Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

101

По возвращеніи своемъ въ Петербургъ, я засталъ занятія въ обѣихъ законодательныхъ палатахъ какъ бы нормально наладившимися. Но это была одна видимость. Во всѣхъ сферахъ государственно-общественной жизни столицы, даже среди правительственныхъ круговъ, ощущался надломъ, реакція послѣ всѣми пережитаго остраго нервнаго подъема.

Настроеніе у большинства моихъ коллегъ и думскихъ депутатовъ наблюдалось подавленное, вялое и малодѣятельное. Во взаимоотношеніяхъ Государственнаго Совѣта, Думы и правительства чувствовалась нѣкоторая натянутость. Самъ виновникъ трехдневнаго разгона законодательныхъ палатъ тоже утерялъ свою былую позицію безспорнаго моральнаго авторитета... Западное земство было введено, Дурново съ Треповымъ удалены, палаты вновь собраны..., но прежняго Столыпина въ Россіи не стало. Сознаніе это сдѣлалось общимъ. Имъ проникся, видимо, и самъ Государь, замѣтно измѣнившійся въ своемъ отношеніи къ Премьеру послѣ вынужденнаго согласія на пресловутыя „кондиціп”.

Ставка на „національность”, въ томъ видѣ, какъ она была проявлена Столыпинымъ, когда онъ насильно провелъ въ жизнь законопроектъ о Западномъ земствѣ, на мой взглядъ, имѣла совершенно обратное дѣйствіе и не способствовала поддержанію національной мощи Россійской Имперіи.

Вмѣсто того, чтобы взять въ свои властныя руки иниціативу всемѣрнаго содѣйствія въ дѣлѣ ознакомленія разноплеменнаго населенія страны съ положительными свойствами и исторпческпмп заслугами русскаго народа, который сумѣлъ создать вокругъ себя обширное россійское государство; вмѣсто того, чтобы употребить всѣ усилія для сближенія всѣхъ народовъ Имперіи съ господствующимъ русскимъ народомъ, путемъ насажденія между ними взаимнаго уваженія и постепеннаго созданія народности общероссійской, Столыпинъ дѣйствовалъ насильственно, грубо, прямолинейно, какъ проводилъ въ жизнь свою земельную политику — „приказомъ”, а не „показомъ”. Онъ задался мыслью — „націонализировать” страну, „навязывая” все „русское”, какъ въ области переустройства общиннаго землепользованія „приказывалъ” всѣмъ -сразу превращаться въ индивидуалистовъ-собственниковъ, упуская изъ виду народное мудрое изрѣченіе, что „насильно милъ не будешь”.

Большинство Государственной Думы третьяго созыва принимало Столыпинскія воззрѣнія и мѣропріятія. Параллельно съ „Нейдгардтской” группой Государственнаго Совѣта, въ Думѣ образовалась „Національная” партія, привлекшая къ себѣ часть депутатовъ, ранѣе входившихъ въ составъ „правой” думской группы, а также нѣкоторое количество перешедшихъ „октябристовъ”.

Главнымъ основателемъ и вдохновителемъ этой ново-появившейся партіи, оффиціальнымъ предсѣдателемъ которой числился депутатъ Балашевъ, былъ членъ Государственной Думы отъ Бессарабской губерніи — Павелъ Николаевичъ Крупенскій. Павелъ Николаевичъ отличался необычайной живостью, энергіей и изобрѣтательностью. Онъ первый разузнавалъ свѣжія новости и сплетни. Въ случаѣ парламентскихъ осложненій онъ былъ посредникомъ при всяческихъ согласительныхъ комбинаціяхъ и переговорахъ. Павелъ Николаевичъ считался „Думскимъ церемоніймейстеромъ” и во время баллотировочныхъ процедуръ незамѣнимымъ счетчикомъ шаровъ, не имѣвшимъ себѣ равныхъ по ловкости и быстротѣ костлявыхъ проворныхъ рукъ.

Образовавшаяся въ 1909 году „Національная” думская группа, куда перешелъ отъ, „октябристовъ” одинъ изъ нашихъ Самарскихъ депутатовъ — В. Н. Львовъ, являлась основной опорой правительственной политики временъ Столыпинскаго премьерства, а ихъ лидеръ — Крупенскій слуіжилъ лицомъ, черезъ посредство котораго Столыпинъ получалъ подробную информацію обо всемъ, что думалось, говорилось и творилось въ стѣнахъ Таврическаго Дворца. Роль означенной партіи, такъ же, какт и „Нейдгардтцевъ” въ Верхенй Палатѣ, особенно ярко обозначилась въ связи съ проваломъ въ Государственномъ Совѣтѣ законопроекта о Западномъ Земствѣ.

Къ этому же времени надо отнести увяданіе одного общественнаго учрежденія, возникшаго въ самомъ началѣ 1910 года на почвѣ проявлявшагося въ обществѣ подъема того „національнаго духа”, который, къ сожалѣнію, понимался тогда каждымъ по своему. Въ этомъ и крылась основная причина недолговѣчности упомянутаго учрежденія, но" сившаго названіе „Всероссійскаго Національнаго Клуба”, — онъ просуществовалъ не болѣе года.

Въ числѣ учредителей и старшинъ этого клуба былъ членъ Государственнаго Совѣта князь Борисъ Александровичъ Васильчиковъ, князь Павелъ Павловичъ Голицынъ, членъ Государственнаго Совѣта и Новгородскій Губернскій Предводитель Дворянства, Алексѣй Борисовичъ Нейдгардтъ, Павелъ Николаевичъ Крупенскій и другіе — всего двѣнадцать человѣкъ, среди которыхъ значилось и мое имя.

Предсѣдателемъ Совѣта Старшинъ состоялъ князь Васильчиковъ, а замѣстителемъ его былъ князь П. П. Г олицынъ. Клубъ занималъ великолѣпное помѣщеніе на Литейномъ проспектѣ, въ богатомъ особнякѣ, принадлежавшемъ Шталмейстеру Павлу Владиміровичу Родзянко, родному брату Предсѣдателя Государственной Думы. Въ основу дѣятельности возникшаго учрежденія было положено стремленіе объединить всѣхъ лицъ, сочувствовавшихъ дѣлу укрѣпленія и развитія національнаго самосознанія въ населеніи Россіи. Въ первую голову, было принято рѣшеніе всемѣрно содѣйствовать широкому распространенію всѣхъ свѣденій объ исторіи образованія и роста россійской государственности.

Я внесъ въ Совѣтѣ Старшинъ предложеніе объ организаціи при содѣйствіи клуба и мѣстной сословной земской общественности „Національныхъ Университетовъ”, въ противовѣсъ „Народнымъ Университетамъ”. Они стали неудержимо размножаться по всей Имперіи и въ большинствѣ случаевъ являлись очагами антигосударственной пропаганды. Я считалъ дѣломъ первостепенной государственной важности приступить къ широкому ознакомленію народныхъ массъ съ отечествовѣдѣніемъ, съ главными историческими этапами образованія россійской государственности и съ доблестными страницами жизни русскаго народа, имѣвшаго право гордиться своими славными подвигами и геройскими заслугами.

Необходимо было возможно скорѣе вырвать темный и неосвѣдомленный о своей родинѣ народъ изъ рукъ лицъ, которыя ради своихъ узкихъ партійныхъ политическихъ цѣлей, представляли ему и его самого и его оффиціальныхъ руководителей въ ложномъ свѣтѣ, сгущая краски, подтасовывая факты, развращая народную душу и заглушая національное самосознаніе. Изъ всего прошлаго русской исторіи эти революціонные воспитатели и профессора выбирали, тенденціозно компилировали и подносили для поученія слушателей „Народныхъ Университетовъ” все то отрицательное, что можетъ быть и происходило, но при безпристрастной оцѣнкѣ историческаго прошлаго русскаго государства — исключительной и преобладающей роли играть ни въ коемъ случаѣ не могло. Темныя стороны чередовались съ событіями, которыми вправѣ была бы гордиться наша родина, да и любая западно-европейская страна. Въ цѣляхъ возстановленія въ народѣ здороваго національнаго чувства и подъема, я предложилъ организацію, подъ именемъ „Національныхъ Университетовъ”, общедоступныхъ просвѣтительныхъ разсадниковъ.

Подобное ознакомленіе послужило бы дѣйствительно и прочнымъ средствомъ къ насажденію среди самихъ русскихъ сознанія ихъ національнаго величія, а для инородческихъ племенъ оно могло бы вызвать уваженіе къ основному государственному русскому ядру, которое въ концѣ концовъ должно было перейти въ общероссійское или общеимперское національное сознаніе. Это и было бы тѣмъ „показомъ”, а не насильственнымъ „наказомъ” — „любить Россію”, которое отличало насъ отъ „націоналистовъ” моднаго покроя, размножившихся, какъ грибы, въ послѣдніе годы Столыпинскаго премьерства.

Моя идея встрѣтила среди Старшинъ Клуба общее сочувствіе. Мною предполагалось дѣло это поставить на широкую и прочную ногу. Я имѣлъ въ виду привлечь многочисленный кадръ выдающихся лекторовъ, при содѣйствіи которыхъ намѣчалась выработка систематическаго плана отечествовѣдѣнія въ самомъ разностороннемъ его пониманіи и освѣщеніи.

Предполагалось также для большей завлекательности и наглядности использовать театральныя учрежденія, главнымъ образомъ, обширныя сцены народныхъ театровъ, и поставить серію пьесъ историческаго содержанія.

Въ тѣхъ же цѣляхъ, я предложилъ использовать новѣйшее могучее средство образовательнаго и моральнаго воздѣйствія на людскія массы — величайшее парижское изобрѣтеніе бр. Люмьеръ — синематографъ. Я поднялъ также вопросъ о монополизаціи синематографа для его использованія въ цѣляхъ отечествовѣдѣнія и народнаго воспитанія.

Къ немалому сожалѣнію, всѣмъ этимъ предположеніямъ... не суждено было осуществиться изъ-за разномыслія въ пониманіи „націонализаціи Россіи”, которое съ особой силой обострилось послѣ перипетій, связанныхъ съ исторіей Столыпинскаго Западнаго Земства.

Ко всему этому присоединился фактъ принятія, далеко не единогласнаго, въ составъ старшинъ Національнаго Клуба извѣстнаго Нововременскаго талантливаго публициста М. О. Меньшикова. Онъ тотчасъ же разразился обширной циничнобоевой газетной статьей, въ духѣ крайней непримиримости ко всему инородческому, съ призывомъ къ „насильственной” въ спѣшномъ порядкѣ „націонализаціи” Имперіи.

Эффектъ этой статьи получился самый неожиданный для націоналистовъ Столыпинскаго толка и, конечно, крайне печальный по своимъ послѣдствіямъ. На другой же день послѣ Меньшиковскаго „національнаго приказнаго выкрика”, въ томъ же „Новомъ Времени”, появилось письмо за подписью всѣхъ членовъ Государственнаго Совѣта изъ прибалтійскихъ нѣмцевъ (бар. Деллинсгаузена, гр. Рейтерна и др.), высказывавшихъ свое возмущеніе по поводу вызывающаго содержанія статьи Меньшикова и заявившихъ о своемъ выходѣ изъ партіи „праваго центра” Государственнаго Совѣта, возглавляемой Алексѣемъ Борисовичемъ Нейдгардтомъ. Они пояснили, что не могутъ оставаться участниками въ той политической группировкѣ, гдѣ предсѣдателемъ является лицо, входящее въ составъ Совѣта Старшинъ того Всероссійскаго Національнаго Клуба, гдѣ числится и Меньшиковъ.

Само собой, „зоологическій” націонализмъ рьянаго Нововременскаго публициста пришелся также не по вкусу многимъ изъ учредителей Клуба. Безтактное, и въ государственнороссійскомъ отношеніи неразумное, выступленіе Меньшикова послужило какъ-бы провокаціоннымъ средствомъ для выявленія взглядовъ клубныхъ старшинъ на дѣло развитія національнаго народнаго самосознанія и общеимперскаго объединенія страны. Обнаружился непримиримый расколъ. Руководители Совѣта — князья Васильчиковъ и Голицынъ придерживались компромиссныхъ теченій. Изъ старшинъ наиболѣе-идейные люди стали одинъ за другимъ выходить. Не прошло и года, какъ большое, живое и разумно-государственное начинаніе совершенно распылилось и заглохло навсегда. Межъ тѣмъ въ начальный — если можно такъ выразиться — „до Меньшиковскій” періодъ расцвѣта жизни клуба, великолѣпный особнякъ на Литейномъ проспектѣ привлекалъ къ себѣ множество столичнаго люда, принадлежавшаго большей частью къ законодательнымъ и правящимъ сферамъ, сходившагося въ обширномъ, богато отдѣланномъ помѣщеніи для дружескихъ собесѣдованій, а иногда и для того, чтобы послушать хорошую музыку.

102

Бывая въ Петербургѣ я пользовался широкимъ гостепріимствомъ члена Государственнаго Совѣта князя Александра Дмитріевича Оболенскаго, и не разъ проводилъ въ его домѣ интересные вечера,обычно заполненные музыкальными номерами съ чрезвычайно разнообразной программой, вплоть до выступленія сохранившихся еще на нашемъ далекомъ сѣверѣ гусляровъ.

Князь А. Д. Оболенскій былъ товарищемъ предсѣдателя Императорскаго Музыкальнаго Общества, предсѣдательницей котораго состояла Ея Высочество принцесса Елена Георгіевна Саксенъ-Альтенбургская. Волею судебъ и мнѣ впослѣдствіи пришлось принимать участіе въ засѣданіяхъ управленія Общества, которыя обычно происходили въ Каменоостровскомъ Дворцѣ Ея Высочества, богато обставленномъ мебелью и бронзой въ стилѣ „Ампиръ” исключительной красоты и музей" ной цѣнности. Одноэтажный и широко раскинутый среди роскошныхъ цвѣтниковъ и обширнаго сада, дворецъ этотъ былъ резиденціей Императора Александра Перваго во время Наполеоновскаго нашествія и мѣстомъ его пребыванія въ послѣдніе дни передъ отъѣздомъ изъ столицы на югъ, въ Таганрогъ.

Высокая, статная, съ красивыми тонкими чертами выразительнаго породистаго лица, принцесса Елена Георгіевна отличалась привѣтливостью, простотой и скромностью въ обращеніи со всѣми ее окружавшими. Чуткая и одаренная, она съ рѣдкимъ тактомъ и искреннимъ воодушевленіемъ объединяла вокругъ себя выдающіяся музыкальныя силы столицы. Происходившія подъ ея высокимъ предсѣдательствомъ засѣданія Императорскаго Музыкальнаго Общества отличались большимъ подъемомъ и дѣловитостью.

Помимо Оболенскаго ближайшими сотрудниками принцессы являлись другой членъ Государственнаго Совѣта Василій Ивановичъ Тимирязевъ и братья Сомовы, видные музыкальные меценаты, создавшіе у себя въ г. Воронежѣ музыкальную школу, превращенную впослѣдствіи въ консерваторію.

Въ Самарѣ тоже въ періодъ 1907 - 1910 г.г. были основаны сначала музыкальные классы, которыми руководилъ талантливый артистъ Яковъ Яковлевичъ Карклинъ, обладавшій превосходнымъ теноромъ и солиднымъ музыкальнымъ образованіемъ. Со временемъ, эти классы превратились въ многолюдную школу, директоромъ которой онъ продолжалъ состоять. Одновременно въ Самарѣ было открыто отдѣленіе Императорскаго Музыкальнаго Общества, предсѣдателемъ котораго избрали меня, въ силу чего я могъ присутствовать на правахъ члена на засѣданіяхъ столичнаго Главнаго Управленія. Какъ въ Воронежѣ, такъ и въ нѣкоторыхъ другихъ мѣстахъ Россіи, включая Самару, предположено было музыкальныя школы постепенно преобразовывать въ консерваторіи, но война 1914 года помѣшала этому осуществиться.

Въ 1910 году правительство особенно усердно подгоняло землеустроительныя работы. Это была главнѣйшая ставка самого Столыпина и мѣрило заслугъ всего провинціальнаго вѣдомственнаго люда, создававшаго на успѣшности этихъ мѣръ служебную себѣ карьеру.

Въ томъ же году состоялся торжественный объѣздъ П. А. Столыпинымъ, совмѣстно съ А. В. Кривошеинымъ, наиболѣе выдвинувшихся по количеству работъ землеустроительныхъ районовъ.

Въ первой половинѣ сентября оба Министра посѣтили также наше Среднее Поволжье, заѣхали сначала въ Симбирскъ, а затѣмъ, между десятымъ и четырнадцатымъ сентября, высадились въ Самарѣ, гдѣ встрѣчены были многочисленными мѣстными депутаціями, включая представителей нашего дворянства и земства.

Во все время своего краткаго пребыванія въ Самарѣ Столыпинъ съ Кривошеинымъ имѣли своей резиденціей путейскій пароходъ, на которомъ они приплыли съ верховьевъ Волги. Въ его же просторной рубкѣ состоялся пріемъ всѣхъ самарскихъ должностныхъ лицъ и депутацій.

Среди цѣлаго ряда докладовъ, Столыпину была представлена записка отъ Самарскаго Дворянскаго Депутатскаго Собранія по поводу дѣятельности Крестьянскаго Банка, Управляющій котораго С. С. Хрипуновъ тутъ же присутствовалъ. Самарскіе землевладѣльцы считали необходимымъ обратить вниманіе высшаго начальства на крайне небрежное отношеніе агентовъ банка къ оцѣнкѣ земли въ предлагавшихся имѣніяхъ. Приведенный въ запискѣ рядъ цифровыхъ данныхъ съ достаточной наглядностью указывалъ на явное несоотвѣтствіе этихъ оцѣнокъ съ дѣйствительной стоимостью земли.

Я возбудилъ, въ присутствіи столь рѣдкихъ для нашей отдаленной провинціи высокосановныхъ гостей, вопросъ о сооруженіи въ Самарѣ Политехническаго Института, и къ своему удивленію узналъ, что р~ столичныхъ сферахъ начатое мною дѣло затормозилось, вслѣдствіе присланной въ Петербургъ, черезъ Губернатора Якунина, докладной записки Городского Головы Челышева. Онъ настаивалъ на открытіи въ г. Самарѣ не Политехникума, а Коммерческаго Института. Къ запискѣ Городского Головы было приложено заключеніе губернатора, подчеркивавшаго неблагопріятное положеніе финансовъ въ Самарскомъ земствѣ и въ городѣ, въ силу чего Губернаторъ поддерживалъ предложеніе Челышева.

Будучи близко знакомъ съ состояніемъ мѣстныхъ земскихъ финансовъ, я, не стѣсняясь присутствіемъ въ рубкѣ Якунина съ Челышевымъ, не могъ не высказать Столыпину своего глубочайшаго возмущенія по поводу поданной е? у вышеупомянутой записки и, въ особенности, по поводу заключенія Губернатора, совершенно не соотвѣтствовавшаго дѣйствительному положенію вещей.

Для меня представлялось яснымъ, что вся эта подпольная дѣятельность Городского Головы и губернскаго начальства направлена была къ тому чтобы помѣшать осуществленію большого просвѣтительнаго и практически-полезнаго начинанія, возникшаго по моей иниціативѣ и единодушно поддержаннаго земствами, не только Самарскимъ, но и всего Приволжскаго и Пріуральскаго края.

Столыпинъ, объѣзжая въ сопровожденіи Кривошеина городъ, заѣхалъ, между прочимъ, ко мнѣ и любовался нашимъ домомъ. Около него, незадолго до пріѣзда Министровъ, была закончена постройка обширнаго каменнаго зданія для отдѣленій Крестьянскаго и Дворянскаго Банковъ.. Я сильно досадовалъ на это непредвидѣнное и уродливое сосѣдство, совсѣмъ не гармонировавшее съ красивымъ очертаніемъ нашего особняка. Недаромъ Столыпинъ, отойдя съ Кривошеинымъ и Хрипуновымъ на противоположную сторону улицы, и показывая на эти два смежныя зданія далъ имъ такое сравненіе: „Чистокровная арабская лошадь и вьючный верблюдъ”.

Министры оказали честь и нашему Дворянскому Собранію, посѣтили его, подробно все осматривали, интересовались выставленными въ витринѣ Высочайшими телеграммами. Особое вниманіе ихъ привлекло содержаніе той, гдѣ Государь отмѣчалъ значеніе начатаго въ странѣ землеустройства. Ко всему, что они увидали въ Дворянскомъ Домѣ, они отнеслись съ чрезвычайнымъ любопытствомъ.

Министры зашли въ Аксаковскій музей, гдѣ расписались въ книгѣ почетныхъ посѣтителей. Передъ тѣмъ какъ покинуть зданіе Дворянства, Столыпинъ и Кривошеинъ высказали мнѣ свое искреннее удовлетвореніе отъ всего ими видѣннаго, заявивъ, что посѣщеніе ими нашего Дворянскаго Дома оставило у нихъ самое лучшее впечатлѣніе. Столыпинъ добавилъ: „Самарскій Дворянскій Домъ имѣетъ характеръ совершенно домашняго уюта... въ немъ чувствуешь себя „so gemuetlich”!... Прощаясь со мной, Петръ Аркадьевичъ промолвилъ памятныя для меня слова: „Искренне сожалѣю, что не имѣю чести состоять Самарскимъ дворяниномъ”...

Городъ Самара Министровъ мало интересовалъ. Все свое время они использовали на объезды окрестныхъ селеній, съ цѣлью видѣть на мѣстахъ результаты землеустроительныхъ работъ. Не только въ Самарской губерніи, но и въ сосѣднихъ съ ней мѣстностяхъ обоимъ Министрамъ показывались благодѣтельныя результаты новоизданнаго землеустроительнаго закона на встрѣчавшіеся на пути хутора и поселки. Они представляли изъ себя образцовыя хозяйства, видимо превосходно оборудованныя, полныя „изобилія плодовъ земныхъ” и всяческаго экономическаго благополучія.

Мнѣ разсказывали, какъ въ Симбирской губерніи Столыпину, проѣзжавшему однажды по степной, песчаной мѣстности, пришлось вдругъ натолкнуться на рядъ ново-выстроенныхъ хуторовъ, около которыхъ на привязи держался многоголовый разнообразный скотъ, наглядно говорившій о хозяйскихъ достаткахъ новоселовъ, и, при видѣ этой картины, несообразной съ голой, скудной окружавшей природой, Петръ Аркадьевичъ не выдержалъ и задалъ сопровождавшему его Симбирскому Губернатору вопросъ, сдѣлавшійся потомъ достояніемъ мѣстныхъ служилыхъ круговъ: „Не по Потемкинскому ли способу создались всѣ эти новенькіе хутора?” Подобная мысль могла зародиться у Столыпина не безъ основанія, такъ какъ во многихъ мѣстахъ, при демонстрированіи заѣзжимъ Министрамъ хуторскихъ заселеній, бутафорія играла не малую роль.

Не обошлось безъ этого также и въ Самарскомъ уѣздѣ. Закончивъ свой объѣздъ, Столыпинъ подѣлился со мною своими восторженными впечатлѣніями, но просилъ меня откровенно высказать свое мнѣніе по поводу усмотрѣннаго имъ хозяйственнаго благополучія видѣнныхъ имъ хуторовъ — являлось ли оно дѣйствительно таковымъ, или лишь кажущимся и спеціально для министерскаго пріѣзда подстроеннымъ? Въ нелегкое положеніе меня тогда поставилъ Петръ Аркадьевичъ, — съ одной стороны, до меня доходили слухи о готовившейся инсценировкѣ „хуторскихъ достиженій”, а съ другой, — я не могъ „подводить” своего ближайшаго сословнаго сослуживца — Самарскаго Уѣзднаго Предводителя... Въ своемъ отвѣтѣ Столыпину я сослался на свою полную неосвѣдомленность въ этом дѣлѣ.

Результатомъ объѣзда Самарскихъ хуторовъ явилось назначеніе Самарскаго Уѣзднаго Предводителя, графа А. Н. Толстого, сопровождавшаго Министровъ въ качествѣ Предсѣдателя Самарской Уѣздной Землеустроительной Комиссіи, — С. Петербургскимъ Вице-Губернаторомъ...

Вспоминая прошлое — ловлю себя на былыхъ своихъ мысляхъ, сводившихся къ тому, что подобные торжественные наѣзды Министров ни по краткости времени, ни по характеру и способу осмотра землеустроительныхъ работъ, серьезной пользы по существу приносить не могли ни дѣлу, ни его исполнителямъ, ни самимъ Министрамъ.

103

Въ 1910 году на фонѣ самарской жизни появилось новое служебное лицо, получившее спустя нѣсколько лѣтъ всероссійскую извѣстность. Однажды Губернаторъ Якунинъ мнѣ телефонируетъ, что вмѣсто получившаго повышеніе Кошко, на должность Самарскаго вице-губернатора — „присылаютъ мнѣ — хрипло и недовольно прозвучалъ въ телефонную трубку Якунинскій голосъ, — какого-то Бѣлецкаго... Какъ слышно — это юркій типъ изъ лавочи князя Мещерскаго”... Вскорѣ является ко мнѣ съ оффиціальнымъ визитомъ мужчина въ форменномъ, застегнутомъ на всѣ пуговицы, вице-губернаторскомъ сюртукѣ, съ Владимірскимъ крестикомъ въ петличкѣ.

Быстро, на цыпочкахъ, подойдя ко мнѣ, съ слегка наклоненной на бокъ головой и дѣланной „масляной” улыбкой во всю ширь толстой простоватой физіономіи, — господинъ этотъ, гнусаво шепелявя, пробормоталъ: „Честь имѣю представиться вашему превосходительству — вновь назначенный Самарскій вице-губернаторъ, Степанъ Петровичъ Бѣлецкій”... Послѣ чего, приподнявъ локоть, с особымъ — ему, вѣроятно, казавшимся свѣтскимъ, изяществомъ, онъ принялъ мою руку, но не пожалъ ее, какъ обычно полагается въ этихъ случаяхъ, а лишь почтительно всунулъ въ мою ладонь свои толстые потные пальцы, украшенные многочисленными перстеньками довольно базарнаго вида... Впечатлѣніе получилось у меня пренепріятное, и вообще къ новому „вицу” зародилось у меня тогда опредѣленное недовѣріе.

Дальнѣйшая манера, съ которой Бѣлецкій держалъ себя, усугубила мое первое впечатлѣніе... Обиліе комплиментовъ по моему адресу, подобострастный тонъ, заискивающая улыбочка, отталкивающее выраженіе хитро-прищуренныхъ, бѣгающихъ глазъ — все заставляло держать себя съ Бѣлецкимъ осторожно.

На службѣ Степанъ Петровичъ проявилъ себя недюжиннымъ работникомъ, способнымъ быстро оріентироваться въ самыхъ сложныхъ вопросахъ. Должностное усердіе его не знало границъ — онъ готовъ былъ ночами просиживать за срочными дѣлами...

Съ самаго же начала своего вице-губернаторства Бѣлецкій выказалъ особые таланты и исключительное дарованіе въ области полицейскаго сыска. Освѣдомленность его про мельчайшія детали житейской обстановки лицъ, принадлежавшихъ къ виднымъ слоямъ губернскаго и городского Самарскаго общества, была воистину изумительная. При этомъ, для достиженія своихъ личныхъ цѣлей или служебныхъ выгодъ Степанъ Петровичъ ни передъ чѣмъ не останавливался и былъ готовъ сдѣлать все, чтобы угодить нужнымъ ему лицамъ, для которыхъ въ его лексиконѣ слова „нѣтъ” не существовало.

Уроженецъ юга, Степанъ Петровичъ прошелъ нелегкій путь, постепенно подымаясь по чиновничьей іерархической лѣстницѣ, пока, наконецъ, не добрался до вице-губернаторства, чему, какъ было слышно, способствовалъ не столько Столыпинъ, сколь пресловутый кн. Мещерскій, почему-то принявшій живое участіе въ судьбѣ Бѣлецкаго. Вліяніе этого сіятельнаго „дѣйствительнаго тайнаго” совѣтника проявлено было не только при назначеніи Степана Петровича въ Самару, но оно же сказалось вскорѣ и въ послѣдующей его карьерѣ, придавъ послѣдней совершенно необычный и неожиданный характеръ.

Надо сказать, что, по заведенному порядку, Начальники губерній предоставляли своимъ вице-губернаторамъ въ ихъ полное распоряженіе и руководство Губернскія Правленія, сосредотачивавшія въ себѣ завѣдываніе всей полицейской частью въ губерніи. Такимъ же образомъ было поступлено и съ Бѣлецкимъ.

Вскорѣ Якунинъ уѣхалъ въ отпускъ, и временно все управленіе губерніей перешло къ Вице-Губернатору.

Мѣсяца черезъ полтора возвращается въ Самару В. В. Якунинъ, и на другой же день заѣзжаетъ ко мнѣ въ полной ярости. По его словамъ, замѣщавшій его Бѣлецкій натворилъ ему кучу непріятностей по управленію губерніей, главнымъ образомъ, въ Губернскомъ Правленіи, гдѣ израсходовалъ всѣ кредиты по содержанію полицейскихъ штатовъ. „Это не Вице-Губернаторъ, а чортъ его знаетъ что, — кипѣлъ красный, какъ ракъ, Якунинъ, — я ему задамъ! (При этомъ сыпались херсонскія отборныя ругательства, мало чѣмъ отличавшіяся отъ поволжскихъ). Столыпину я уже послалъ донесеніе, отъ котораго Бѣлецкому не поздоровится! Такому господину нѣтъ мѣста въ нашихъ рядахъ. Я отъ него отобралъ завѣдываніе Губернскимъ Правленіемъ!”

Въ тотъ же день заѣзжаетъ ко мнѣ Бѣлецкій и битый часъ разсказываетъ мнѣ, какъ онъ хорошо распоряжался въ отсутствіе Якунина, и какой черной неблагодарностью послѣдній за все это ему отплатилъ. Закончилъ Степанъ Петровичъ тѣмъ, что, предвидя, въ сил) происшедшихъ у него съ Якунинымъ недоразумѣній, возможность оставленія имъ государственной службы, онъ обращается ко мнѣ, какъ человѣку, имѣющему многочисленныя знакомства и связи въ крупныхъ московскихъ промышленно-коммерческихъ сферахъ, — за совѣтомъ и помощью на случай, если ему придется искать мѣсто на частной службѣ. Я Бѣлецкому отвѣтилъ успокоительно, высказавъ надежду, что ему удастсн съ Якунинымъ все уладить „по-хорошему” и мысль объ оставленіи государственной службы откинуть въ сторону. Такъ и случилось. Все завершилось между губернаторомъ и его „вицомъ” не только „по-хорошему”, но прямо-таки невѣроятно-чудесно, а для всѣхъ насъ, и въ особенности для Якунина, совершенно неожиданно.

Ровно черезъ три мѣсяца послѣ описанной размолвки, тотъ же самый Якунинъ, доносившій столичному начальству о непригодности Бѣлецкаго для несенія служебныхъ обязанностей, особливо по завѣдыванію губернской полиціей, вынужденъ былъ торжественно провожать на самарскомъ вокзалѣ того же Бѣлецкаго, получившаго вдругъ назначеніе на постъ вице-директора Департамента Полиціи.

Лицо, признанное Губернаторомъ неспособнымъ, даже вреднымъ, для завѣдыванія полицейской частью въ губерніи, было призвано столичной властью къ высшему руководству той же полиціей, но уже цѣлой Россійской Имперіи. Слово князя Мещерскаго оказалось рѣшающимъ, что не помѣшало Бѣлецкому позже, въ угоду „Столыпинскимъ сферамъ” и ради дальнѣйшихъ своихъ служебныхъ успѣховъ, отвернуться отъ прежняго своего сіятельнаго покровителя. Тотъ, конечно, не остался у Бѣлецкаго въ долгу и цѣлый годъ безпощадно поносилъ его въ своемъ „Гражданинѣ”.

Но Бѣлецкому подобная травля со стороны Мещерскаго въ то время (1911 г.) была выгодна, и вскорѣ онъ сумѣлъ занять видный и отвѣтственный постъ Директора Департамента Полиціи, и на немъ развернулъ свои исключительныя способности по части сыска, а также по собиранію подробнѣйшихъ свѣденій о всѣхъ событіяхъ государственной и столичной жизни, включая даже интимную дворцовую обстановку.

Здѣсь столкнулся Бѣлецкій съ фатальной личностью Григорія Распутина и, по свойству своей безпринципной натуры, оказался удобнымъ прислужникомъ этого грязнаго проходимца. Отсюда началась новая эра дальнѣйшей головокружительной карьеры бывшаго мелкаго провинціальнаго чиновника. Посыпались награды и новыя назначенія. Бѣлецкій становится Товарищемъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ, болѣе вліятельнымъ, чѣмъ самъ Министръ Алексѣй Николаевичъ Хвостовъ.

Одно время, въ 1915 году, въ нѣкоторыхъ столичныхъ кругахъ говорили даже о возможности назначенія его Министромъ... Но судьба положила этому предѣлъ, и звѣзда Бѣлецкаго померкла. Скандальный разрывъ съ Хвостовымъ навлекъ косвенную опалу на самого Степана Петровича. Онъ уже долженъ былъ получить генералъ-губернаторство въ Иркутскѣ, но, вмѣсто этого, былъ назначенъ состоять при Великой Княгинѣ Маріи Павловнѣ для исполненія разныхъ порученій. Конецъ Бѣлецкаго былъ трагиченъ: въ 1918 году онъ былъ звѣрски замученъ и разстрѣлянъ большевиками.

Въ томъ же году, вскорѣ послѣ проводовъ Бѣлецкаго въ Петербургъ, Якунинъ тоже покинулъ нашу губернію, будучи переведенъ въ Екатеринославъ. Владиміръ Васильевичъ всегда тяготѣлъ къ своему родному югу, и въ этомъ отношеніи особенно настойчиво дѣйствовала его супруга — симпатичная, но черезчуръ прямодушная Варвара Ѳедоровна, которая, не дождавшись желаннаго перевода, одна переѣхала въ свою родную Одессу, откуда бомбардировала сзоего супруга письмами, требуя, чтобы онъ болѣе энергично хлопоталъ въ Петербургѣ.

По этому поводу произошло одно обстоятельство, характеризующее не только Бѣлецкаго, въ то время занимавшаго уже постъ Директора Департамента Полиціи, но до извѣстной степени всю ту обстановку, въ которой протекала дѣятельность Министерства Внутреннихъ Дѣлъ.

Незадолго до перевода своего изъ Самары въ Екатеринославъ, Якунинъ пріѣхалъ въ Петербургъ и зашелъ ко мнѣ въ Европейскую гостиницу, видимо чѣмъ-то сильно разстроенный. Оказывается: онъ только что былъ на пріемѣ у Министра Внутреннихъ Дѣлъ, Столыпина, который, послѣ ряда дѣловыхъ вопросовъ, отпуская его отъ себя, указалъ ему, чтобы онъ посовѣтовалъ своей супругѣ быть болѣе деликатной въ оцѣнкѣ лицъ, занимающихъ отвѣтственныя высшія служебныя должности. При этомъ Столыпинъ показалъ Якунину письмо его жены, писанное изъ Одессы въ Самару. Оно лежало на письменномъ столѣ, очевидно, заранѣе кѣмъ-то Столыпину доставленное для его начальническаго вразумлѣнія. Въ этомъ письмѣ милѣйшая Варвара Ѳедоровна, далекая отъ мысли, что чьи-либо чужіе глаза, тѣмъ болѣе Столыпинскіе, прочтутъ писанныя ею къ мужу строки — настаивала на срочной необходимости ему ѣхать въ столицу и добиваться перевода на юг. Въ этомъ злосчастномъ письмѣ Варвары Ѳедоровны было такое мѣсто: „Убѣди ты, наконецъ, этого упрямаго осла — Столыпина, что это тебѣ во всѣхъ отношеніяхъ необходимо!”...

Нелегко было мнѣ все это выслушать. Я не такъ жалѣлъ Якунина, какъ скорбѣлъ за того „большого” Столыпина, позволившаго себѣ совершить такой несоотвѣтствующій его чистому нутру и достоинству, ни съ чѣмъ несообразный поступокъ. Якунинъ былъ убѣжденъ, что письмо его жены лопало къ Столыпину при посредствѣ непріязненно къ нему настроеннаго Бѣлецкаго, который успѣлъ организовать въ своемъ департаментѣ „черный кабинетъ”, для самой широкой и безцеремонной перлюстраціи всей имперской корреспонденціи.

Вскорѣ послѣ Якунинскаго посѣщенія я случайно встрѣчаюсь съ Бѣлецкимъ. Пользуясь нашимъ давнимъ знакомствомъ по Самарѣ, сталъ я, какъ бы изъ любопытства, его разспрашивать про порядки руководимаго имъ департамента и, между прочимъ, спросилъ, практикуется ли въ его вѣдомствѣ перлюстрація корреспонденціи и въ какомъ размѣрѣ? Бѣлецкій, не переставая умильно улыбаться во всю свою мясистую непрезентабельную физіономію, сталъ мнѣ на ухо нашоптывать „дружескія” признанія, что перлюстрація въ дѣйствительности существуетъ, и что безъ нея полицейское вѣдомство не можетъ обходиться по соображеніямъ государственной безопасности, но дѣло это поставлено имъ крайне осмотрительно и ведется строго конфиденціально...

Разговоръ нашъ долженъ былъ почему-то прерваться, и я поторопился съ Степаномъ Петровичемъ проститься. Не успѣлъ я отойти отъ него, какъ вскорѣ ощутилъ у своего локтя чью-то руку. Оборачиваюсь и вижу около себя противную улыбку Бѣлецкаго. Онъ торопливо шепталъ мнѣ на ухо:

— По поводу нашего разговора, беру на себя смѣлость предупредить вас, дорогой Александръ Николаевичъ, чтобы вы в своей перепискѣ съ вашей супругой, глубокоуважаемой Анной Константиновной, были насколько возможно осторожны! Береженаго Богъ бережетъ!.. Хи!..хи!..

Не безъ чувства гадливости скинулъ я со своего локтя прицѣпившуюся руку Директора полиціи. Не успѣлъ я опомниться, какъ Бѣлецкаго и слѣдъ простылъ... Что я думалъ и чувствовалъ — предоставляю угадать самому читателю.¹

Въ Самарѣ Якунина на губернаторскомъ посту замѣнилъ Николай Васильевичъ Протасьевъ, переведенный съ той же должности изъ Олонецкой губерніи. Съ личностью и службой почтеннаго и умнаго Николая Васильевича, пробывшаго въ Самарѣ съ 1910 по 1915 годъ, связаны у меня наилучшія воспоминанія. Весь его внѣшній благообразный обликъ соотвѣтствовалъ его моральнымъ качествамъ. За десять лѣтъ моего Губернскаго Предводительства (1905-1915 г. г.) впервые я видѣлъ около себя на отвѣтственномъ и передовомъ губернскомъ посту достойнѣйшее служебное лицо, съ которымъ пріятно было имѣть дѣло, благодаря его природной порядочности, благовоспитанности и уравновѣшенности.

Усердный службистъ, превосходно знакомый съ сущностью и техникой управленія. Николай Васильевичъ всегда относился къ исполненію своихъ сложныхъ и разнообразныхъ обязанностей съ одинаковымъ вниманіемъ и неослабнымъ интересомъ. Какъ предсѣдатель на многочисленныхъ губернскихъ засѣданіяхъ, проявлялъ большую выдержку, всестороннюю освѣдомленность и привѣтливую ровность. Говорилъ Протасьевъ связно, толково, звучно и красиво. Единственно, что ставилось ему нѣкоторыми его недоброжелателями ( у кого ихъ нѣтъ?!) какъ бы въ нѣкоторую вину — это то, что Николай Васильевичъ, будучи по свойству своего характера человѣкомъ добродушнымъ и жизнерадостнымъ, въ обществѣ нерѣдко проявлялъ излишнюю веселость, не стѣсняясь отъ всей души заливаться громкимъ хохотомъ. Мнѣ же, какъ и большинству самарскаго общества, непосредственность новаго губернатора казалось вполнѣ естественной.

Вмѣсто Бѣлецкаго въ Самару былъ присланъ новый Вице-Губернаторъ — симпатичный, благовоспитанный, но въ административныхъ дѣлахъ абсолютно ничего не смыслившій, прибалтійскій нѣмецъ — Рудольфъ Эвальдовичъ фонъ-Витте.

Въ общемъ, благодаря разумному содѣйствію привѣтливаго Протасьева и установившимся добрымъ отношеніямъ съ представителями мѣстнаго земства, города и дворянства„ добрѣйшій и безобиднѣйшій фонъ-Витте мало-помалу втянулся въ отправленіе своихъ служебныхъ обязанностей и несъ ихъ старательно и аккуратно.

103

1911 годъ начался съ открытія очередного Губернскаго Дворянскаго Собранія, впервые въ жизни Самарскаго дворянства созваннаго не лѣтомъ, а зимой.

Основнымъ предметомъ обсужденія былъ мой докладъ объ исполненіи постановленій очередного и ряда экстренныхъ собраній за истекшее трехлѣтіе, и о томъ, что было предпринято мною, какъ Губернскимъ Предводителемъ. Дополнительно мною было представлено на благоусмотрѣніе Собранія нѣсколько другихъ докладовъ, включая сообщеніе о дѣятельности объединенной всероссійской дворянской организаціи.

Мною былъ также представленъ Собранію отчетъ о финансовомъ положеніи Самарскаго Губернскаго дворянскаго общества, который указывалъ на чрезвычайно благопріятное состояніе сословной кассы. Недоимки были почти полностью собраны, и денежная наличность позволила мнѣ предложить Собранію приступить къ нѣкоторому ремонту городского дворянскаго зданія, съ цѣлью его расширенія.

Дѣло въ томъ, что съ образованіемъ въ верхнемъ его этажѣ „Аксаковскаго” музея, помѣщеніе, предназначавшееся подъ квартиру Губернскаго Предводителя, являлось далеко недостаточнымъ. Было необходимо надстроить верхній этажъ, чтобы предоставить семейному Предводителю рядъ удобныхъ жилыхъ комнатъ. Я дѣйствовалъ не для себя, такъ какъ жилъ въ своемъ домѣ, а исключительно для своихъ преемниковъ, которымъ пришлось бы пользоваться квартирой въ Домѣ Дворянства. Спустя годъ надстройка была закончена, и впослѣдствіи, при моемъ еще предводительствѣ, во время Великой Европейской войны 1914 года, была использована нашимъ дворянствомъ для устройства въ ней обширнаго лазарета.

Очередное дворянское собраніе 1911 года прошло спокойно, дружно и дѣловито. Всѣ доклады мои были утверждены, и мой отчетъ удостоился, по примѣру прошлаго раза, особаго вниманія со стороны дворянъ, постановившихъ, за счетъ общества, его отпечатать и разослать участникамъ Собранія.

Наступилъ день выборовъ — сначала прошли уѣздные, а за ними насталъ моментъ избранія Губернскаго Предводителя. Надо сказать, что еще задолго до Собранія сложилось у меня рѣшеніе отойти от предводительства и сосредоточиться на широкой, полной захватывающаго интереса, работѣ въ Верхней Законодательной Палатѣ. Совмѣщеніе должности Губернскаго Предводителя и члена Государственнаго Совѣта было болѣе чѣмъ затруднительнымъ. Одна должность приковывала къ провинціальной работѣ, другая — требовала полной сосредоточенности на работѣ въ государственномъ масштабѣ. Меня влекла къ себѣ послѣдняя, тѣмъ болѣе, что въ губерніи все было налажено достаточно твердо. Единственно, что меня безпокоило — это отсутствіе человѣка, которому бы я смогъ съ легкимъ сердцемъ передать свое наслѣдіе... Обстоятельство это — надо думать — учитывалось и самимъ Собраніемъ. Несмотря на мое указаніе на несовмѣстимость предводительской службы съ дѣятельностью члена Государственнаго Совѣта, дворяне все же настояли на моемъ переизбраніи, причемъ въ этотъ разъ мнѣ былъ положенъ только одинъ „черный” шаръ...

Въ результатѣ выборовъ въ личномъ составѣ сословныхъ уѣздныхъ должностныхъ лицъ произошли значительныя перемѣны. Такъ, въ Самарскомъ уѣздѣ, вмѣсто перешедшаго на коронную службу въ качествѣ Петербургскаго Вице-Губернатора графа Александра Николаевича Толстого, Уѣзднымъ Предводителемъ Дворянства былъ избранъ его братъ графъ Мстиславъ Николаевичъ.

Самарскій уѣздъ, въ виду малочисленности прибывшихъ на очередное Дворянское Собраніе 1911 года дворянъ, оказался для выборовъ его Предводителя „несамостоятельнымъ”, въ силу чего мнѣ предстояло этотъ уѣздъ присоединить къ Ставропольскому, но среди дворянъ послѣдняго по поводу кандидатуры графа Мстислава Толстого возникли серьезныя сомнѣнія, основанныя на слухахъ объ его легкомысленномъ поведеніи. Только настойчивые уговоры его брата, Александра Толстого, заставили меня помочь ему пройти въ Предводители.

Мнѣ это удалось. Графъ М. Н, Толстой былъ выбранъ Самарскимъ Уѣзднымъ Предводителемъ, но на другой же день мнѣ пришлось раскаяваться въ оказанной ему мною поддержкѣ.

Вечеромъ послѣ избранія Предводителей состоялся въ Домѣ Дворянства многолюдный раутъ, устроенный въ честь всего офицерскаго состава вновь прибывшихъ въ Самару воинскихъ частей. Подъ утро, когда съ этого раута гости и хозяева стали разъѣзжаться по домамъ, Толстой, подобравъ себѣ удалую молодежь, включая нѣкоторыхъ Александрійскихъ гусаръ, отправился заканчивать пиршество въ гостиницѣ и тамъ же изъ-за чего то сцѣпился съ лихимъ корнетомъ княземъ Аваловымъ. Тотчасъ же между ними произошла дуэль. Въ результатѣ князь Аваловъ лишился мизинца, а у графа Толстого была отсѣчена часть уха.

Въ концѣ январскаго очередного Губернскаго Дворянскаго Собранія 1911 года, въ Домѣ нашего дворянства состоялся парадный многолюдный раутъ, устроенный мною въ честь офицерскаго состава прибывшимъ къ намъ войсковыхъ частей, ранѣе стоявшихъ въ Варшавскомъ округѣ. Въ Самару переведено было нѣсколько пѣхотныхъ полковъ. Однимъ изъ нихъ командовалъ полковникъ Лавръ Георгіевичъ Корниловъ, прославившійся во время Европейской войны своей выдающейся храбростью и ставшій затѣмъ во главѣ противобольшевистскаго бѣлаго добровольческаго движенія. Вмѣстѣ съ многочисленной пѣхотой, въ Самару пришли пѣшія и конныя артиллерійскія части. Появился также у насъ блестящій кавалерійскій полкъ — „безсмертные” Александрійскіе гусары, имѣвшіе своимъ Августѣйшимъ шефомъ Императрицу Александру Ѳеодоровну.

Самара заполнилась многочисленнымъ офицерствомъ всякихъ чиновъ и наименованій, встрѣченныхъ городомъ и всѣмъ губернскимъ обществомъ съ чрезвычайнымъ радушіемъ и гостепріимствомъ.

Въ связи съ приходомъ значительнаго количества войскъ, на долю городского самоуправленія выпало немало хлопотъ по оборудованію казарменныхъ помѣщеній подъ постой чуть ли не 16.000 нижнихъ воинскихъ чиновъ. Въ спѣшномъ порядкѣ были выстроены каменныя казармы на окраинѣ города, невдалекѣ отъ „Молоканскаго” сада.

Офицерство размѣстилось по частнымъ квартирамъ и быстро перезнакомилось съ самарскими семьями.

Старшимъ чиномъ среди новоприбывшаго офицерства состоялъ командиръ корпуса, заслуженный боевой генералъ Александръ Алексѣевичъ Гернгроссъ, — герой Японской войны, сразу же завоевавшій среди самарцевъ всеобщія симпатіи, благодаря своей свѣтской общительности, веселому нраву, простотѣ въ обхожденіи и радушной привѣтливости. Высокаго роста, стройный, съ пріятнымъ лицомъ — Гернгроссъ всегда имѣлъ бодрый и жизнерадостный видъ. Онъ былъ одинаково интереснымъ собесѣдникомъ и въ свѣтскихъ гостиныхъ, и въ компаніи веселыхъ сотрапезниковъ. Любодорого, бывало, смотрѣть на этого лихого боевого генерала, когда онъ появлялся во главѣ своихъ штабныхъ и строевыхъ офицерскихъ чиновъ. Его молодецкая грудь была увѣшана боевыми орденами; какихъ только не было у него знаковъ отличія, включая бѣлаго Георгія и золотого Георгіевскаго оружія. Держалъ онъ себя молодцевато и говорилъ отрывисто, слегка сиповатымъ голосомъ.

Гернгроссъ былъ человѣкъ прямой, высказывался открыто, ненавидѣлъ ложь и интригу. Въ этомъ отношеніи онъ являлся ярымъ противникомъ генерала Сандецкаго, занимавшаго въ то время должность Командующаго Казанскимъ Военнымъ Округомъ, которымъ онъ управлялъ, руководствуясь секретными донесеніями своихъ секретныхъ агентовъ. Гернгроссъ это зналъ, и за это Сандецкаго всѣми силами души ненавидѣлъ.

Лѣтомъ 1912 года, въ день освященія лагерныхъ помѣщеній, расположенныхъ невдалекѣ отъ Самары, въ просторной палаткѣ былъ сервированъ рядъ столовъ. Послѣ торжественнаго молебствія за ними размѣстилось многочисленное офицерство и нѣкоторые приглашенные. Къ этому дню изъ Казани подъѣхалъ и генералъ Сандецкій. Его посадили рядомъ съ архіереемъ Константиномъ. Слѣва отъ Сандецкаго — меня; я былъ въ лѣтней егермейстерской формѣ. Рядомъ со мной сидѣлъ генералъ Гернгроссъ, который всячески сторонился Командующаго Округомъ.

Торжественный тостъ за здравіе Государя Императора былъ провозглашенъ Сандецкимъ. Раздалось дружное офицерское „ура”. Военный оркестръ исполнилъ гимнъ. Потомъ всѣ вновь усѣлись и стали ожидать дальнѣйшихъ тостовъ — въ первую голову, за присутствовавшаго старшаго чина — Командующаго Округомъ. Время шло, никто ничего не возглашалъ... Водворилось неловкое выжидательное молчаніе.

Сидя между Сандецкимъ и Гернгроссомъ, которому полагалось провозгласить всѣми ожидаемый тостъ, я видѣлъ, что взоры всего офицерства были направлены въ сторону моего сосѣда слѣва. Онъ продолжалъ угрюмо молчать и усиленно вливать въ себя стоявшіе передъ нимъ напитки. Я напомнилъ Гернгроссу о необходимости немедленно провозгласить тостъ за Сандецкаго, на что генералъ недовольнымъ голосомъ мнѣ буркнулъ: „Да, да! надо!”... и съ этими словами онъ быстро всталъ во весь свой высокій ростъ, выпрямился, нервно мотнулъ головой, поднялъ бокалъ и рѣзкимъ голосомъ выкрикнулъ: „Г.г. офицеры!... Рыба съ головы пахнетъ!... За здравіе Командующаго Округомъ генерала Сандецкаго!” Быстро сѣлъ и демонстративно отставилъ въ сторону свой нетронутый полный бокалъ...

Можно себѣ представить, что послѣ подобнаго тоста среди присутствовавшихъ произошло! Блѣдный какъ полотно, Сандецкій покинулъ лагерное торжество. Владыка, никого не успѣвъ благословить, поспѣшилъ отъ „людской суеты” поскорѣе скрыться въ свою архипастырскую обитель. Мы, „особо приглашенные”, сочли за лучшее тоже поторопиться отойти въ сторону. Такой инцидентъ требовалъ спеціальнаго корпоративнаго обсужденія и разрѣшенія...

Въ результатѣ, генералъ Гернгроссъ вынужденъ былъ покинуть Самару. При объявленіи войны 1914 года онъ вновь сталъ во главѣ боевого корпуса. Что же касается Сандецкаго, то онъ недолго удержался на посту Командующаго Казанскимъ Округомъ, и былъ назначенъ членомъ Военнаго Совѣта.

1

На стр. 427 тома V „Паденіе Царскаго Режима” (Госуд. Издательство, Москва 1926 г.) имѣются нижеслѣдующія показанія бывшаго Товарища Министра Внутреннихъ Дѣлъ С. Е. Крыжановскаго: „Перлюстрація писемъ съ давнихъ поръ была, къ сожалѣнію (лично я относился къ этому брезгливо), предметомъ занимательнаго чтенія для Министерства Внутреннихъ Дѣлъ... Столыпинъ ставилъ подъ надзоръ даже своихъ родственниковъ... Отсюда н выросло нездоровое любопытство къ чужой перепискѣ, которое было, къ сожалѣнію, при Столыпинѣ”.