеръ.

Треповъ принялъ меня, стоя у окна. Пока я излагалъ ему о себѣ и создавшемся для меня затруднительномъ положеніи, онъ пристально всматривался въ мое лицо. Закончилъ я свое обращеніе просьбой взять на себя трудъ доложить Его Величеству. что я ему только что передалъ, и что вынуждало меня спѣшно ѣхать къ себѣ въ Самару. „Я убѣжденъ, — добавилъ я, смотря также прямо въ глаза понравившемуся мнѣ Трепову, — что Государь, узнавъ правду, меня помилуетъ!”' Генералъ молодцевато одернулся, улыбнулся и, протянувъ руку, сказалъ: „Поѣзжайте съ Богомъ и будьте покойны! Все будетъ сдѣлано!” При этихъ словахъ мнѣ захотѣлось крѣпко обнять этого браваго человѣка за высказанное имъ твердое обѣщаніе меня выручить.

Черезъ два дня я былъ у себя въ Самарѣ, въ окруженіи своихъ дорогихъ мѣстныхъ друзей-сотрудниковъ, и всѣ мы рьяно принялись за отвѣтственную и спѣшную работу.

Но прежде чѣмъ о ней говорить, мнѣ хотѣлось бы добрымъ словомъ помянуть то теплое отношеніе, которое проявлено было ко мнѣ со стороны многихъ, впервые со мной познакомившихся на съѣздѣ, моихъ новыхъ коллегъ — губернскихъ предводителей, съ которыми пришлось за время совмѣстнаго нашего пребыванія въ Петербургѣ, не только близко, но и дружески сойтись.

69

Назначенное мною на конецъ августа собраніе предводителей и депутатовъ, я использовалъ, главнымъ образомъ, для обсужденія двухъ основныхъ вопросовъ: о наилучщихъ способахъ ознакомленія населенія съ предстоящими выборами въ „Государственную Думу 6 августа”, и о судьбѣ доставшагося мнѣ наслѣдія отъ А. А. Чемодурова, въ видѣ выстроеннаго обширнаго дворянскаго пансіона-пріюта, противъ котораго я всемѣрно возставалъ въ бытность мою еще уѣзднымъ предводителемъ, и относительно котораго я представилъ на усмотрѣніе собранія спеціальный свой докладъ о необходимости превратить предполагаемый дворянскій пансіонъ во всесословную гражданскую гимназію, съ опредѣленнымъ количествомъ (36) стипендій для дѣтей неимущихъ мѣстныхъ дворянъ. Къ моей великой радости, докладъ этотъ былъ единогласно принятъ, и я рѣшилъ срочно подготовить все необходимое для внесенія одобреннаго уѣздными предводителями-депутатами доклада на ближайшее экстренное дворянское собраніе.

По первому вопросу былъ намѣченъ цѣлый рядъ желательныхъ мѣръ, возложенныхъ на всѣхъ уѣздныхъ предводителей дворянства, для возможно полнаго объединенія землевладѣльческаго класса передъ выборами въ Государственную Думу, и для ознакомленія остального населенія, въ цѣляхъ избранія наилучшихъ крестьянскихъ представителей.

Покончивъ съ этими срочными дѣлами, я поспѣшилъ въ Головкино, съ которымъ пришлось въ половинѣ сентября всѣмъ намъ временно, на зиму, разстаться. Моя мать, боясь шумнаго общества, рѣшила ѣхать не съ нами, въ Самару, а въ Казань, къ вдовѣ моего брата Димитрія — Ольгѣ Наумовой. Я не сталъ ее отговаривать и настаивать на нашей совмѣстной жизни въ Самарѣ, самъ не зная, во что эта жизнь выльется. Потомъ я лишь Господа Бога благодарилъ за то, что нервной моей старушки не было съ нами въ революціонной и терроризированной Самарѣ. Послѣ лѣта 1907 года, въ болѣе спокойное время, мама насъ не покидала, участвуя въ общей нашей благополучной семейной жизни.

Съ конца сентября вся наша семья поселилась въ Самарѣ, въ новомъ нашемъ домѣ.

Какъ этотъ первый переѣздъ, такъ и всѣ послѣдующіе, всегда совершались на пароходѣ, ходившемъ между Головкинымъ и Самарой.

Семья наша съ годами все разрасталась; впослѣдствіи стала ѣздить съ нами и мама со всѣмъ своимъ окруженіемъ, такъ что, бывало, я снималъ на Дружбинскихъ пароходахъ весь первый классъ и часть каютъ второго, куда размѣщалъ ;многочисленный штатъ нашей прислуги. Само собой, для этого путешествія заготовлялсязаранѣе огромный запасъ всяческой провизіи, и совершенно по-домашнему мы располагались въ уютныхъ пароходныхъ помѣщеніяхъ. Это была чудная неутомительная прогулка, среди живописнѣйшей природы родной нашей красавицы - Волги. Хлопотъ съ этими переѣздами бывало немало, зато отдыхъ на пароходной палубѣ былъ сладокъ.

Итакъ, во второй половинѣ сентября 1905 года, Самарскій домъ, наконецъ, дождался своего назначенія и раскрылъ свои гостепріимныя двери для пріема семьи, состоявшей въ то время изъ жены и четырехъ дѣтокъ — малютокъ: Маріи — шести лѣтъ, Анны — пяти, Ольги — трехъ и крошки Александра — одного года, при которомъ состояла няней Екатерина Зайцева со своей племянницей — бѣлокурой Женей.

Остальная прислуга была почти все та же: вѣрный мой камердинеръ Никифоръ; преданная чета Огневыхъ — поваръ Владиміръ съ женой Анной Гавриловной — портнихой и ихъ маленькимъ сыномъ, шалуномъ Аркашей; затѣмъ рябая, съ громовымъ голосомъ, прачка Марья Тихоновна, двѣ Дуняши — одна для нашего съ женой услуженія, другая для буфета, и швейцаръ Николай Киселевъ.

Красивый, бѣлокурый, статный Николай, одѣтый въ нарядный русскій костюмъ — поддевку и высокіе лакированные сапоги — несъ безукоризненно свою швейцарскую нелегкую службу, ограждая въ смутные революціонные 1905-1906 годы мою жизнь, а въ послѣдующіе года — мой покой и здоровье. Онъ зналъ, кого принять, и кому отказать.

Городскіе кучера у меня мѣнялись, но не могу не вспомнить моего перваго — извѣстнаго на всю Самару — Кузьму, носившаго страшную кличку „Соловья Разбойника”, очевидно полученную имъ въ силу огромнаго роста и дородства. Въ концѣ октября 1905 года начались въ Самарѣ т. н. профессіональныя забастовки, организованныя комитетами, члены которыхъ ходили изъ дома въ домъ, разнося агитаціонную литературу, развращая пропагандой прислугу, возстанавливая ее противъ нанимателей и пр. Представители кучерской организаціи пришли къ намъ на дворъ, заставивъ нашего Кузьму идти на „засѣданіе рабочаго трибунала”. Не забуду, какъ эта бородатая черно-красная громада пришла ко мнѣ въ кабинетъ за совѣтомъ. „Пришли, баринъ, — пробасилъ недовольнымъ голосомъ Кузьма, — негодяи — меня „снимать”. Требуютъ, чтобы я шелъ въ ихній трибуналъ... Какъ прикажете? Могу ихъ всѣхъ въ мигъ прогнать!” Я посовѣтовалъ ему идти, чтобы не дразнить эту публику. Привели Кузьму на засѣданіе, оказавшееся заправскимъ митингомъ изъ „профессіоналовъ” кучеровъ и всякой уличной рвани. Какой-то мохнатый типъ, конечно, понятія о томъ, какъ держать вожжи, не имѣвшій, предсѣдательствовалъ. Каждаго „снятаго” выволакивали на стоявшій по серединѣ помостъ и опрашивали, какія условія его службы, какъ относится къ нему хозяинъ, сколько получаетъ, какую получаетъ ѣду и пр. Забрался на этотъ помостъ и нашіъ колоссъ Кузьма. Стали его засыпать разспросами... И вотъ, къ злобному разочарованію всѣхъ собравшихся, революціонный трибуналъ услыхалъ изъ громогласной глотки наумовскаго служащаго настоящую, отборную, кучерскую ругань, но только не по адресу своего хозяина, какъ всѣ того ожидали, а по ихъ собственному. Нашъ „Соловей-Разбойникъ” заявилъ, что харчей такихъ, какъ онъ получаетъ у свое" го „барина”, никто изъ нихъ не ѣдалъ и во вѣкъ не отвѣдаетъ”... Бросившихся на него со всѣхъ сторонъ съ кулаками „товарищей” онъ легко подъ себя подмялъ и затѣмъ гордо покинулъ „профессіональное засѣданіе”.

Пришлось ему потомъ за свое „вызывающее” поведеніе подпадать подъ уличный „бойкотъ”, выражавшійся, между прочимъ, въ томъ, что при проѣздѣ насъ забрасывали камнями, но мой Кузьма относился къ подобнымъ выходкамъ явно презрительно.

Конецъ сентября и начало октября прошли у меня въ устройствѣ и приспособленіи подъ жилье нашего новаго дома, который, видимо, и всѣмъ моимъ семейнымъ и самарскимъ знакомымъ чрезвычайно понравился.

Моя жена ближе всего сошлась съ семьей Шишковыхъ. Мои семейные стали мало-помалу знакомиться съ самарскимъ обществомъ, въ частности съ семьей Вице-Губернатора Владиміра Григорьевича Кондоиди. Это былъ благороднѣйшій человѣкъ, добрѣйшей души, глубоко религіозный и стойкій въ своихъ консервативныхъ убѣжденіяхъ. Онъ получилъ прекрасное образованіе, много читалъ, хорошо владѣлъ перомъ и могъ быть интереснымъ собесѣдникомъ. Будучи человѣкомъ долга, Кондоиди весь отдавался своей службѣ, проявивъ себя серьезнымъ и полезнымъ работникомъ. Когда на самарскомъ небосклонѣ появился, вмѣсто Брянчанинова, г. Засядко, для губернаторскихъ обязанностей человѣкъ совершенно неподготовленный, то первое время Кондоиди, со всей присущей ему добросовѣстностью, „натаскивалъ” протеже князя Мещерскаго, усердно знакомя его со сложными и отвѣтственными функціями новой должности.

70

Вскорѣ послѣ нашего переѣзда въ Самару, наступили тревожныя и мрачныя времена, возникшаго съ октября того же 1905 года, революціоннаго лихолѣтья.

Началось это съ памятнаго для меня вечера 13-го октября. У меня сидѣлъ въ гостяхъ Губернаторъ Засядко, съ которымъ мы сначала мирно бесѣдовали, а затѣмъ стали сражаться на бильярдѣ. Было около десяти съ половиной часовъ вечера, когда вдругъ появляется полицмейстеръ Критскій, съ блѣднымъ, встревоженнымъ лицомъ, и проситъ Губернатора сойти внизъ, въ мой кабинетъ, для принятія экстреннаго его доклада. Оказывается, пока мы, ничего не подозрѣвая, играли на бильярдѣ, на Дворянской улицѣ произошла уличная демонстрація съ участіемъ рабочаго люда, для разгона которой былъ вызванъ усиленный нарядъ полиціи, вступившій съ демонстрантами въ бой. Въ результатѣ возникшей перестрѣлки одинъ изъ рабочихъ — нѣкій Кораблевъ — былъ убитъ и тутъ же подобранъ его товарищами. Уличная свалка кончилась, но общее настроеніе въ городѣ создалось тревожное.

Засядко тотчасъ же c полицмейстеромъ куда-то уѣхалъ. Это былъ послѣдній разъ, что онъ былъ въ нашемъ домѣ.

Убійство Кораблева послужило началомъ самарскихъ безпорядковъ, какъ бы сигналомъ для появленія цѣлаго ряда революціонныхъ организацій, забастовочныхъ, профессіональныхъ, рабочихъ, воинскихъ, во главѣ съ т. н. „комитетомъ общественной безопасности”. Очевидно, все это было заранѣе подготовлено, ждали лишь перваго удобнаго случая, чтобы появиться на вольный свѣтъ.

На другой же день послѣ ночной демонстраціи стали появляться въ городѣ какія-то подозрительныя банды, съ наглыми руководителями во главѣ, которыя обходили частные дома, опрашивая прислугу. Черезъ нѣкоторое время банды эти стали съ утра собираться около загороднаго т. н. „Молоканскаго сада”. Съ пѣніемъ революціонныхъ пѣсенъ, цѣлыми полчищами, безпрепятственно проходили онѣ по главнымъ улицамъ. Благодаря полнѣйшему бездѣйствію растерявшейся полиціи, онѣ стали забираться въ присутственныя мѣста и, подъ аккомпаниментъ неистовыхъ улюлюканій, апплодисментовъ и хулиганскихъ выкриковъ „снимали” служащихъ силкомъ заставляя ихъ бросать работу и выходить къ нимъ на улицу. Дѣло дошло до того, что разъяренная уличная толпа подобнымъ образомъ поступила даже со всѣмъ составомъ — высшимъ и низшимъ — служащихъ Окружного Суда. Господь оградилъ отъ такого безчинства и позора ввѣренное мнѣ присутственное мѣсто — канцелярію Дворянскаго Депутатскаго Собранія. Мною были заблаговременно приняты всѣ возможныя мѣры для охраны драгоцѣннѣйшихъ нашихъ документовъ и родословныхъ книгъ самарскаго дворянства. Я спряталъ ихъ во моей домовой несгораемой кладовой.

Одновременно, въ Самарѣ начались вспышки забастовки. Жизнь въ городѣ изо дня въ день замѣтно теряла свой нормальный укладъ. Недобрые слухи доходили и о ненадежномъ настроеніи квартировавшей въ Самарѣ запасной артиллерійской бригады, недавно вернувшейся съ Дальняго Востока. Помимо нея въ городѣ стояла еще сотня надежныхъ Оренбургскихъ казаковъ подъ командой доблестнаго подполковника Кременцова, но казаки вынуждены были пока бездѣйствовать въ силу общей растерянности губернскаго начальства.

Засядко засѣлъ на своей дачѣ, расположенной наискосокъ отъ нашего дома и со всѣхъ сторонъ забаррикадированной всевозможной стражей, разговаривая со всѣми лишь по телефону. Между тѣмъ улица продолжала все наглѣть... Убитому рабочему Кораблеву устроены были торжесвенныя гражданскія похороны. Тысячная толпа запрудила всю Дворянскую улицу, неся открытый гробъ, обернутый въ красный кумачъ.

Впереди, во всю ширину улицы, болталась на шестахъ широкая алая лента, на которой значилась надпись: „Долой самодержавіе! Долой кроваваго Николая!” Процессія, подъ аккомпаниментъ революціонныхъ напѣвовъ и выкриковъ, демонстративно шествовала мимо Губернскаго Правленія, у одного изъ оконъ котораго занимался въ своемъ кабинетѣ Вице-Губернаторъ Кондоиди. Услыхавъ уличный шумъ, Владиміръ Григорьевичъ взглянулъ на корабілевскіе похороны, прочелъ надписи и, какъ передавали очевидцы, впалъ въ обморочное состояніе — нервы не выдержали... Вообще, бѣдный Кондоиди, убѣжденный монархистъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, человѣкъ нервный и впечатлительный, тяжелѣе другихъ переживалъ описываемый мною періодъ, полный возмутительныхъ выходокъ противъ всего, что онъ, какъ и многіе, привыкъ съ дѣтства свято чтить и исповѣдывать — противъ Вѣры, Царя и Отечества...

Помимо этого, упоминаемое время было исключительно тяжкимъ для всѣхъ насъ еще и потому, что въ силу нашей оторванности отъ далекаго столичнаго центра, мы на мѣстахъ, какъ вѣрноподданные своего Государя, должны были превращаться въ слѣпыхъ исполнителей многочисленныхъ указовъ и манифестовъ, для всѣхъ насъ совершенно неожиданныхъ, подчасъ крайне неопредѣленныхъ, но кореннымъ образомъ мянявщихъ нашъ привычный государственный укладъ.

Согласно Указу 6-го августа 1905 года, губернскіе предводители взяли на себя иниціативу принять мѣры для успѣшнаго хода предстоящихъ выборовъ, и содѣйствовать широкому ознакомленію крестьянскихъ массъ съ сущностью вышеупомянутаго Указа, а также и объединенію землевладѣльческихъ группъ и приглашенію всѣхъ заинтересованныхъ слоевъ населенія къ наилучшему использованію предоставленныхъ ему избирательныхъ правъ, согласно выраженной въ означенномъ Указѣ Высочайшей волѣ. В такомъ смыслѣ мною было заготовлено обращеніе къ Самарскому населенію; утромъ, 17-го октября 1905 г., я принесъ его къ Губернатору Засядко для утвержденія его редакціи, имѣя въ виду послѣ сего отпечатать его и разослать по губерніи. Засядко принялъ меня у себя въ кабинетѣ, видимо чѣмъ-то необычайно взволнованный, съ блѣднымъ лицомъ, весь трепыхающійся. Я въ нѣсколькихъ словахъ ознакомилъ его съ моей просьбой и черезъ столъ передалъ ему заготовленный мною проектъ обращенія. Молча, нервной рукой вручаетъ онъ мнѣ въ обмѣнъ какую-то бумагу.,. Развертываю и... читаю телеграмму, содержащую текстъ манифеста 17-го октября 1905 года. Впечатлѣніе получилось дѣйствительно ошеломляющее... Мнѣ ничего не оставалось дѣлать, какъ возвратить губернаторскую бумагу по принадлежности, а свою взять обратно, — мое обращеніе стало очевиднымъ анахронизмомъ... „Булыгинская” Дума канула въ вѣчность.

Съ высоты Престола провозглашалось коренное измѣненіе основъ самодержавнаго строя, но опять-таки въ столь неопредѣленной редакціи, что сразу же съ появленіемъ упомянутаго манифеста, во всей странѣ, среди самыхъ разнообразныхъ слоевъ населенія возникъ ожесточенный споръ: одни были увѣрены, что самодержавіе Царя осталось въ полной своей неприкосновенности, другіе считали, что власть Государя отнынѣ должна быть признана ограниченной новыми основными законами. Лично про себя долженъ сознаться, что первое впечатлѣніе по прочтеніи текста манифеста получилось у меня опредѣленно одно: самодержавіе кончилось и объявлена конституція. Такое же мнѣніе высказалъ и Засядко. Разставаясь, я сказалъ ему: „Ну, Ваще Превосходительство, пожелаемъ другъ другу благополучной жизни при новомъ конституціонномъ режимѣ... Одно меня безпокоитъ: не слишкомъ ли далеко скакнулъ нашъ Питеръ въ сторону?! Какъ бы удержаться?!”... Засядко криво усмехнулся, и, схвативъ себя за голову обѣими руками, трагически прошепталъ: „Что то будетъ?!”

На меня объявленіе Манифеста произвело сильнѣйшее, далеко не утѣшительное впечатлѣніе. Прежде всего,, несомнѣнно выявилось пораженіе правительства — его безсиліе, и торжество улицы. Вся эта скоропалительная столичная конституціонная кухня на заграничный ладъ была мнѣ не по душѣ и меня немало страшила. Вмѣсто преобразованія на демократическихъ началахъ родного, полезнаго во всѣхъ смыслахъ земства и естественнаго развитія его до широко государственнаго масштаба и значенія, Манифестъ повторялъ уличные выкрики о разныхъ свободахъ и, санкціонируя ихъ, обѣщалъ странѣ дать что то совершенно для нее новое, неиспытанное и ничѣмъ не связанное съ прежнимъ государственно-бытовымъ укладомъ страны.

Въ основѣ своей, несмотря на изданный манифестъ 17-го октября и воспослѣдовавшій за нимъ избирательный законъ, я продолжалъ оставаться тѣмъ, чѣмъ былъ ранѣе и чѣмъ по сіе время состою — убѣжденнымъ сторонникомъ широкаго земскаго представительства. Оно намѣчалось мною въ такомъ видѣ: Волостное Земское Собраніе изъ волостныхъ гласныхъ и избранная имъ Волостная Земская Управа. Далѣе шло Уѣздное земство, т.е., Собраніе, Управа. Затѣмъ — Губернское Земство, и наконецъ, въ центрѣ и наверху страны — Государственное Земское Собраніе, избиравшее Государственную Земскую Управу съ Предсѣдателемъ — Государственнымъ Старшиной и членами.

Вышеупомянутыя Земскія Собранія, начиная съ волостного и кончая Государственнымъ, должны подраздѣляться на обыкновенныя, или очередныя, и экстренныя. Компетенція первыхъ должна была заключаться, главнымъ образомъ, въ разсмотрѣніи годовыхъ отчетовъ и смѣтъ, причемъ всѣ собранія должны были носить сессіонный характеръ. Сроки созыва очередныхъ собраній мною предполагались слѣдующіе:

Волостныя Собранія должны были созываться въ половинѣ сентября на одинъ — два дня, Уѣздныя — въ концѣ октября — на три — шесть дней, Губернскія — въ декабрѣ на 2-3 недѣли; Государственное — на январь, февраль и мартъ мѣсяцы.

Благодаря установленію сессіонности Государственнаго Собранія, возможно было бы пріобщить къ управленію страной лучшія русскія силы, не нарушая ихъ уклада — ни семейнаго, ни хозяйственнаго...

Привелъ я свои былыя мечтанія потому, что еще разъ хотѣлъ подчеркнуть свое коренное несочувствіе всѣмъ тѣмъ иностраннымъ шпаргалкамъ, которые положены были чиновнымъ Петербургомъ въ основу перваго россійскаго народнаго представительства. Намъ, мѣстнымъ людямъ, приходилось испивать тѣ лѣкарства, которые намъ преподносилъ далекій чуждый Питеръ и которыя подчасъ болѣзненно трудно переваривались народнымъ организмомъ... Манифестъ 17-го октября, никого въ концѣ концовъ не удовлетворилъ и лишь усугубилъ смуту 1905 года. Народное представительство нужно было нашей Россіи, но „свое”, бытовое — именно земское.

Въ моей личной жизни этотъ знаменательный день изданія октябрьскаго манифеста сыгралъ рѣшающую роль... Изъ прежняго, какъ меня ранѣе считали, „либеральнаго” земскаго дѣятеля, я превратился въ человѣка, всемѣрно старавшагося противостоять начавшемуся политическому сползанію въ неизвѣстность, дальнѣйшимъ уступкамъ революціонному времени и безудержной уличной вакханаліи, чуть не повлекшей за собой полный параличъ государственной жизни страны. Короче говоря — послѣ 17 октября, изъ либіерада я, силою вещей, превратился въ консерватора, а по мнѣнію безчинствовавшей „улицы” — даже въ злѣйшаго реакціонера.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, съ того же памятнаго дня, сами обстоятельства заставили меня срочно образовать изъ всѣхъ мѣстныхъ крѣпкихъ и государственно-устойчивыхъ силъ особую политическую партію и встать во главѣ въ качествѣ ея руководителя.

Случилось это слѣдующимъ образомъ. 17 октября надо было, согласно постановленію Самарскаго дворянства, отслужить обычный молебенъ въ зданіи своего Собіранія въ память чудеснаго избавленія Государя Императора Александра III-го и всей Его Августѣйшей семьи отъ грозившей имъ опасности при желѣзнодорожномъ крушеніи у ст. Борки. Въ Самарѣ было тревожно. Власть бездѣйствовала, улица наглѣла, всюду происходили грабежи, убійства, „снятія” служащихъ, слухи самые фантастическіе, въ городѣ царствовалъ терроръ, слышалась повсемѣстная стрѣльба. Меня обстрѣляли въ моемъ же домѣ на балконѣ.

Большинство городскихъ жителей было въ паникѣ. Больше всего напуганъ былъ Начальникъ Губерніи. Его, какъ и всѣхъ дворянъ, проживавшихъ въ Самарѣ, я письменно пригласилъ присутствовать на молебнѣ въ Дворянскомъ Собраніи... Потомъ подтвердилъ приглашеніе по телефону. Началъ съ Засядко. Спрашиваю, не забылъ ли онъ мое приглашеніе? Получаю отвѣтъ, что ему невозможно пріѣхать — заваленъ работой. Я тогда ему ставлю на видъ, что выѣздъ въ Собраніе потребуетъ отъ него не болѣе часа времени, и что его появленіе именно въ переживаемую смуту не только желательно, но и необходимо. Привожу цѣлый рядъ доводовъ къ тому. Засядко колеблется; въ то время съ нимъ еще возможно было говорить и мнѣ на него .вліять. Недѣлю спустя, онъ очутился всецѣло во власти образовавшагося въ Самарѣ революціоннаго „Комитета общественной безопасности”. Я ему намекнулъ, что врядъ ли на „верхахъ” одобрятъ подобное отношеніе Начальника Губерніи къ приглашенію дворянскаго общества. Отвѣтъ послѣдовалъ нервный и односложный: „Постараюсь, Ваше Превосходительство!” Спрошенный далѣе по телефону Вице-Губернаторъ Кондоиди увѣдомилъ, что онъ не преминетъ пріѣхать. Надо отдать справедливость почтенному Владиміру Григорьевичу: во все время самарскихъ неурядицъ, онъ держалъ себя всегда' стойко, мужественно и съ полнымъ достоинствомъ. Съ другими дворянами я переговорилъ, убѣждая ихъ, именно въ переживаемое опасное время, быть безстрашными носителями своихъ шпагъ и мундировъ. За самарскаго Уѣзднаго Предводителя — графа А. Н. Толстого я не боялся и былъ увѣренъ, что онъ будетъ.

Въ концѣ концовъ, молебенъ сошелъ благополучно, при сравнительно большомъ количествѣ собравшихся дворянъ. Присутствовали также и Засядко съ Кондоиди, причемъ первый не молился, а все время оглядывался.

Послѣ отъѣзда начальствующихъ лицъ, я обратился къ дворянамъ съ краткимъ, но прочувствованнымъ словомъ, въ которомъ призывалъ ихъ не поддаваться паническимъ настроеніямъ, познакомилъ ихъ съ текстомъ только что изданнаго Манифеста и предложилъ имъ чаще собираться въ нашемъ Дворянскомъ Собраніи, съ цѣлью обсужденія создавг шагося положенія вещей и ради нашего объединенія. „Такое объединеніе, — сказалъ я, — укрѣпитъ наши силы и придастъ намъ всѣмъ подъемъ, столь необходимый для предстоящей жизни и дѣятельности — вѣдь на людяхъ и смерть красна!” Этимъ я закончилъ свое обращеніе къ дворянамъ, встрѣтившее съ ихъ стороны единодушное сочувствіе. Рѣшено было собраться на другой же день, т. е. 18-го октября.

Вѣсть о сказанныхъ мною въ Собраніи словахъ быстро распространилась среди городскихъ жителей, и на слѣдующій день въ залѣ Дворянскаго Собранія, наряду съ проживавшими въ Самарѣ дворянами, появилась многочисленная депутація отъ иносословныхъ гражданъ — землевладѣльцевъ, домовладѣльцевъ, торговцевъ и т. п. съ просьбой пріобщить и ихъ къ нашему объединенію. Переговоривши предварительно со своими дворянами, я отъ имени всѣхъ насъ, съ радостью протянулъ имъ руку, пригласивъ ихъ къ участію въ нашихъ собраніях. Ближайшимъ результатомъ этого объединенія получилось образованіе подъ крышей Самарскаго Дворянскага Дома особой партіи — т. н. „Партіи Порядка на началахъ Манифеста 17-го октября”.

Но прежде чѣмъ останавливаться подробнѣе на описаніи состава, программы и самой дѣятельности этой новообразовавшейся партіи, я постараюсь вспомнить чередовавшіяся въ Самарѣ событія, происходившія послѣ 18-го октября, придерживаясь, по возможности, хронологическаго ихъ порядка.

Наступили одинъ за другимъ дни соборнаго торжественнаго служенія: 19-го октября — по случаю объявленія манифеста 17-го октября; 20-го — годовщина кончины Императора Александра III, и 21-го — восшествіе на престолъ Государя Николая II-го. Надо сознаться, что посѣщать всѣ эти службы и появляться въ мундирномъ облаченіи въ соборѣ, совершенно пустовавшемъ, вслѣдствіе разраставшагося въ Самарѣ сильнѣйшаго террора, было въ достаточной степени непріятно.

Я, какъ и нѣкоторые другіе видные губернскіе чины, получалъ въ то время почти ежедневно подметныя письма съ предупрежденіемъ о готовящихся на меня покушеніяхъ. Со временемъ я сталъ привыкать къ этимъ анонимнымъ угрозамъ, но въ описываемые дни я не былъ еще въ этомъ отношеніи достаточно тренированъ...

Въ связи съ соборными службами вспоминается мнѣ одинъ эпизодъ, сильно встревожившій мою жену. Уѣхалъ я въ соборъ, а въ это время приходитъ въ нашъ домъ къ дѣтямъ учительница музыки. Очевидно не отдавая себѣ отчета, кому говоритъ, и не зная, можетъ быть, о моемъ присутствіи на молебствіи, она имѣла неосторожность сообщить женѣ, что по дошедшимъ до нея слухамъ въ соборѣ только что была брошена бомба, причинившая немало жертвъ... Къ счастью,, вскорѣ я вернулся домой живъ и невредимъ...

За церковными службами намъ съ почтеннымъ В. Г. Кондоиди много пришлось передумать и перечувствовать. 19-го числа, на объявленіи въ соборѣ манифеста 17-го октября, приходилось считаться съ его текстомъ и пріучать себя къ мысли объ ограниченіи самодержавной царской власти. Въ день 20-го октября — при молитвахъ за упокой души Императора Александра III, вспоминался мощный обликъ Императора — истаго, увѣреннаго въ себѣ Самодержца, а на другой день, 21-го октября — мы должны были возносить свои молитвы по поводу восшествія на Престолъ того Государя, который только что кореннымъ образомъ измѣнилъ основу самодержавнаго строя страны... Происходила невѣроятно мучительная, тяжелая ломка — если можно такъ выразиться — всего нашего „присяжнаго” нутра, т. е. всего того, на вѣрность чему мы всѣ. присягали при вступленіи нашемъ на царскую службу...

Межъ тѣмъ революціонныя событія въ Самарѣ развертывались все шире и сильнѣе. Забастовки разрастались подъ руководствомъ особаго комитета, гдѣ усиленно дѣйствовалъ одинъ изъ самарскихъ присяжныхъ повѣренныхъ — достаточно бездарный, но наглый и крикливый Глядковъ.

Городъ раскололся на два враждебныхъ лагеря — сторонники одного продолжали неистовствовать въ духѣ ложно понятыхъ „манифестныхъ свободъ”, сѣя вокругъ себя хулиганщину и анархію; другіе, въ противовѣсъ первымъ, ходили съ царскимъ портретомъ и пѣли „Боже Царя храни”, безпощадно избивая своихъ противниковъ и выкрикивая: „Да здравствуетъ Самодержавіе!,, Центромъ послѣдняго движенія служилъ т. н. „Троицкій” базаръ. Полицейская власть бездѣйствовала и куда-то безслѣдно исчезла.

Одновренно, якобы для возстановленія городского порядка, появляется и изо дня в день усиливается быстро сорганизовавшійся Самарскій Губернскій Комитетъ „Общественной безопасности”, въ составъ котораго вошли такія лица, какъ А. К. Клафтонъ, игравшій въ немъ главенствующую роль; нотаріусъ М. С. Афанасьевъ; рядъ мѣстныхъ присяжныхъ повѣренныхъ; кое-какіе господа изъ газетныхъ редакцій крайне лѣваго направленія (вродѣ „Волжскаго Слова”); вновь прибывшіе откуда-то революціонные гастролеры; представители другихъ, выросшихъ какъ грибы, революціонныхъ организацій и наконецъ, кое-кто изъ паникерствующихъ городскихъ „буржуевъ”, пожелавшихъ своимъ вступленіемъ въ означенный комитетъ перестраховаться отъ возможныхъ революціонныхъ эксцессовъ и неожиданностей... Изъ такихъ лицъ вспоминается мнѣ бывшій въ описываемую эпоху предсѣдателемъ Биржевого Комитета Александръ Григорьевичъ Курлинъ, молодой человѣкъ съ большими средствами, податливый и болѣзненно-нервный. Къ комитету пристроился и Н. Д. Батюшковъ.

Засѣданія комитета сводились къ опредѣленной программѣ, а именно — къ захвату въ полномъ объемѣ власти, въ согласованіи съ подобной же дѣятельностью однородныхъ комитетовъ въ другихъ губернскихъ центрахъ Россіи. Само собой разумѣется, что самарскій комитетъ общественной безопасности ничего не предпринималъ для подавленія происходившихъ въ городѣ безобразій по „съемкѣ” и закрытію присутственныхъ мѣстъ.

На площади передъ Окружнымъ Судомъ, откуда „сняли” всѣхъ служащихъ, образовался многочисленный митингъ съ возмутительными выкриками по адресу Царя и правительства. Одинъ субъектъ залѣзъ на бронзовый, во весь ростъ, памятникъ Императора Александра II, сѣлъ верхомъ на царскія плечи и билъ своими нечестивыми лапами по государеву лицу...

Что же дѣлаетъ въ это время губернаторъ? Онъ, очевидно, изъ подлаго чувства самосохраненія, начинаетъ подпадать подъ вліяніе нагло дѣйствовавшаго клафтоновскаго комитета. Онъ высылаетъ на площадь отрядъ оренбургскихъ казаковъ, но, очевидно, лишь для видимости, ибо даетъ опредѣленный приказъ — никакихъ насилій не чинить и не стрѣлять... И вотъ, на глазахъ высланныхъ и выстроившихся, честныхъ по своей присяжной службѣ казаковъ, наглецъ продолжалъ издѣваться надъ священнымъ для русскихъ людей обликомъ Царя-Освободителя; безнаказанно раздавалась площадная ругань, оскорблявшая то, что являлось святыней для вѣрноподданнаго русскаго человѣка.

Командовавшій казачьимъ отрядомъ подполковник П.И. Крененцовъ, честный службистъ, человѣкъ долга и присяги, не выдержалъ, увелъ своихъ казаковъ обратно въ казармы и пріѣхалъ ко мнѣ самъ не свой. „Не могу дольше терпѣть!” — съ отчаяніемъ жаловался мнѣ Кременцовъ, —да и мои казаки, вернувшись въ казармы, побросали на полъ свои винтовки, ”заявивъ, что незачѣмъ давать въ руки оружіе, если нелзьзя защищать Царя и Отечество... и они правы». Каково было мнѣ и имъ всѣмъ терпѣть, стоя на площади и видя происходившее передъ нами безобразіе! Нѣтъ! довольно намъ слушаться этого предателя Засядко! Я честный казакъ, и,—клянусь Вамъ — безъ всякихъ Засядокъ — впредь буду самъ со своими казаками расправляться со всей этой уличной сволочью... А Вы, Ваше Превосходительство, надѣюсь, меня поддержите и не оставите!” Весь обликъ Кременцова, одѣтаго въ казачью, синюю съ серебромъ, форму, дышалъ недюжинной энергіей и беззавѣтнымъ мужествомъ. Онъ это потомъ блестяще доказалъ.

По мѣрѣ того, какъ неистовства улицы усиливались, и нормальная жизнь въ городѣ все больше нарушалась, почти всѣ присутственныя правительственныя мѣста перестали функціонировать. Оставалась нетронутою только одна моя канцелярія... Вечеромъ 19-го того же „смутнаго” октября произошло памятное засѣданіе на дачѣ у губернатора, который, наконецъ, надумался устроить совѣщаніе начальниковъ всѣхъ губернскихъ вѣдомственныхъ отдѣльныхъ частей, чтобы обсудить злободневный вопросъ, какъ оградить присутственныя мѣста отъ насильственнаго закрытія ихъ уличными бандами, и какія принять мѣры къ скорѣйшему возстановленію нормальной дѣятельности.

Собралось человѣкъ пятнадцать въ небольшой пріемной комнатѣ губернаторскаго лѣтняго помѣщенія, окруженнаго со всѣхъ сторонъ вооруженной стражей, съ Критскимъ во главѣ. Блѣдный, съ темными зловѣщими синяками подъ воспаленными,, бѣгающими глазами, Засядко въ этотъ разъ проявилъ прямо-таки болѣзненную нервность. Пригласивъ всѣхъ приступить къ обсужденію предложенныхъ имъ вопросовъ, онъ усѣлся въ кресло, приставленное спинкой къ единственному окну, выходившему на театральную площадь и прикрытому глухими ставнями.

Я сразу увидалъ, что Засядко ничего опредѣленнаго предложить не собирается. Остальные же тоже отмалчивались. Тогда я выступилъ со своимъ предложеніемъ немедленно принять рѣшительныя мѣры противъ уличныхъ скопищъ, там, откуда они появляются, а именно около „Молоканскаго” сада. Тамъ революціонныя банды сговариваются, оттуда безпрепятственно расходятся по всему городу.

Не успѣлъ я свое заявленіе окончить, какъ сидѣвшій около губернатора, предсѣдатель Биржевого Комитета, истерично завопилъ: „Ага! Наумовъ-таки договорился до своего — онъ крови народной хочетъ!”

На это я спокойно, но внушительно замѣтилъ: „Довольно! здѣсь не комитетъ „вашей” безопасности, и не вмѣстно мнѣ слушать ваши митинговые выкрики”. Обращаясь затѣмъ къ губернатору, я заявилъ: „А васъ, ваше превосходительство, прошу, какъ предсѣдателя, оградить наше засѣданіе отъ подобныхъ истеричныхъ воплей. Я скажу лишь одно: лучше во-время пролить каплю крови, чѣмъ допустить со временемъ цѣлые потоки ея. Предупреждаю васъ всѣхъ, господа, что если мы не станемъ путемъ примѣненія огнестрѣльнаго оружія защищать себя и ввѣренныя намъ учрежденія отъ засилья революціонныхъ безчинствующихъ элементовъ, то, повѣрьте, они сами начнутъ въ насъ стрѣлять”...

Не успѣлъ я окончить, какъ за спиной губернатора раздались на площади одинъ за другимъ, два рѣзкихъ выстрѣла, Засядко шарахнулся со своего стула и опрометью бросился внутрь дома, Критскій выбѣжалъ на улицу, остальные всѣ тоже повскакали со своихъ мѣстъ и моментально куда-то скрылись. Въ мигъ никого въ пріемной не осталось, за исключеніемъ насъ троихъ — Кондоиди, Кременцова и меня. Переглянувшись другъ съ другомъ и осмотрѣвшись вокругъ себя, мы улыбнулись и всѣ трое прошли черезъ улицу ко мнѣ.

Оказалось, что проѣзжавшіе на извозчикѣ мимо губернаторской дачи пьяные мастеровые, замѣтивъ многочисленную вокругъ нея стражу, рѣшили, ради потѣхи, „покуражиться”. Ихъ выстрѣлы совпали съ моими предупрежденіями и заставили попрятаться все губернское начальство, съ принципаломъ во главѣ.

А Кременцовъ, покачивая сѣдоватой головой, приговаривалъ: „Ну, и публика! Ну, и начальство! Ну, и губернаторъ!” Черезъ день послѣ этого я узналъ о возмутительномъ случаѣ съ почтеннымъ В. Г. Кондоиди, которому подъ вліяніемъ всѣхъ пережитыхъ имъ событій, думъ и душевныхъ страданій, пришло въ голову набросать, исключительно для себя и своихъ ближайшихъ друзей, своего рода „исповѣдь”, въ связи съ появленіемъ конституціоннаго октябрьскаго манифеста, нарушившаго все, что онъ такъ свято чтилъ и чему присягалъ. Этой откровенной исповѣдью онъ хотѣлъ подѣлиться со своими интимными единомышленниками, и не стѣсняясь называлъ все своими именами. Въ ней можно было найти упрекъ правительству, не сумѣвшему сохранить въ цѣлости россійское самодержавіе; тамъ же указывалось и на зловредное вліяніе еврейскихъ элементовъ и т. д.

Кондоиди имѣлъ неосторожность поручить отпечатать свое произведеніе губернской типографіи, предварительно ознакомивъ съ его содержаніемъ губернатора. Засядко, прочтя, столь сочувственно отнесся ко всему изложенному, что обнялъ автора, похвалилъ и даже облобызалъ его... какъ потомъ оказалось, „іудинымъ” поцѣлуемъ.

И вотъ, въ Царскій день, 21 октября, во время вечерняго театральнаго представленія, изъ губернаторской ложи, въ отсутствіи ея хозяина, кѣмъ-то стали выбрасываться цѣлыя кипы отпечатанныхъ листовъ, за подписью „Вл. Кондоиди”, съ содержаніемъ всей его откровенной и интимной исповѣди. На другое утро такіе же листки были разбросаны по всему Троицкому базару.

Въ то же утро полицмейстеръ Критскій явился со срочнымъ докладомъ къ Засядкѣ, и предъявилъ ему экземпляръ вышеупомянутыхъ листковъ. Одновременно съ нимъ, къ тому же Засядкѣ явилась депутація отъ комитета общественной безопасности, въ лицѣ Клафтона, Афанасьева и Глядкова, съ жалобой на дѣйствія „черносотеннаго агитатора — Кондоиди”, съ требованіемъ немедленнаго удаленія его с должности самарскаго вице-губернатора. Упомянутая делегація предложила Засядкѣ срочно телеграфировать гр. Витте, грозя въ противномъ случаѣ самимъ приступить черезъ того же Витте къ ликвидаціи „вредной для общественной безопасности дѣятельности г. Кондоиди”.

Въ то же утро, нѣсколько позднѣе, ко мнѣ по телефону обращается, видимо сильно взволнованный, Кондоиди, съ убѣдительной просьбой пріѣхать кь нему для переговоровъ. Засядко тоже телефонируетъ мнѣ о всемъ случившемся. Я посовѣтовалъ ему немедленно вызвать къ себѣ Кондоиди для объясненій, высказавъ увѣренность, что все случившееся является ничѣмъ инымъ какъ преступной и возмутительной провокаціей. Къ сожалѣнію Засядко меня не послушалъ и, не переговоривъ съ Кондоиди, исполнилъ настойчивое требованіе комитета общественной безопасности: онъ телеграфировалъ въ Петербургъ Витте, изобразивъ поведеніе самарскаго вице-губернатора въ завѣдомо извращенномъ видѣ