Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

138

Я долженъ отмѣтить, что роль Предсѣдателя Совѣта Министровъ была не изъ легкихъ, въ силу самой его структуры. Дѣло въ томъ, что Министры назначались самимъ Государемъ и выбирались имъ изъ служилой чиновной и общественной среды, благодаря личному знакомству или по рекомендаціи лицъ, пользовавшихся особымъ довѣріемъ Его Величества. Предсѣдатель Совѣта при назначеніяхъ Министровъ почти никакой роли не игралъ. Сплошь и рядомъ случалось, что министры назначались даже вопреки представленіямъ и желаніямъ премьера. Лишь такія сильныя лица, какъ Витте и Столыпинъ, проводили въ составъ своего кабинета нѣкоторыхъ министровъ по своему усмотрѣнію. Въ результатѣ получалось, несомнѣнно, ненормальное положеніе для жизни и дѣятельности высшаго административнаго учрежденія въ Имперіи, коллегіальность котораго принимала нерѣдко несоотвѣтствовавшія этому понятію форму и направленіе.

Я не берусь судить объ обстановкѣ въ Совѣтѣ Министровъ при Витте или Столыпинѣ. Это были люди волевые, настойчиво проводившіе свою политику. То, что мнѣ пришлось видѣть и испытывать въ нашей министерской коллегіи при такихъ предсѣдателяхъ, какъ потерявшій вкусъ къ энергичной работѣ Горемыкинъ и послѣ него бездарный, пошлый распутинскій угодникъ Штюрмеръ, — представляло собой далеко не отрадную картину. Засѣдавшіе за общимъ присутственнымъ столомъ, расположеннымъ въ величественной боковой залѣ Маріинскаго Дворца, члены кабинета представляли собою группу лицъ, лишь механически соединенныхъ другъ съ другомъ, въ силу занимаемыхъ ими министерскихъ постовъ. Среди нихъ не было общности взглядовъ; ихъ не связывало единство заранѣе выработанной программы дѣйствій и, наконецъ, ихъ не объединяло авторитетное руководство сильнаго духомъ и творческимъ государственнымъ умомъ предсѣдателя, а ходъ коллегіальнаго управленія во многихъ случаяхъ зависѣлъ отъ воздѣйствія на Государя того или другого отдѣльнаго министра.

Кромѣ того, многое творилось помимо министерской коллегіи. Такія главы вѣдомствъ, какъ Поливановъ, Григоровичъ или Сазоновъ, дѣйствовали, почти исключительно считаясь лишь съ директивами, исходившими отъ Государя Императора. Нѣкоторые же ихъ коллеги, вродѣ Алексѣя Николаевича Хвостова, по свойству своего безцеремоннаго характера, дѣйствовали также „самодержавно”, сплошь и рядомъ игнорируя существованіе Совѣта Министровъ и злоупотребляя именемъ Его Величества.

Вся эта неналаженность учрежденія, въ которомъ мнѣ пришлось принимать участіе съ ноября 1915 по іюль 1916 года, и ненормальность котораго особенно сказалась при премьерствѣ печальной памяти Штюрмера, была мною, между прочимъ, совершенно откровенно обрисована и доложена самому Государю въ Могилевской Ставкѣ.

Въ первый разъ это произошло 15-го іюня 1916 года, когда Его Величество, позвавъ меня послѣ завтрака къ себѣ въ кабинетъ, предложилъ ознакомиться съ только что поданной ему генераломъ Алексѣевымъ запиской объ установленіи единой военной диктатуры надъ фронтомъ и тыломъ. Вторично я доложилъ объ этомъ 28-го того же іюня, когда я взялъ на себя смѣлость, подавая прошеніе объ увольненіи меня съ министерскаго поста, высказать Его Величеству рядъ совѣтовъ, какъ упорядочить высшее государственное управленіе. Въ обоихъ случаяхъ я проводилъ ту мысль, что, въ интересахъ дѣла, Государю слѣдовало бы поручать составленіе кабинета одному лиду, именно Предсѣдателю Совѣта Министровъ, который, со своей стороны, представлялъ бы на утвержденіе Его Величества списокъ лицъ, намѣченныхъ имъ на министерскіе посты. Этимъ, по моему мнѣнію, достигалось бы больше единомыслія между членами Совѣта, и для Государя это было бы облегченіемъ. Ему оставалось бы только найти лицо, достойное отвѣтственнаго поста Предсѣдателя Совѣта Министровъ. Положеніе послѣдняго должно было бы нѣсколько осложниться, но зато онъ могъ успѣшнѣе руководить ввѣренной ему коллегіей.

139

Остановлюсь нѣсколько на характеристикѣ тѣхъ г.г. Министровъ, которыхъ я засталъ при вступленіи моемъ въ ихъ среду.¹

Военный Министръ, членъ Государственнаго Совѣта А. А. Поливановъ, несмотря на свой шестидесятилѣтній возрастъ, проявлялъ кипучую энергію и живую заинтересованность въ подвѣдомственномъ ему дѣлѣ. Окончившій двѣ военныя академіи и прошедшій серьезный служебный стажъ въ качествѣ Начальника Главнаго Штаба и помощника Военнаго Министра, Алексѣй Андреевичъ отличался не только профессіональной, но и всесторонней образованностью, обладая при этомъ выдающейся работоспособностью. Человѣкъ остраго природнаго ума, Поливановъ быстро завоевалъ горячія симпатіи высшихъ служилыхъ круговъ столицы и среди членовъ обѣихъ законодательныхъ палатъ. Его появленія на думской трибунѣ отмѣчались шумнымъ успѣхомъ. Его доклады въ комиссіяхъ Таврическаго Дворца выслушивались съ неослабнымъ вниманіемъ. За нѣсколько лѣтъ сотрудничества съ народными представителями Алексѣй Андреевичъ близко сошелся съ нѣкоторыми изъ наиболѣе дѣятельныхъ членовъ Государственной Думы, участвовавшихъ въ спеціальныхъ комиссіяхъ по государственной оборонѣ.

Тамъ же установилась у генерала Поливанова тѣсная дѣловая дружба съ Александромъ Ивановичемъ Гучковымъ, состоявшимъ продолжительное время главнымъ руководителемъ думскихъ работъ по разсмотрѣнію военныхъ вопросовъ. Дружба эта привела къ двумъ результатамъ: съ одной стороны, она отняла отъ генерала Поливанова симпатій Государя, лично не расположеннаго къ Гучкову, съ другой, впослѣдствіи вовлекла Алексѣя Андреевича въ совмѣстную революціонную работу съ Гучковымъ, оказавшимся Военнымъ Министромъ Временнаго Правительства 1917 года. Работа эта завершилась полнѣйшей дезорганизаціей военной дисциплины и катастрофическимъ разложеніемъ всей, еще недавно славной, Императорской арміи.

Вспоминаю, какъ, въ началѣ марта 1917 года, Алексѣй Андреевичъ, въ стѣнахъ Маріинскаго Дворца, на мой вопросъ — правда ли, что онъ согласился, совмѣстно съ Гучковымъ, принять участіе въ переработкѣ на революціонныхъ началахъ воинскаго устава, генералъ Поливановъ, судорожно передернувшись, скороговоркой отвѣтилъ: — Что жъ подѣлаешь?! Надо дѣйствовать въ духѣ времени!.

Слова эти мнѣ впослѣдствіи припомнились, когда я, очутившись съ милліономъ мнѣ подобныхъ, въ зарубежномъ бѣженствѣ, услыхалъ, что бывшій мой коллега по Совѣту Министровъ, генералъ Поливановъ, послѣ большевистскаго переворота, пошелъ на службу къ Ленину, и при заключеніи мирнаго договора между большевиками и поляками, былъ экспертомъ по военнымъ вопросамъ со сторны совѣтскаго правительства.

Вскорѣ послѣ этого, Алексѣй Андреевичъ скончался. Разсказываютъ, что передъ смертью онъ завѣщалъ положить себя въ гробъ въ генеральскомъ мундирѣ, со всѣми пожалованными ему Государемъ отличіями.

Въ результатѣ сильной контузіи, лицо Алексѣя Андреевича было свернуто нѣсколько на бокъ, его часто всего передергивало, но въ дѣловыхъ выступленіяхъ и частныхъ бесѣдахъ его умѣніе заинтересовывать слушателей содержательностью мыслей и ихъ изложеніемъ заставляло забывать эти физическіе недостатки.

У него нерѣдко происходили тренія съ высшими сферами, которыя завершились въ 1916 году его отставкой. Послѣ этого, Поливановъ былъ настроенъ чрезвычайно оппозиціонно къ личности Государя, что, надо думать, и натолкнуло его на еще большую близость съ Гучковымъ. Оправдывать дѣятельность Поливанова при Временномъ Правительствѣ, а тѣмъ болѣе — при большевистскомъ, я, конечно, отказываюсь. На посту Морского Министра я засталъ генералъ-адъютанта, члена Государственнаго Совѣта, адмирала Ивана Константиновича Григоровича, о которомъ я подробно говорилъ въ предшествующей части моихъ воспоминаній.

Высокаго роста, представительный, съ красивымъ, умнымъ и энергичнымъ лицомъ, обрамленнымъ сѣдоватой бородкой, Иванъ Константиновичъ имѣлъ за собой серьезный боевой стажъ съ Портъ-Артурской осадой включительно. Онъ превосходно зналъ морское дѣло и пользовался широкой популярностью и всеобщими симпатіями. Въ противоположность Поливанову, къ Григоровичу въ Царскомъ относились неизмѣнно не только благожелательно, но и съ явной любовью. Съ 1912 года и до дня февральскаго революціоннаго переворота 1917 года, Григоровичъ безпрерывно стоялъ во главѣ ввѣреннаго ему вѣдомства, оказавшись, такимъ образомъ, послѣднимъ Морскимъ Министромъ Имперіи.

Послѣ нашихъ „Царицынскихъ” перипетій, судьба снова свела насъ съ Иваномъ Константиновичемъ, усадивъ вмѣстѣ за общій присутственный министерскій столъ. Съ момента выхода моего изъ Верховной Слѣдственной Комиссіи и назначенія меня министром, Григоровичъ относился ко мнѣ подчеркнуто любезно, чего нельзя было сказать про его отношенія къ нѣкоторымъ другимъ моимъ коллегамъ, хотя бы къ А. Ф. Трепову или князю В. Н. Шаховскому, съ которыми на служебно-дѣловой почвѣ у нервнаго и вспыльчиваго адмирала нерѣдко происходили жестокія схватки....

Въ ноябрѣ 1915 года Министромъ Иностранныхъ Дѣлъ былъ Сазоновъ.

Это былъ дипломатъ строго выдержанный, былой Европейской школы. Воспитанникъ привилегированнаго учебнаго заведенія — Императорскаго Александровскаго лицея, проведшій всю послѣдующую свою жизнь и службу сначала въ Петербургѣ, въ Министерствѣ Иностранныхъ Дѣлъ, а затѣмъ въ заграничныхъ посольствахъ, Сазоновъ, силою вещей, лишенъ былъ возможности узнать подлинную жизнь своей обширной родины. Тѣмъ не менѣе, онъ крѣпко и искренно любилъ Россію.

Для внѣшняго представительства, для русскаго престижа и сношеній съ иностранными державами такого ограниченнаго отечествовѣдѣнія для Министра Иностранныхъ Дѣлъ, можетъ быть, было и достаточно; но Сазоновъ, привлеченный на этотъ отвѣтственный и видный постъ своимъ своякомъ Столыпинымъ, первое время, вѣроятно, пользовался его авторитетными совѣтами. Въ итогѣ долголѣтняго пребыванія въ нашемъ Лондонскомъ посольствѣ, Сазоновъ превратился въ убѣжденнаго англофила. Это не осталось безъ слѣда на его послѣдующей дипломатической дѣятельности, особенно въ бытность его Министромъ.

Въ памятные іюльскіе дни 1914 года, на долю Сергѣя Дмитріевича выпала исключительно отвѣтственная роль невольнаго и фатальнаго арбитра между двумя суверенами — взбалмошнымъ и задорнымъ Германскимъ Императоромъ И мягкимъ, мирнымъ, обычно колеблющимся нашимъ Царемъ.

Въ концѣ концовъ, страшная война разразилась. Послѣдствія ея оказались неисчислимы. О ней написаны цѣлые тома изслѣдованій и мемуаровъ. Сергѣй Дмитріевичъ Сазоновъ успѣлъ, къ счастью, незадолго до безвременной своей кончины, закончить свой нелегкій и всѣми ожидавшійся трудъ.

Германія до сихъ поръ упорно отрицаетъ, что она начала кровавую бойню 1914-1918 г.г. Сазоновъ, въ своихъ запискахъ, считаетъ Германію зачинщицей войны. Но и по его адресу стала раздаваться рѣзкая критика, и притомъ не только изъ нѣмецкаго лагеря... Пройдутъ года, улягутся страсти, изгладятся послѣдствія великихъ военныхъ потрясеній. Быть можетъ, когда-нибудь и обнаружится настоящая правда. А пока надо сказать, что Сергѣй Дмитріевичъ, будучи искреннимъ патріотомъ и честнымъ человѣкомъ, дѣйствовалъ въ предѣлахъ возможнаго такъ, какъ ему подсказывала его вѣрноподданническая совѣсть.

Довѣрчивое отношеніе къ нему высшихъ дипломатическихъ представителей союзныхъ державъ, т. н. „Антанты”, нынѣ всѣмъ хорошо извѣстно, и объ этомъ распространяться мнѣ нечего, отмѣчу лишь, что и въ отечественной средѣ, особенно въ думскихъ кругахъ, Сергѣй Дмитріевичъ завоевалъ себѣ прочныя симпатіи, горячо проявлявшіяся при его появленіи на трибунѣ Таврическаго Дворца.

Сазоновъ, какъ дѣлали это и другіе Министры Иностранныхъ Дѣлъ, руководилъ иностранной политикой, придерживаясь, главнымъ образомъ, непосредственныхъ указаній самого Государя. Но бывало, что въ его портфелѣ накапливалось немало дѣлъ, по существу подлежавшихъ коллегіальному обсужденію Совѣта Министровъ. Здѣсь Сергѣй Дмитріевичъ, какъ, впрочемъ, и многіе изъ его коллегъ, своимъ поведеніемъ подтверждалъ мое мнѣніе о „неналаженности” Совѣта Министровъ. Бывали случаи, когда Сазоновъ, не сносясь съ другими заинтересованными вѣдомствами, сговаривался единолично съ представителями иностранныхъ державъ, и Совѣтъ Министровъ узнавалъ лишь постфактумъ о дѣйствіяхъ Министра Иностранныхъ Дѣлъ. Переговоры о доставкѣ шведской стали для Румыніи, о снабженіи той же страны автомобильными принадлежностями, главнымъ образомъ, шинами и лошадьми, скупаемыми по вздутымъ цѣнамъ на россійскихъ ярмаркахъ — все это велось Министерствомъ Иностранныхъ Дѣлъ, помимо и безъ вѣдома другихъ Министерствъ.

Въ сношеніяхъ же со мною, какъ Предсѣдателемъ Особаго Продовольственнаго Совѣщанія, Сазоновъ допустилъ слѣдующій памятный для меня промахъ, въ которомъ, впрочем, онъ впоследствии искренне раскаивался. В первой половине апреля 1916 года, незадолго до открытия Волжской навигации, я был у Государя с докладом, по окончании которого Его Величество задал мне вдруг ошеломившій меня вопросъ:

— Почему вами до сихъ лоръ не доставлены обѣщанныя партіи пшеницы въ Англію и Францію? Бывшій только что передъ вами съ докладомъ Министръ Иностранныхъ Дѣдъ, — продолжалъ Государь, — довелъ до моего свѣдѣнія, что ввиду неисполненія русскимъ правительствомъ этихъ заказовъ, послы французскій и англійскій обращались къ нему, Сазонову, съ запросомъ и ожидаютъ скорѣйшаго отвѣта...

— Ваше Величество, — отвѣтилъ я не безъ смущенія, — долженъ сознаться, что объ этихъ заказахъ я слышу впервые. Мнѣ лично Министръ Сазоновъ никогда о какихъ-либо иностранныхъ продовольственныхъ заказахъ не говорилъ... Разрѣшите справиться и немедленно Вамъ послѣ этого доложить.

Вернувшись къ себѣ въ Министерство, я въ срочномъ порядкѣ сталъ наводить справки, но въ результатѣ оказалось, что ни о какихъ заказахъ для Франціи и Англіи въ подвѣдомственныхъ мнѣ учрежденіяхъ вопроса не поднималось. Я снесся лично съ Сазоновымъ и былъ немало изумленъ и изрядно раздосадованъ, узнавъ отъ него, что еще въ январѣ 1916 года къ нему обратились Бьюкененъ и Палеологъ съ просьбой уступить имъ партію русской пшеницы. Въ министерскомъ кабинетѣ Сазонова они втроемъ между собой условились, что въ Англію будетъ доставлено 15 милліоновъ пудовъ пшеницы, а во Францію — 25 милліоновъ.

Надо полагать, что этотъ хозяйственный сговоръ трехъ дипломатовъ такъ и почилъ въ стѣнахъ министерскаго зданія, что у Пѣвческаго моста...

— Отчего же вы, Сергѣй Дмитріевичъ, мнѣ тотчасъ объ этомъ не сообщили? — воскликнулъ я — вѣдь вы должны же были знать, что распредѣленіе продовольственныхъ запасовъ Имперіи лежитъ на моей отвѣтственности!..

Бѣдный Сазоновъ видимо былъ очень сконфуженъ и, сознавъ допущенную имъ и его вѣдомствомъ оплошность, обратился ко мнѣ съ горячей просьбой скорѣйшимъ образомъ выручить его изъ создавшагося передъ союзными державами непріятнаго положенія. Конечно, я пошелъ ему навстрѣчу, но полностью удовлетворить ходатайства союзниковъ все жъ было невозможно, такъ какъ всѣ хлѣбные и зерновые запасы были строго и точно распредѣлены для отечественнаго потребленія.

Въ концѣ концовъ, пришлось для этой цѣли использовать весенній волжскій транспортъ, направленный по Маріинской системѣ въ Петроградъ и Финляндію, и отъ него урвать партію пшеницы въ 15 милліоновъ пудовъ. Я распорядился переслать ее воднымъ же путемъ въ Архангельскій портъ для дальнѣйшаго слѣдованія въ Англію и Францію. Вся эта партія, по соглашенію съ союзниками, была уступлена Франціи. Такъ, болѣе или менѣе благополучно завершился возникшій между мной и Сазоновымъ печальной памяти инцидентъ, въ свое время причинившій намъ обоимъ немало непріятностей, но нисколько не повліявшій на наши добрыя отношенія, которыя поддерживались, главнымъ образомъ, общностью нашихъ взглядовъ на тѣ или другіе государственные вопросы, обсуждаемые въ Совѣтѣ Министровъ.

Такіе случаи я считаю прежде всего слѣдствіемъ общей „неналаженности” Совѣта Министровъ. У его сочленовъ не было сознанія необходимости согласованно дѣйствовать въ интересахъ общаго государственнаго блага.

Бѣда была въ томъ, что большинство Министровъ имѣло только чисто бюрократическій стажъ. Мало кто изъ нихъ проходилъ черезъ службу на мѣстахъ, въ рядахъ сословныхъ, земскихъ или городскихъ должностныхъ лицъ. Межъ тѣмъ — общественная работа, помимо того, что она давала возможность знакомиться съ подлинной Россіей, обычно закладывала прочные и глубокіе корни навыка къ дѣловой солидарности.

Разразившаяся революція 1917 года Сергѣя Дмитріевича, какъ и многихъ насъ, оторвала отъ родныхъ насиженныхъ мѣстъ и отъ обычныхъ занятій. Послѣдніе годы своей жизни Сергѣй Дмитріевичъ прожилъ въ Ниццѣ, гдѣ скоропостижно скончался 11/25 декабря 1927 года. Похороненъ онъ на Ниццкомъ русскомъ кладбищѣ „Кокадъ”, невдалекѣ отъ могилки незабвенной нашей дочери Маріи. Его вдова, Анна Борисовна, передала мнѣ его фотографію съ надписью: „Покойный мой мужъ, послѣ посѣщенія виллы Волга”,² писалъ мнѣ изъ Ниццы: Побольше бы такихъ людей, какъ Александръ Николаевичъ Наумовъ — не погибла бы наша родина. А. С. Февраль 1928 г. Версаль”.

Спасибо покойному Сергѣю Дмитріевичу за добрыя слова, и да пребудетъ среди всѣхъ насъ о немъ свѣтлая память на вѣчныя времена.

Во главѣ Министерства Внутреннихъ Дѣлъ стоялъ камергеръ Высочайшаго Двора Алексѣй Николаевичъ Хвостовъ. Послѣ ряда скандальныхъ разоблаченій, въ чемъ особенно усердствовалъ его же ближайшій помощникъ Бѣлецкій, Хвостову пришлось передать бразды правленія его „достойному” замѣстителю г-ну Штюрмеру.

Несмотря на свои чрезмѣрно объемистыя тѣлеса, уподоблявшія ихъ носителя надутому баллону, Хвостовъ отличался необычайной подвижностью, хлопотливостью и своеобразной энергіей, побуждавшей его всюду — даже туда, куда вовсе не слѣдовало, совать свой остренькій носикъ, еле видный на его жирной, краснощекой, бритой физіономіи.

Хвостовъ отъ природы не былъ обиженъ умомъ, иначе не могъ бы онъ въ молодые годы выдвинуться, стать губернаторомъ, затѣмъ попасть въ составъ депутатовъ Государственной Думы и занять тамъ видное положеніе лидера фракціи правыхъ. Но умъ Хвостова не былъ творческимъ и спокойнымъ руководителемъ мыслительныхъ способностей, а проявлялся въ изворотливости, неразборчиво направленной на удовлетвореніе честолюбивыхъ его стремленій. Хвостовъ былъ самый безцеремонный и безпокойный членъ Совѣта Министровъ. Онъ причинялъ въ нашей коллегіи не мало совершенно неожиданныхъ осложненій и бурныхъ сценъ. Хвостовъ то, вдругъ, на засѣданіяхъ сообщалъ о своемъ рѣшеніи приступить къ обревизованію транспорта, то хотѣлъ прибрать къ рукамъ все дѣло продовольственнаго снабженія Имперіи. Всѣ свои порывы забираться въ область постороннихъ ему вѣдомствъ онъ обычно обосновывалъ яко бы „соизволеніями Его Величества”. Конечно, несмотря на всю хлесткость его поведенія и на безпрестанныя ссылки на авторитетъ Царя, Хвостову не удавалось сбить съ позиціи затронутыя его непрошеннымъ вмѣшательствомъ вѣдомства, — ни Треповъ, съ его транспортомъ, ни я, съ моимъ продовольствіемъ, такого произвольнаго вторженія Министра Внутреннихъ Дѣлъ въ наши дѣла не допускали, но разговоровъ и шума вокругъ всего этого было немало.

Надо вообще сказать, что, ради достиженія своихъ цѣлей, Хвостовъ ни передъ чѣмъ не останавливался. Ему ничего не стоило наговаривать Государю своимъ вкрадчивымъ торопливымъ говоркомъ кучу всяческихъ совѣтовъ и собственныхъ измышленій, и въ то же время спускаться на дно столицы, шопоткомъ интимно бесѣдовать и сговариваться съ темными проходимцами, способными на авантюры самаго компрометирующаго свойства. На этомъ пути Хвостовъ, несмотря на всю свою природную изворотливость, въ концѣ-концовъ, на смерть расшибся. Исторія съ Ржевскимъ и іеромонахомъ Иліодоромъ положила предѣлъ беззастѣнчивой, дѣятельности этого Министра. Мученическій конецъ жизни Алексѣя Николаевича многое искупилъ въ его прошломъ: послѣ февральскаго переворота онъ былъ посаженъ въ крѣпость, а смѣнившая Временное Правительство большевистская власть его разстрѣляла.

Совершенно инымъ по внѣшности, такъ же, какъ и по внутреннимъ свойствамъ, являлся родной дядя Алексѣя Николаевича Хвостова — сенаторъ Александръ Алексѣевичъ Хвостовъ, занимавшій въ мое время постъ Министра Юстиціи. Средняго роста, худощавый, со смуглымъ пріятнымъ лицомъ, на которомъ особенно выдѣлялись большіе, красивые, каріе, прямо и честно смотрѣвшіе глаза, Александръ Алексѣевичъ былъ кристально чистымъ и благороднѣйшимъ человѣкомъ и пользовался всеобщей любовью и уважениемъ. Скромный и спокойно разсудительный, хотя и мало разговорчивый, Александръ Алексѣевичъ являлся достойнѣйшимъ хранителемъ правосудія и безупречнымъ замѣстителемъ „царскаго ока”. Его всегда до крайности тяготило все то, что говорилось про министерскую дѣятельность его племянника, о которой и самъ онъ отзывался неодобрительно.

По натурѣ прямой и честный, Хвостовъ, какъ Министръ Юстиціи, мучился, когда распутинскіе круги подняли всѣхъ, чтобы во что бы то ни стало освободить изъ подъ тюремнаго ареста бывшаго Военнаго Министра В. А. Сухомлинова. Хвостовъ всѣми силами боролся противъ этихъ вліяній, но въ концѣ концовъ, не выдержалъ и ушелъ — сначала перемѣнилъ свое вѣдомство на Министерство Внутреннихъ Дѣлъ, а затѣмъ, черезъ короткій промежутокъ времени, въ сентябрѣ 1916 года, окончательно ушелъ со службы. Незадолго до моего увольненія, Александръ Алексѣевичъ, еще будучи Министромъ Юстиціи, сообщилъ мнѣ съ огорченіемъ, что Сухомлинову тюремное заключеніе, вѣроятно, скоро будетъ замѣнено домашнимъ арестомъ.

— Думаю я это потому, — добавилъ Хвостовъ, — что, по свѣдѣніямъ полиціи, у распутнаго старца стала по ночамъ появляться супруга Сухомлинова...

Пророчество его оправдалось, но уже послѣ его ухода изъ судебнаго вѣдомства.

Александръ Алексѣевичъ страстно любилъ родину, свою Орловскую губернію, свой Елецкій уѣздъ. Видимо, эта любовь одержала верхъ даже тогда, когда большевистская лавина стала затоплять и его родныя мѣста. Несмотря ни на что, Хвостовъ остался у себя дома, никуда не бѣжалъ и отдался на произволъ судьбы. По доходившимъ до меня слухамъ, какимъ-то чудомъ большевики его не тронули, оставили въ живыхъ. Надолго ли?!

Во главѣ Финансоваго Вѣдомства былъ Петръ Львовичъ Баркъ, вскорѣ назначенный членомъ Государственнаго Совѣта и остававшійся на министерскомъ посту до февральскаго переворота 1917 года.

Онъ еще раньше прошелъ основательную практическую школу въ частныхъ банковскихъ, фондово-биржевыхъ и желѣзнодорожныхъ учрежденіяхъ и былъ всесторонне подготовленъ для завѣдыванія финансово-денежнымъ хозяйствомъ Россійской Имперіи. На его долю въ періодъ 1914-1917 г.г. выпала тяжкая задача находить источники для покрытія неисчислимыхъ и неудержимо разраставшихся колоссальныхъ расходовъ, связанныхъ съ обороной и нуждами военнаго времени. На одномъ изъ засѣданій Совѣта Министровъ, когда Военно-Морское вѣдомство предъявило къ Министерству Финансовъ еще новое требованіе необычно крупной даже и для того времени суммы, сидѣвшій рядомъ со мною Баркъ, при всей своей сдержанности, не могъ скрыть охватившаго его волненія. Онъ сталъ горячо доказывать всю непосильную для государственнаго фиска тяжесть подобнаго требованія. Но представители государственной обороны были неумолимы, и Барку пришлось, въ концѣ концовъ, подчиниться. Повернувшись ко мнѣ, раскраснѣвшійся отъ тревожныхъ переживаній Петръ Львовичъ своимъ нѣсколько гортаннымъ голосомъ бросилъ мнѣ памятную фразу: — Ну, какъ при такихъ обстоятельствахъ не сказать — apres nous le deluge?:

„Deluge” этотъ дѣйствительно, хлынулъ и затопилъ Россію, смывъ съ ея поверхности многое, въ томъ числѣ и насъ всѣхъ. Немало „бывшихъ” людей въ этомъ стихійномъ мутномъ потокѣ погибло, нѣкоторыя лица, правда, весьма немногія, сумѣли всплыть, выбраться на берегъ, хотя и на чужой, сумѣли быстро оправиться, окрѣпнуть и почти цѣликомъ возстановить свое прежнее личное благополучіе. Къ этой категоріи „счастливыхъ” бѣженцевъ надо причислить и бывшаго Министра Барка. Благодаря установившимся въ былое время финансово-банковскимъ связямъ, личнымъ способностямъ и практическому складу своего житейски-мудраго ума, онъ сумѣлъ такъ поставить себя въ Лондонскихъ высшихъ дѣловыхъ сферахъ, что въ нѣсколько лѣтъ сталъ главнымъ директоромъ распорядителемъ въ одномъ из крупнѣйших банков на „Ломбардъ-Стритъ”, получалъ солидное содержаніе и имѣлъ честь быть принятымъ англійскимъ королемъ, который далъ ему титулъ.

Въ памяти всплываютъ двѣ наиболѣе характерныя встрѣчи мои съ Баркомъ, происшедшія послѣ революціонныхъ событій 1917 года, — первая произошла во второй половинѣ 1918 года въ Крыму, въ Ялтѣ, когда мы съ нимъ дружески бесѣдовали за завтракомъ въ гостиницѣ „Россія”.

Несмотря на всѣ ужасы пережитаго, Петръ Львовичъ казался по-прежнему ровно-спокойнымъ человѣкомъ, не терявшимъ, видимо, надежды на лучшее будущее и на собственныя, свои сиды. Межъ тѣмъ, положеніе его было тогда не изъ легкихъ — Баркъ лишился всего и сильно бѣдствовалъ.

Когда зашла у насъ рѣчь, какого къ завтраку спросить вина, Петръ Львовичъ, привѣтливо улыбнувшись, промолвилъ;.

— Для меня никакого! Бывшій министръ финансовъ долженъ сознаться, что у него нѣтъ лишнихъ денегъ даже на бутылку вина!

Вскорѣ Крымъ пришлось всѣмъ намъ покинуть. Проживая позже со своей семьей въ Ниццѣ, я вынужденъ бывалъ по дѣламъ ежегодно наѣзжать въ маѣ мѣсяцѣ въ Лондонъ, и почти каждый разъ видѣлся тамъ съ Баркомъ. Опишу послѣднюю нашу съ нимъ встрѣчу въ 1928 году, ровно черезъ десять лѣтъ послѣ ялтинскаго завтрака. Дежурный курьеръ доложилъ обо мнѣ. Послѣ нѣкотораго ожиданія въ банковской роскошной пріемной, я былъ впущенъ въ большой свѣтлый кабинетъ, великолѣпно отдѣланный въ строго-англійскомъ стилѣ краснымъ деревомъ и уставленный массивной кожаной мебелью. Все кругомъ было чисто, тихо, богато и величественно. Изъ-за солиднаго письменнаго стола поднялся ко мнѣ навстрѣчу элегантно, какъ только въ Лондонѣ это умѣютъ, одѣтый, по-прежнему свѣжій, розовый, слегка посѣдѣвшій, по-прежнему привѣтливый Петръ Львовичъ, который тепло меня обнялъ, усадилъ рядомъ съ собой въ удобное кресло и сталъ дѣлиться своими лондонскими впечатлѣніями, ясно говорившими объ исключительномъ успѣхѣ на службѣ и въ жизни. Передо мной сидѣлъ человѣкъ, сумѣвшій возстановить почти полностью условія своей былой профессіональной дѣятельности, матеріальную обезпеченность и видное положеніе въ обществѣ.

На посту Министра Путей Сообщенія я засталъ члена Государственнаго Совѣта, сенатора егермейстера Высочайшаго Двора Александра Ѳедоровича Трепова, впослѣдствіи, съ половины ноября по конецъ декабря 1916 года, состоявшаго Предсѣдателемъ Совѣта Министровъ.

Треповъ былъ однимъ изъ наиболѣе темпераментныхъ и говорливыхъ членовъ Совѣта Министровъ. Онъ всегда принималъ самое горячее участіе въ обсужденіи многочисленныхъ дѣлъ, поступавшихъ отъ различныхъ вѣдомствъ. Александръ Ѳедоровичъ имѣлъ обыкновеніе высказываться обстоятельно, въ непререкаемо-авторитетномъ тонѣ.

Треповъ, несомнѣнно, былъ человѣкомъ умнымъ, но умъ его зачастую принималъ, если можно такъ выразиться, безпокойное направленіе, подъ воздѣйствіемъ тѣхъ или другихъ побужденій, какъ меня увѣряли и какъ мнѣ самому потомъ казалось, больше личнаго, характера. Съ самаго начала моего съ нимъ знакомства и дѣлового сотрудничества я убѣдился въ рѣзкомъ непостоянствѣ взглядовъ Трепова — свойствѣ совершенно недопустимомъ при веденіи какого бы то ни было общаго дѣла, тѣмъ болѣе государственнаго.

Вспоминается мнѣ поѣздка моя съ Треповымъ въ началѣ января 1916 года въ Царскую Ставку въ Могилевъ. На обратномъ пути въ Петроградъ, послѣ ряда засѣданій и совѣщаній съ представителями фронтовъ по поводу упорядоченія транспортнаго и продовольственнаго дѣла, мы съ Треповымъ до поздняго часа обсуждали и, въ концѣ концовъ, намѣтили опредѣленный общій планъ дѣйствій, который каждый изъ пасъ долженъ былъ безъ замедленія проводить въ жизнь.

Каково же было мое удивленіе, когда на слѣдующее утро, за нѣсколько часовъ до столицы, мой секретарь, которому я сталъ диктовать мои распоряженія, въ полномъ соотвѣтствіи съ наканунѣ выработанным съ Треповымъ планомъ, мнѣ, вдругъ, сообщаетъ, что онъ только что видѣлся съ состоявшимъ при Министрѣ Путей Сообщенія чиновникомъ, получившимъ отъ своего начальника совершенно иныя директивы. Я поспѣшилъ къ Трепову, который ѣхалъ въ сосѣднемъ вагонѣ, и къ немалому моему изумленію услыхалъ отъ Александра Ѳедоровича, что онъ „за ночь передумалъ” и рѣшилъ дѣйствовать вопреки нашему сговору.

Вспоминая исключительно трудное мое положенія руководителя всѣмъ продовольственнымъ дѣломъ въ Имперіи, находившимся въ тѣсной зависимости отъ общаго состоянія транспорта и заранѣе вырабатываемыхъ маршрутныхъ расписаній поѣздовъ, я долженъ признаться, что избѣгалъ непостояннаго Трепова и старался непосредственно сноситься съ его ближайшимъ помощникомъ. Выдающійся знатокъ желѣзнодорожнаго дѣла, товарищъ министра Эдуардъ Брониславовичъ Кригеръ-Войновский былъ человѣкъ точный, исполнительный, на него можно было всецѣло положиться. Именно благодаря ему, моя продовольственная организація, несмотря на всѣ затрудненія, функціонировала болѣе или менѣе нормально.

Все же надо отдать справедливость Трепову. Благодаря своему волевому характеру, способности быстро оріентироваться и удачному подбору своихъ ближайшихъ помощниковъ, онъ, при содѣйствіи ихъ, велъ свое нелегкое дѣло съ настойчивостью и энергіей, добиваясь сравнительно благопріятныхъ результатовъ. Существовавшее при немъ разстройство транспорта нельзя было цѣликомъ относить на счетъ дефектовъ его управленія Министерствомъ Путей Сообщенія. Разстройство это являлось однимъ изъ послѣдствій войны, принявшей непредвидѣнно гигантскіе размѣры.

Александръ Ѳедоровичъ не любилъ сдаваться передъ наплывомъ трудныхъ обстоятельствъ, продолжая вести свое дѣло. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ проявлялъ недюжинныя способности дальновиднаго политика по части привлеченія на свою сторону симпатій нужныхъ для его популярности и устойчивости его служебнаго положенія людей. Въ этомъ отношеніи, внесенный имъ въ Государственную Думу смѣлый и грандіозный законопроектъ объ осуществленіи т. н. большой желѣзнодорожной программы сослужилъ Трепову немалую службу. Своими, хотя и отдаленными, но заманчивыми, перспективами, онъ заставилъ г.г. депутатов на время забыть о пресловутомъ наличномъ транспортномъ расстройствѣ.

Эту большую программу, какъ и многое въ своемъ вѣдомствѣ, Треповъ началъ проводить не съ предварительнаго коллегіальнаго обсужденія въ Совѣтѣ Министровъ, а путемъ единоличнаго доклада Государю, соизволившему планъ его одобрить. Послѣ этого Министръ Путей Сообщенія довелъ свой многообѣщающій для отечественнаго, благоденствія проектъ до свѣдѣнія Совѣта Министровъ и тогда же поспѣшилъ внести на разсмотреніе думскихъ комиссій. Реклама получилась безусловно внушительная!

Помню, какъ вся эта несвоевременная въ военное время и чудовищная по своимъ размѣрамъ и денежнымъ затратамъ, затѣя Министра Путей Сообщенія, совершенно неожиданно свалилась на головы его коллегъ, въ частности, Министра Земледѣлія, мнѣніе котораго при опредѣленіи направленія намѣченныхъ путей запрошено не было. Узнавъ про треповскій проектъ, я счелъ своимъ долгомъ тотчасъ же приступить къ выработкѣ желательнаго для нашего вѣдомства плана новыхъ желѣзнодорожныхъ путей, для обслуживанія плодородныхъ районовъ Россійской Имперіи. Спѣшно составленный проектъ Министерства Земледѣлія былъ немедленно мною доложенъ Государю и Совѣту Министровъ, а также внесенъ въ думскія комиссіи для согласованія его съ проектомъ Министерства Путей Сообщения.

Умѣлъ Александръ Ѳедоровичъ по своему угождать и Государю. Позднею весной 1916 года, завтракая за царскимъ столомъ въ Могилевѣ, я не безъ удовольствія положилъ себѣ на тарелку кусокъ разварной а la russe великолѣпной аршинной стерляди и принялся ее съ наслажденіемъ вкушать, мысленно переносясь въ мои приволжскія палестины... Но вотъ я сталъ замѣчать неоднократно останавливавшіеся на мнѣ взгляды сидѣвшаго противъ меня Августѣйшаго хозяина, который, давъ мнѣ докончить лакомое блюдо, своимъ деликатнымъ и привѣтливымъ голосомъ меня спросилъ: — Понравилась вамъ рыба? Послѣ моего утвердительнаго отвѣта Государь добавилъ: — Это вѣдь ваша родная — волжская!...

Подошедшій ко мнѣ по окончаніи завтрака генералъ. Воейковъ шепнулъ мнѣ на ухо: — Берите примѣръ съ Трепова — пріѣхалъ съ Волги и привезъ Царю въ презент диковинныхъ стерлядей!..

Отношенія Александра Ѳедоровича къ своимъ коллегамъ нельзя было назвать ровными и устойчивыми; онѣ скорѣе отличались порывистостью и непостоянствомъ. Ко мнѣ лично Треповъ сначала относился необыкновенно дружески, позволяя себѣ высказывать въ моемъ присутствіи самыя интимныя свои мысли и предположенія.

Не забуду, какъ въ описанную мною выше нашу совмѣстную поѣздку въ Могилевъ, въ первый же вечеръ, пришелъ Треповъ ко мнѣ въ вагонъ пить чай и, пользуясь тѣмъ, что мы одни, разоткровенничался во всю. Высказавъ по моему адресу свою превеликую симпатію, онъ сталъ настойчиво призывать меня содѣйствовать его плану обновленія Совѣта Министровъ, доказывая необходимость въ первую голову срочно удалить изъ его состава С. Д. Сазонова. На это я замѣтилъ ему: — Очевидно, вы, Александръ Ѳедоровичъ, хотите быть на положеніи премьера и задались цѣлью формировать угодный вамъ кабинетъ. Если это такъ, умоляю васъ, одновременно съ Сазоновымъ, вычеркните и меня съ занимаемой мною должности, за что я отъ глубины души буду вамъ признателенъ!.. При этихъ словахъ Треповъ, весь вспыхнувъ, нервно мнѣ отвѣтилъ: — Въ премьеры я не собираюсь, а хочу лишь улучшить составъ своихъ сочленовъ по Совѣту Министровъ, оставивъ въ немъ такихъ людей, какъ вы или какъ Александръ. Алексѣевичъ Хвостовъ!

Надо думать, что тогда я своимъ намекомъ на премьерство затронулъ больное мѣсто Трепова, человѣка крайне честолюбиваго и, въ концѣ концовъ, достигшаго своей цѣли.

Долженъ сознаться, что, хотя относился ко мнѣ Александръ Ѳедоровичъ подчеркнуто-любезно, нерѣдко приглашалъ меня къ себѣ на обѣды и вызывалъ на откровенность, я какъ-то инстинктивно держалъ себя съ нимъ нѣсколько на сторожѣ, стараясь избѣгать интимныхъ съ нимъ собесѣдованій. Чѣмъ больше приходилось мнѣ съ нимъ сталкиваться и работать, тѣмъ яснѣе я замѣчалъ неискренность въ его поведеніи. Особенно ясно проявилъ онъ это въ памятный для меня день, 21-го іюня 1916 года, день безповоротнаго рѣшенія моего выйти въ отставку. Вспомнились мнѣ тогда неоднократныя предупрежденія А. В. Кривошеина относительно Трепова, котораго онъ не называлъ иначе, какъ „богомъ интриги”, и советовалъ мнѣ его всемѣрно опасаться.

Февральская революція 1917 года застала на посту Министра Путей Сообщенія Э. Б. Кригеръ-Войновскаго, замѣстившаго собою А. Ѳ. Трепова. Со словъ очевидца А. Н. Яхонтова, занимавшаго въ то время должность управляющаго канцеляріей Министра Путей Сообщенія, послѣ насильственной замѣны царскаго правительства революціоннымъ „Временнымъ” Правительствомъ, Треповъ, въ сопровожденіи своего брата Владиміра Ѳедоровича и А. В. Кривошеина, явился въ былое свое министерство съ намѣреніемъ предложить свои услуги вновь образовавшейся „народной” власти. Но поставленный Временнымъ Правительствомъ во главѣ вѣдомства Путей Сообщенія депутатъ Бубликовъ бывшему царскому министру въ этомъ отказалъ.

Свергнувшій Временное Правительство большевизмъ вынудилъ Александра Ѳедоровича Трепова уѣхать заграницу и поселиться въ Парижѣ, гдѣ онъ сумѣлъ устроить свою жизнь относительно благополучно. Онъ занялъ видное политическое положеніе въ бѣженской колоніи, какъ глава монархического объединенія и организовалъ довольно крупное акціонерное предпріятіе по желѣзо-бетонному строительству.

10-го ноября (н. с.) 1928 года Александръ Ѳедоровичъ заѣхалъ по дѣламъ въ Ниццу, гдѣ скоропостижно скончался на скамейкѣ желѣзнодорожнаго вокзала. Погребенъ онъ на русскомъ Ниццкомъ кладбищѣ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ того, чье имя онъ произносилъ съ нескрываемой непріязнью и кого онъ ревностно мечталъ исключить изъ состава министровъ. Кончилась жизнь этихъ двухъ царскихъ министровъ, Трепова и Сазонова, и на мѣстѣ вѣчнаго упокоенія они оказались рядомъ.

Министромъ Народнаго Просвѣщенія состоялъ шталмейстеръ Двора Его Величества графъ Павелъ Николаевичъ Игнатьевъ. Онъ завоевалъ себѣ въ широкихъ кругахъ общества большую популярность, какъ дѣятель либерально-гуманнаго направленія.

Доступный съ низшими, привѣтливый съ равными, графъ Игнатьевъ велъ себя на засѣданіяхъ Совѣта Министровъ сдержанно, уклоняясь отъ острыхъ споровъ и рѣзкихъ выступленій. Это не значило, что графъ Павелъ Николаевичъ относился поверхностно и хладнокровно къ политическимъ событіямъ. Въ частномъ быту и внѣ оффиціальныхъ засѣданій, онъ былъ инымъ и видимо питалъ ко мнѣ добрыя, довѣрчивыя чувства. Не разъ, передъ засѣданіями Совѣта Министровъ, онъ заѣзжалъ ко мнѣ, или въ самомъ зданіи Маріинскаго Дворца отводилъ меня въ сторону, чтобы подѣлиться со мною своимъ горячимъ возмущеніемъ по поводу казавшагося ему непріемлемымъ того или другого проекта, внесеннаго на разсмотрѣніе Совѣта Министровъ. Но стоило начаться засѣданію, какъ тотъ же Игнатьевъ, по свойству своего мягкаго характера, занималъ позицію не только сдержаннаго, но нерѣдко совершенно молчаливаго члена коллегіи, и мнѣніе его выяснялось лишь при окончательной баллотировкѣ.

Впрочемъ, на одномъ изъ засѣданій, когда Министру Народнаго Просвѣщенія было отказано въ прибавкѣ жалованья учителямъ, обиженный Игнатьевъ измѣнилъ своей обычной выдержкѣ и спокойствію и проявилъ ту горячность, которую я у него нерѣдко наблюдалъ въ частныхъ нашихъ разговорахъ. Считаю нужнымъ отмѣтить, что въ періодъ нашей совмѣстной съ нимъ службы, насъ съ Игнатьевымъ связывало одинаковое отношеніе ко многимъ вопросамъ государственнаго порядка (напримѣръ — къ вопросу о созывѣ законодательныхъ палатъ) и къ лицамъ, насъ окружавшимъ, хотя бы къ премьеру Штюрмеру. Разница между нами была, можетъ быть, та, что я, вѣроятно, казался менѣе сдержаннымъ, чѣмъ мой глубокоуважаемый коллега — Министръ Народнаго Просвѣщенія. Онъ, въ концѣ концовъ, послѣдовалъ моему примѣру, и за два мѣсяца до февральскихъ событій 1917 года вышелъ въ отставку, занявъ мѣсто А. А. Ильина, постъ предсѣдателя Главнаго Управленія Россійскаго Общества Краснаго Креста.

Очутившись послѣ революціи въ Англіи, Игнатьевъ одно время занимался на фермѣ сельскимъ хозяйствомъ, а затѣмъ переѣхалъ въ Парижъ, гдѣ онъ и по сіе время благополучно проживаетъ, взявъ вновь въ свои руки руководство дѣлами уцѣлѣвшей старой организаціи Россійскаго Краснаго Креста..

Во главѣ вѣдомства Торговли и Промышленности состоялъ гофмейстеръ Высочайшаго Двора, князь Всеволодъ Николаевичъ Шаховской. Въ противовѣсъ графу Игнатьеву, этотъ Министръ, ни въ служебныхъ, ни тѣмъ болѣе въ законодательныхъ кругахъ, не сумѣлъ себѣ снискать прочныхъ симпатій и репутаціи серьезнаго дѣлового человѣка.

Князь Шаховской держалъ себя нервно и суетливо. На засѣданіяхъ Совѣта Министровъ любилъ по всѣмъ вопросамъ, высказываться своимъ торопливымъ, слегка шепелявымъ говоркомъ. Его сужденія и предположенія рѣдко принимались его коллегами во вниманіе. Особенно не переваривалъ его адмиралъ Григоровичъ, не стѣснявшійся дѣлать ему довольно безцеремонныя замѣчанія. На общихъ собраніяхъ законодательныхъ палатъ князь Шаховской выступалъ лишь въ случаяхъ крайней необходимости, и къ нему тамъ относились достаточно недружелюбно..

Назначеніе на такую серьезную и отвѣтственную должность, какъ Министръ Россійской торговли, да еще и промышленности, такого легковѣснаго человѣка, какъ князь Шаховской, всегда представлялось мнѣ загадкой. Говорили, что въ этомъ назначеніи сыгралъ рѣшающую роль Великій Князь Александръ Михайловичъ, а Шаховской продолжалъ держаться на своемъ посту благодаря умѣнію угождать тѣмъ, отъ кого зависѣло его положеніе.

Немало испортилъ крови этотъ Министръ не только мнѣ, но и другимъ своимъ коллегамъ во время дѣловыхъ засѣданій „Совѣта пяти Министровъ”, который образовался въ цѣляхъ болѣе удобнаго общенія лицъ, стоявшихъ во главѣ „Особыхъ Совѣщаній”. Въ обстановкѣ этой срочной и серьезной работы князь Шаховской, вмѣсто вдумчиваго, строго-дѣлового разрѣшенія трудныхъ вопросовъ, сплошь и рядомъ позволялъ себѣ отдѣлываться шуточками и остротами, которыя потомъ не безъ возмущенія повторялись въ столичномъ обществѣ.

Когда на одномъ изъ этихъ засѣданій пришлось обратиться съ просьбой къ Министру Торговли и Промышленности, какъ Предсѣдателю Особаго Совѣщанія по топливу, чтобы онъ въ самомъ срочномъ порядкѣ распорядился подать уголь изъ Донецкаго бассейна въ смежный южный районъ для поддержанія сахаро-рафинаднаго производства, Шаховской отнесся къ этому ходатайству отрицательно. Онъ привелъ рядъ причинъ, по нашимъ свѣдѣніямъ совершенно неосновательныхъ и недостовѣрныхъ, о чемъ мы ему тотчасъ же и заявили. Тогда Шаховской объявилъ, что, по его понятіямъ, сахаръ-рафинадъ для даннаго времени является предметомъ ненужной роскоши, и что для нуждъ арміи можно обойтись однимъ лишь сахарнымъ пескомъ. На это присутствовавшіе на засѣданіи его сочлены не безъ основанія замѣтили, что русскій солдатъ привыкъ пить чай въ прикуску, и что желательно не лишать армію необходимаго продукта. Тогда Министръ Торговли, повернувъ свою глупо-улыбавшуюся физіономію къ возражавшимъ ему коллегамъ, не нашелъ ничего болѣе остроумнаго, какъ въ подтвержденіе своего капризнаго отказа дать слѣдующій мудрый государственный совѣтъ, вскорѣ обошедшій столичные не только салоны, но и переулки: „Пусть вмѣсто сахарныхъ кусковъ, солдатики подвяжутъ къ потолку мѣшки изъ марли съ насыпаннымъ въ нихъ сахарнымъ пескомъ и, вмѣсто прикуски, пусть по очереди посасываютъ ихъ съ „чайкомъ”... Вообще, воспоминанія мои, связанныя съ именемъ Шаховского, какъ Предсѣдателя Особаго Совѣщанія по топливу, характеризуютъ его, какъ крайне нераспорядительнаго сотрудника. Нерѣдко онъ ставилъ мою продовольственную организацію въ очень тяжелое положеніе. Было время, въ первой половинѣ 1916 года, когда, несмотря на обиліе зернового продукта въ юго-западномъ районѣ Россіи, всѣ расположенныя тамъ мельницы испытывали топливный кризисъ и были вынуждены употреблять, вмѣсто угля, солому, или стоять. Между тѣмъ, при правильномъ руководствѣ, можно было снабжать означенный районъ углемъ, въ изобиліи имѣвшимся въ Донецкомъ бассейнѣ, откуда доставка могла безостановочно производиться.

Оберъ-Прокуроромъ Святѣйшаго Синода состоялъ гофмейстеръ Высочайшаго Двора Александръ Николаевичъ Волжинъ.

Онъ велъ свое вѣдомство, стоявшее особнякомъ, спокойно и разсудительно, не принимая особо дѣятельнаго участія въ разрѣшеніи общегосударственныхъ вопросовъ.

Я всегда ставилъ въ особую заслугу почтенному Александру Николаевичу занятую имъ непримиримую позицію по отношенію къ Петроградскому Митрополиту Питириму, находившемуся, какъ извѣстно, въ самыхъ близкихъ сношеніяхъ съ Распутинымъ. Надо сказать, что Питиримъ былъ мнѣ лично хорошо знакомъ. Въ бытность мою Губернскимъ Предводителемъ Дворянства онъ завѣдывалъ нѣкоторое время Самарской епархіей.

Питиримъ церковную службу совершалъ съ замѣтнымъ пафосомъ, мало вяжущимся съ монашескимъ смиреніемъ. Онъ склоненъ былъ въ сношеніяхъ съ людьми проявлять неподобающій его сану темпераментъ.

Съ первыхъ шаговъ появленія его въ Самарѣ, Питиримъ оказывалъ мнѣ и дворянству усиленное вниманіе. Онъ благословилъ ввѣренное моему попеченію сословіе богато украшенной иконой, которую просилъ водрузить въ нашемъ Дворянскомъ Домѣ. Во время его дальнѣйшаго пребыванія въ Самарѣ, пришлось его ближе узнать и глубочайшимъ образомъ въ немъ разочароваться.

Разговорились мы однажды съ Питиримомъ по поводу личности и дѣятельности епископа Уфимскаго, Андрея, приходившагося мнѣ двоюроднымъ братомъ и открыто въ то время выступавшаго въ печати и въ своихъ громовыхъ проповѣдяхъ противъ распутиновщины.

Не зная о моемъ близкомъ родствѣ съ епископомъ Андреемъ, Питиримъ сталъ о немъ отзываться съ явной непріязнью, приписывая ему желаніе шумѣть противъ Распутина, чтобы создать себѣ популярность и на этомъ обосновать свою дальнѣйшую карьеру. При этомъ самарскій архіерей нравоучительно добавилъ, что, по его мнѣнію, никому изъ нихъ, епископовъ, не слѣдъ идти противъ Синодскихъ указовъ, каковы бы они ни были.

Всѣ эти разсужденія меня рѣзко оттолкнули отъ Питирима, который вскорѣ послѣ этого проявилъ себя во всей силѣ своего мерзкаго угодничества передъ тобольскимъ „старцемъ”. Это стало извѣстно совершенно случайно.

Спустя нѣкоторое время послѣ неудавшагося покушенія Гусевой на Григорія Распутина, пріѣзжаетъ ко мнѣ губернаторъ Протасьевъ и сообщаетъ, что начальникъ самарской почтово-телеграфной конторы привезъ ему копію телеграммы, посланной Питиримомъ въ Тобольскъ на имя грязнаго старца. Въ ней самарскій архіерей выразилъ свою искреннюю радость по случаю избавленія его, Распутина, отъ грозившей ему опасности и молилъ Господа сохранить его драгоцѣнное здравіе на многія лѣта. О содержаніи этой возмутительной телеграммы я счелъ долгомъ довести до свѣдѣнія своихъ сословныхъ сослуживцевъ, и мы всѣ единодушно рѣшили порвать послѣ этого всякія сношенія съ распутинскимъ молитвенникомъ и вернуть ему полученную отъ него икону.

Вскорѣ Питиримъ былъ назначенъ экзархомъ Грузіи, а затѣмъ — Петроградскимъ Митрополитомъ. Нашъ дворянскій уговоръ по отношенію къ нему я свято продолжалъ соблюдать: попавъ на службу въ столицу и присутствуя на оффиціальныхъ соборныхъ служеніяхъ, я никогда ни подъ благословеніе, ни для цѣлованія креста къ Питириму не подходилъ, чѣмъ, какъ мнѣ говорили, доводилъ Митрополита до состоянія бѣшеной злости. Опредѣленное отрицательное отношеніе къ распутинскимъ угодникамъ со стороны Волжина мнѣ было тѣмъ болѣе по душѣ, и я Александра Николаевича за это глубоко уважалъ.

Вскорѣ послѣ назначенія премьеромъ Штюрмера, состоявшаго въ самыхъ интимныхъ отношеніяхъ съ Питиримомъ и Распутинымъ, я однажды услыхалъ горячій разговоръ новаго предсѣдателя Совѣта Министровъ съ Александромъ Николаевичемъ Волжинымъ, который при видѣ меня воскликнулъ:

— Да вотъ спросите Александра Николаевича Наумова, что такое представляетъ изъ себя Питиримъ! Онъ его хорошо знает!”... На обращенный ко мнѣ вопросъ Штюрмера, я поспѣшилъ отвѣтить слѣдующее: „Всякій часъ, что Православную Церковь возглавляетъ нечистый Питиримъ, — приноситъ ущербъ ея достоинству и вредъ ея паствѣ”. Разумѣется, для Штюрмера моя характеристика была безразличной и недоказательной. Его интересовала не церковная, а иная дѣятельность Питирима, выгодная для Штюрмера, какъ премьера.

Волжинъ, вскорѣ послѣ моего ухода изъ Министровъ, тоже покинулъ службу, будучи назначенъ членомъ Государственнаго Совѣта. Послѣ революціоннаго разгрома судьба насъ съ нимъ свела въ далекомъ зарубежьѣ, на южномъ берегу Франціи, въ Ниццѣ. Тамъ мы съ Александромъ Николаевичемъ сначала часто и дружески видѣлись, а затѣмъ та же капризная судьба захотѣла насъ разъединить на почвѣ церковнаго раскола. Я остался вѣренъ возглавленію Западно-Европейскихъ церквей Митрополитомъ Евлогіемъ, какъ іерархомъ, преемственно получившимъ свою власть отъ Патріарха Тихона, а бывшій Оберъ-Прокуроръ Святѣйшаго Синода почему-то предпочелъ пойти вслѣдъ Митрополита Антонія, совершенно произвольно, или скорѣе — революціонно, истолковавшаго отмѣненныя Патріархомъ Тихономъ постановленія Карловацкаго Собора 1921 года.

Осталось мнѣ сказать еще про послѣдняго сочлена Совѣта Министровъ — наиболѣе давняго, старшаго по службѣ и чинамъ, числившагося замѣстителемъ предсѣдателя Совѣта. Это былъ статсъ-секретарь Его Величества, членъ Государственнаго Совѣта и сенаторъ — Петръ Алексѣевичъ Харитоновъ, занимавшій постъ Государственнаго Контролера.

Петръ Алексѣевичъ былъ однимъ изъ наиболѣе выдающихся государственныхъ дѣятелей по своимъ способностямъ, разсудительности, опытности и огромной дѣловой подготовкѣ. Обладая даромъ точно, логично и обстоятельно излагать свои мысли какъ на словахъ, такъ, въ особенности, на бумагѣ, ровный, спокойный и вдумчивый — Харитоновъ являлся незамѣнимымъ сотрудникомъ въ разностороннихъ работахъ Совѣта Министровъ, находя всегда удачный и толковый совѣтъ и исходъ для благополучнаго разрѣшенія самаго запутаннаго и сложнаго вопроса. Недаромъ почтеннаго Петра Алексѣевича именовали „акушеромъ” за ту помощь, которую онъ оказывалъ въ трудныхъ случаяхъ появленія на Божій свѣтъ того или другого постановленія г.г. Министровъ. Въ 1916 г. его замѣнилъ членъ Государственнаго Совѣта Н. Н. Покровскій, о которомъ рѣчь будетъ ниже. Вскорѣ послѣ этого, въ томъ же 1916 году, Петръ Алексѣевичъ Харитоновъ скончался.

¹ О Министрѣ Императорскаго Двора графѣ Фредериксѣ будетъ мною сказано въ одной изъ послѣдующихъ частей моихъ воспоминаній.

² гдѣ жили Наумовы.