Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

85

Изъ Петербурга я выѣхалъ на праздники прямо къ своимъ въ Аркашонъ. Засталъ я всѣхъ въ отличномъ видѣ, бодрыми и веселыми. Встрѣча была радостной, и я съ милыми моими дѣтишками самъ, какъ маленькій, бѣгалъ и рѣзвился, бывая съ ними то на лѣсныхъ прогулкахъ, то катаясь на лодкѣ или маленькихъ моторныхъ суденышкахъ, выплывая иногда въ хорошую погоду даже на далекій океанскій просторъ. Любили мы бродить во время отлива по пляжу и собирать на немъ раковины необычайнаго разнообразія.

Къ глубокому моему огорченію, болѣе двухъ недѣль я не могъ оставаться со своей семьей. Надо было спѣшить обратно въ Россію. Въ январѣ предстоялъ рядъ губернскихъ собраній, близился срокъ Думскихъ выборовъ. Пришлось передъ самымъ Новымъ Годомъ со своими разсташаться... Впереди ожидала меня все та же полная неизвѣстность. Время продолжало оставаться тревожнымъ и неопредѣленнымъ. Помню, какъ въ послѣдній вечеръ передъ разлукой, я забрался въ уютную дѣтскую комнатку и сѣлъ въ уголокъ, любуясь милыми нашими птенчиками. Внутри меня происходила сложная душевная и мучительная работа — борьба между чувствомъ мужа и отца, съ одной стороны, и сознаніемъ взятаго на себя отвѣтственнаго долга — съ другой... Но разлука была неизбѣжна.

На другой день я выѣхалъ обратно. Новый 1907-й Годъ я встрѣтилъ уже въ Россіи, въ полномъ одиночествѣ въ своемъ купэ. Разложивъ передъ собою кожаный складной дорожный альбомъ со вложенными въ немъ фотографіями моихъ семейныхъ, я мысленно привѣтствовалъ ихъ съ наступающимъ Новымъ Годомъ и, какъ умѣлъ, помолился Всевышнему.

Общее настроеніе въ Самарѣ было очень напряженнымъ. И въ городѣ и въ губерніи всѣ помыслы были заняты предстоящими выборами во вторую Государственную Думу, открытіе которой намѣчалось на начало марта. Въ уѣздныхъ центрахъ происходили избирательныя собранія. Мѣстная пресса всѣхъ направленій реагировала на выборы, заполняя газетные столбцы громовыми статьями и широковѣщательными призывами къ населенію... Вѣрное себѣ „Волжское Слово” вновь принялось обливать помоями „господскій помѣщичій” классъ, натравливая противъ него „трудящіеся” элементы. Нашъ „Голосъ Самары” тоже работалъ полнымъ ходомъ подъ умѣлымъ руководствомъ Янчевецкаго, который въ противовѣсъ „Слову” велъ полемику въ рамкахъ профессіональнаго приличія. Общихъ собраній Партія Порядка со времени первыхъ Думскихъ выборовъ болѣе не устраивала. Мы достигли сплоченія землевладѣльческихъ представителей губерніи. Для насъ важно было эту групповую и партійную солидарность поддержать и сохранить для слѣдующихъ выборовъ, на что и было обращено главное наше вниманіе.

Въ тайникахъ губернаторской канцеляріи тоже происходило замѣтное оживленіе подъ вліяніемъ получавшихся изъ Петербурга всевозможныхъ наставленій и циркулярныхъ распоряженій, касавшихся выборнаго производства. Въ столичныхъ верхахъ употребляли всѣ усилія обезвредить существовавшее Положеніе о выборахъ. Съ этой цѣлью Столыпинъ рѣшилъ усилить авторитетъ Сената и, опираясь на его соотвѣтственныя разъясненія, удалять изъ состава уѣздныхъ выборщиковъ нежелательные элементы. Процедура была установлена слѣдующая: въ какомъ-либо уѣздѣ въ число выборщиковъ попадаетъ субъектъ съ сомнительнымъ политическимъ прошлымъ. Губернаторъ объ этомъ лицѣ срочно сообщаетъ Министру Внутреннихъ Дѣлъ. Столыпинъ, въ свою очередь, препровождалъ въ экстренномъ порядкѣ полученныя отъ губернатора свѣдѣнія въ распоряженіе Сената, при соотвѣтствующемъ своемъ мнѣніи. Сенатъ, „принявъ всѣ данныя въ соображеніе”, немедленно „разъяснялъ” предложенныя на его разсмотрѣніе права даннаго лица. Обычно, по каждому подобному случаю издавался особый указъ, согласно которому произведенные выборы даннаго лица считались недѣйствительными, и его, какъ незаконно избраннаго, изъ списка выборщиковъ исключали. Подобнымъ „разъясненіями” Петербургъ разсчитывалъ подобрать болѣе или менѣе желательный составъ выборщиковъ. Сыпались эти „разъясненія” по всему лицу Великой Руси въ превеликомъ множествѣ, роняя достоинство Сената и, наканунѣ самыхъ выборовъ, возстановляя общественное мнѣніе противъ власти.

Февральское Губернское Избирательное Собраніе прошло у насъ въ условіяхъ исключительно сложныхъ и тревожныхъ.

Въ день его открытія, я пригласилъ выборщиковъ къ 11 часамъ дня въ Соборъ на молебствіе. Служба затянулась; пришлось еще выслушивать пространную напутственную рѣчь преосвященнаго Константина. И вдругъ, среди всеобщей тишины я услыхалъ сзади себя торопливо приближавшіеся ко мнѣ шаги и звяканіе шпоръ. Меня почему то обуяло недоброе предчувствіе. Обернувшись, я увидалъ вытянувшагося передо мною въ почтительной позѣ полицмейстера Критскаго. Онъ шопотомъ доложилъ, что посланъ срочно ко мнѣ Губернаторомъ для передачи экстренно-важнаго пакета, касающегося выборовъ. Онъ вручилъ мнѣ бумагу, оказавшуюся срочной телеграммой на имя Начальника Губерніи за подписью Оберъ-Прокурора Правительствующаго Сената. Въ ней „разъяснялось” избраніе двухъ выборщиковъ отъ Самарскаго уѣзда: Кундурушкина и Макарова. Въ депешѣ сообщалось объ исключеніи обоихъ изъ списка выборщиковъ.

Обѣжавъ глазами всѣхъ присутствовавшихъ въ Соборѣ, я само собой ни того, ни другого среди нихъ не нашелъ по вполнѣ понятной причинѣ: народникъ-писатель, земскій сельскій учитель Самарскаго уѣзда, Кундурушкинъ, и служащій въ статистико-оцѣночномъ отдѣленіи Губернскаго Земства Макаровъ, были представителями крайнихъ лѣвыхъ и, конечно, чуждались религіозныхъ обрядовъ.

Въ моей головѣ быстро и ясно встала сложность чреватаго возможными послѣдствіями заданія — удалить изъ помѣщенія Избирательнаго Собранія лицъ, разъясненныхъ Сенатомъ за полчаса до открытія выборовъ. По всѣмъ вѣроятіямъ они уже успѣли проникнуть въ залу Дворянскаго Дома.

Я, согласно закона, долженъ былъ открыть собраніе въ 12 часовъ. Было безъ десяти минутъ двѣнадцать часовъ, когда я вошелъ въ переднюю Собранія, гдѣ стояли секретари, провѣрявшіе выборщиковъ. Я первымъ долгомъ спросилъ — пропущены ли въ залу Собранія Кундурушкинъ и Макаровъ? Оказалось, что оба, по предъявленіи ими надлежащихъ документовъ, преспокойно прошли въ залу. Съ пресловутой Сенатской телеграммой въ рукѣ я вошелъ въ присутственную залу, нашелъ обоихъ „разъясненныхъ” выборщиковъ, и предъявилъ имъ полученный мною документъ. Я просилъ ихъ удалиться согласно требованію Выборнаго Положенія. Кундурушкинъ и Макаровъ категорически отказались подчиниться. Сразу же вокругъ насъ создалась напряженная атмосфера и стали раздаваться шумные возгласы протеста...

Посмотрѣвъ на часы и увидавъ, что стрѣлка близится къ 12 часамъ, я вынужденъ былъ, не входя въ дальнѣйшія пререканія, занять предсѣдательское мѣсто и объявить засѣданіе Губернскаго Избирательнаго Собранія открытымъ.

Прочтя собравшимся выборщикамъ, какъ того требовалъ законъ, надлежащія статьи выборнаго производства, я приступилъ къ провѣркѣ лицъ, явившихся на Собраніе, начавъ со старшаго Самарскаго уѣзда, въ спискѣ котораго какъ разъ значились Кундурушкинъ и Макаровъ. Доведя до свѣдѣнія Собранія содержаніе только что полученной мною телеграммы за подписью Оберъ-Прокурора Правительствующаго Сената, я заявилъ, что ввиду состоявшагося Сенатскаго разъясненія я вынужденъ Кундурушкина и Макарова вычеркнуть изъ выборщиковъ и считать ихъ, согласно буквѣ закона, людьми „посторонними”, присутствіе которыхъ на Избирательномъ Собраніи безусловно недопустимо и можетъ служить основаніемъ для отмѣны всего выборнаго производства.

Послѣ моихъ словъ въ залѣ поднялся невѣроятный шумъ и стали раздаваться выкрики протеста. Съ трудомъ удалось на время успокоить разбушевавшееся Собраніе, но не убѣдить лицъ, настаивавшихъ на томъ, что телеграмму нельзя признать за имѣвшій законную силу Сенатскій Указъ.

Положеніе мое, какъ предсѣдателя, осложнялось еще тѣмъ обстоятельствомъ, что нигдѣ въ наскоро-сфабрикованномъ въ Петербургскихъ канцеляріяхъ Выборномъ Положеніи никакихъ указаній не имѣлось о правахъ и обязанностяхъ предсѣдателя Избирательнаго Собранія. Межъ тѣмъ, при создавшейся обстановкѣ, я предчувствовалъ, что безъ примѣненія предсѣдательскихъ репрессій для возстановленія порядка, я не смогу довести собраніе до конца.

Чтобы дать себѣ возможность обдумать это осложненіе и успокоить разволновавшихся выборщиковъ, я объявилъ перерывъ, попросивъ всѣхъ оставаться въ залѣ, двери которой, согласно закона, на все время избирательнаго процесса должны быть запертыми. Я подошелъ къ „разъясненнымъ” выборщикамъ, и въ спокойной и привѣтливой формѣ я принялся съ ними вмѣстѣ обсуждать создавшееся положеніе вещей. Я убѣждалъ ихъ учесть два основныхъ обстоятельства: какъ предсѣдатель, я долженъ исполнить Сенатскій Указъ. Оставить исключенныхъ изъ списковъ, слѣдовательно „постороннихъ” лицъ въ залѣ Избирательнаго Собранія сдѣлало бы выборы недѣйствительными.

Вокругъ насъ столпились выборщики. Они внимательно прислушивались къ нашимъ переговорамъ, начинавшимъ принимать спокойный и мирный характеръ. Уже слышались одобрительныя по моему адресу замѣчанія. Былъ моментъ, когда мнѣ казалось, что Кундурушкинъ съ Макаровымъ готовы были сдаться на мои доводы и уговоры... Но вдругъ въ залѣ снова возникъ шумъ, раздались негодующіе возгласы. Сначала я не понялъ въ чемъ дѣло, но взглянувъ въ окна, я уразумѣлъ причину общаго возмущенія. Вокругъ Дворянскаго Дома гарцовали Кубанскіе казаки въ своихъ красныхъ бешметахъ, съ пиками и шашками. Весь Дворянскій Домъ оказался ими оцѣпленнымъ. Ярости „лѣвыхъ” участниковъ Собранія не было предѣловъ, „правые” же уставились на меня съ недоумѣніемъ. Никому въ голову не могло придти, что подобная казачья демонстрація произошла помимо моего желанія и распоряженія. А это именно такъ и было...

Я сразу догадался, что это была наглая выдумка Якунина.

Нѣсколько мгновеній стоялъ я безмолвно среди неистовствовашихъ выборщиковъ, до глубины души возмущенный провокаціонными дѣйствіями Губернатора. Стараясь казаться спокойнымъ, я рѣшилъ дѣйствовать... Выходъ изъ создавшагося положенія представлялся для меня единственный. Я поднялъ руку и просилъ дать мнѣ возможность высказаться. Стадо тихо и я обратился къ выборщикамъ со слѣдующими словами: „Господа! Появленіе казаковъ явилось одинаковой неожиданностью для васъ и для меня. Кто меня хорошо знаетъ, тотъ мнѣ въ этомъ на слово повѣритъ, а остальныхъ я прошу со мною вмѣстѣ подойти къ телефону и присутствовать при моихъ переговорахъ съ Начальникомъ Губерніи, по единоличному распоряженію котораго — надо думать — очутились вокругъ насъ казачьи отряды”....

Въ залѣ наступила тишина. Сопровождаемый толпой выборщиковъ, я прошелъ въ свой кабинетъ, взялъ телефонную трубку и просилъ соединить меня съ Губернаторомъ. Вскорѣ послышался его хрипловатый голосъ. Разговоръ былъ краткій. Воспроизвожу его дословно.

—„Съ Вами говоритъ Предсѣдатель Губернскаго Избирательнаго Собранія, Губернскій Предводитель Дворянства. Прошу объяснить, по чьему распоряженію помѣщеніе, гдѣ только что открыто было мною Избирательное Собраніе, оказалось оцѣпленнымъ казачьими отрядами?” Отвѣтъ послѣдовалъ: „Это я приказалъ... А что?!”... Тогда я въ присутствіи всѣхъ окружавшихъ меня выборщиковъ заявилъ Якунину слѣдующее: „Въ интересахъ огражденія порядка занятій предсѣдательствуемаго мною Губернскаго Избирательнаго Собранія — я требую отъ Вашего Превосходительства немедленной отмѣны даннаго Вами распоряженія и отозванія всѣхъ казачьихъ отрядовъ, окружающихъ зданіе Дворянскаго Дома. Предупреждаю, что, если мое требованіе Вами не будетъ въ точности исполнено, я вынужденъ буду срочно телеграфировать Министру Внутреннихъ Дѣлъ о Вашихъ дѣйствіяхъ, по всѣмъ признакамъ носящихъ провокаціонный характеръ”.

Раздалось какое-то мычаніе, но я трубку повѣсилъ. Вскорѣ красные кубанцы съ нашего горизонта исчезли, но все же Якунинъ успѣлъ достигнуть своего...

По возобновленіи засѣданія, я снова обратился къ Кундурушкину и Макарову съ требованіемъ покинуть присутственное мѣсто, повторивъ ранѣе высказанные мною мотивы. Но всѣ наши, какъ бы налаживавшіеся въ началѣ перерыва переговоры были забыты, а успокоенная было толпа, при видѣ красной казачьей формы, съ новой силой ожесточилась... Возникли вновь страстныя пренія и опять со всѣхъ сторонъ стали раздаваться неистовые крики. Во время перерыва я уже намѣтилъ себѣ опредѣленный планъ дѣйствій, въ соотвѣтствіи съ правами предсѣдателя, предусмотрѣнными Земскимъ Положеніемъ. Я рѣшилъ твердо ихъ придерживаться, но въ душѣ ругалъ столичное законодательное безголовье, упустившее изъ вида при выработкѣ правилъ выборнаго производства нормировать права и обязанности предсѣдателей избирательныхъ собраній. Мои друзья досаждали мнѣ своими совѣтами, но я предпочелъ твердо держаться Земскаго Положенія, которое держалъ передъ собой. Выходъ изъ создавшагося труднаго положенія казался мнѣ единственнымъ — закрыть избирательное собраніе и на слѣдующій день возобновить его, принявъ всѣ мѣры для недопущенія івъ присутственное помѣщеніе обоихъ исключенныхъ выборщиковъ. На этотъ путь я силою обстоятельствъ вынужденъ былъ встать.

Послѣ тщетныхъ моихъ настояній, замѣчаній и звонковъ я, ссылаясь на статью предсѣдательскихъ правъ земскаго Положенія, предупредилъ собравшихся, что, ввиду упорнаго нежеланія Кундурушкина и Макарова подчиниться моимъ законнымъ требованіямъ, я буду вынужденъ обратиться за содѣйствіемъ полицейскихъ чиновъ.

При этихъ словахъ на собраніи поднялся еще большій шумъ. Сборной мужицкой толпой дирижировали, главнымъ образомъ, кадетскіе лидеры. Они объединились не только съ крестьянами, но и съ представителями соціалъ-демократической и даже соціалъ-революціонной партій. Я попросилъ находящагося около меня гр. А. Н. Толстого вызвать нарядъ полиціи, дежурившій около нашего помѣщенія.

Трудно описать, что произошло въ залѣ Собранія и какъ были встрѣчены вызванные мною полицейскіе чины, во главѣ съ Критскимъ, видимо, крайне заинтригованнымъ всѣмъ происшедшимъ. Въ залѣ стоялъ гулъ голосовъ и грохотъ стульевъ о паркетный полъ...

Показавъ рукой на Кундурушкина и Макарова, я именемъ закона приказалъ вывести ихъ изъ зала Собранія. Распоряженіе это оказалось неисполнимо, такъ какъ на защиту этихъ лицъ выступилъ отрядъ выборщиковъ съ засученными рукавами и здоровенными кулаками, готовыхъ оказать нешуточное сопротивленіе полицейскимъ...

Тогда я, согласно статьи Земскаго Положенія, объявилъ Собраніе закрытымъ, въ силу чего уже не было необходимости въ примѣненіи насильственныхъ мѣръ для удаленія разъясненныхъ Сенатомъ „лицъ”. Не покидая своего предсѣдательскаго мѣста, я предупредилъ озадаченныхъ закрытіемъ Собранія выборщиковъ, что обо всемъ происшедшемъ мною будетъ тотчасъ же послана срочная телеграмма на имя Министра Внутреннихъ Дѣлъ, съ просьбой прислать мнѣ немедленныя указанія на то, допустимо ли возобновленіе Избирательнаго Собранія на слѣдующій день. Въ случаѣ положительнаго разрѣшенія, я обѣщалъ помѣстить надлежащее объявленіе въ утреннихъ выпускахъ издававшихся въ Самарѣ газетъ и вывѣсить его при входѣ въ Дворянское Собраніе.

Въ необычной обстановкѣ пришлось мнѣ въ моемъ предводительскомъ кабинетѣ составлять Столыпину многословную депешу, исключительно отвѣтственнаго содержанія. Около меня неотступно находился многочисленный кружокъ выборщиковъ, среди которыхъ, наряду съ преданными друзьями, обрѣтались и мои злые недруги. Тѣ и другіе недоумѣвали, что же будетъ дальше. Несмотря на вопросы и совѣты, мнѣ все же удалось сказать въ телеграммѣ Столыпину все, что я считалъ для хода дѣла нужнымъ и важнымъ.

Интереснѣе всего, что въ томъ же кабинетѣ, за отдѣльнымъ столомъ собралась многочисленная группа моихъ недоброжелателей во главѣ съ двумя Новоузенцами: Пустовойтовымъ и Павломъ Никитичемъ Поповымъ. Первый мнилъ себя соціалъ-демократомъ, а второй примыкалъ къ крайнимъ лѣвымъ кадетамъ. Оба состояли въ губернскихъ гласныхъ, отличаясь большой горячностью и склонностью къ многорѣчивымъ спорамъ. Дома у себя, въ Новоузенскомъ уѣздѣ, среди своихъ обширныхъ степныхъ хозяйствъ, тотъ и другой были премилыми радушными людьми, крѣпкими собственниками и лояльными гражданами. Такими я знавалъ ихъ въ былое время, когда по земской моей службѣ приходилось наѣзжать въ ихъ родной край. Въ данной же обстановкѣ преддумской выборной горячки они казались вышибленными изъ своей обычной дѣловой колеи и были совершенно неузнаваемы.

Возглавляемая высокимъ, здоровеннымъ, громогласнымъ Пустовойтовымъ и толстенькимъ, шумливымъ Поповымъ, расположившаяся вблизи меня группа лѣвыхъ выборщиковъ тоже занялась коллективнымъ писаніемъ. Они составляли жалобу въ будущую Государственную Думу на дѣйствія предсѣдателя Избирательнаго Собранія. Они такъ громко выражали свое негодованіе противъ меня, сопровождали свое писательство такими нелестными по моему адресу эпитетами, ясно долетавшими до моихъ ушей, что мѣшали мнѣ составлять телеграмму. Въ концѣ концовъ телеграмма Столыпину была послана...

Вернувшись часовъ въ шесть вечера къ себѣ домой, я почувствовалъ всю тяжесть и утомительность проведеннаго дня. Со мною неразлучно оставались мои ближайшіе друзья — Т. А. Шишковъ и Б. Н. Мухановъ. Мы съ нетерпѣніемъ ожидали отвѣта Столыпина. Онъ пришелъ въ дза часа пополуночи въ видѣ шифрованной телеграммы. Шифра никто изъ насъ не зналъ. Пришлось его по городу разыскивать. Въ концѣ концовъ нашли шифръ у Правителя губернаторской канцеляріи Благовѣствова, котораго я немедленно къ себѣ вызвалъ, а также и Непремѣннаго Члена Губернскаго по Земскимъ и Городскимъ дѣламъ присутствія П. В. Кругликова, въ рукахъ котораго сосредоточены были дѣла по выборамъ въ Государственную Думу. Они тотчасъ же охотно отозвались на мою просьбу пріѣхать ко мнѣ, несмотря на необычный ночной часъ.

Отъ Кругликова я узналъ еще одну подробность, всѣхъ насъ возмутившую. Оказалось, что сенатская депеша „разъяснявшая” Кундурушкина и Макарова, была Кругликовымъ получена въ день открытія Избирательнаго Собранія сравнительно рано, — въ 9 часовъ утра. Онъ, показавъ ее губернатору, хотѣлъ немедленно передать мнѣ, чтобы я успѣлъ не допустить исключенныхъ изъ списка выборщиковъ въ залу Собранія. Губернаторъ потребовалъ, чтобы депеша осталась у него, обѣщая ее во-время мнѣ доставить. Въ результатѣ, сенатское распоряженіе было вручено мнѣ за полчаса до открытія Собранія, да еще во время церковной службы въ Соборѣ.

Когда телеграмма Столыпина еще расшифровывалась, часовъ около четырехъ утра, нежданно появляется въ моемъ кабинетѣ полицмейстеръ Критскій.

„Не готовится ли со стороны моихъ „доброжелателей” еще новая какая-нибудь провокаціонная каверза?” — подумалъ я. Извинившись, Критскій отвелъ меня въ сосѣднюю библіотеку и сообщилъ, что получилъ изъ „достовѣрныхъ” источниковъ свѣдѣнія о готовившемся на меня покушеніи, если я не уступлю требованіямъ части выборщиковъ допустить Кундурушкина съ Макаровымъ къ участію на Избирательномъ Собраніи. Онъ „счелъ своимъ долгомъ” предупредить меня объ ожидавшей меня неминуемой опасности.

Слушалъ я его молча, съ чувствомъ внутренняго возмущенія. Когда онъ кончилъ свой докладъ, я спросилъ: „Это все?” Смѣтливый Критскій, по выраженію моей болѣе чѣмъ непривѣтливой физіономіи, счелъ за лучшее скорѣе отъ меня испариться.

П. А. Столыпинъ всецѣло одобрилъ мои дѣйствія, разрѣшилъ продолжить прерванные выборы. Читаю дальше и глазамъ своимъ не вѣрю, — въ томъ крайнемъ случаѣ, если я окажусь не въ состояніи отстранить исключенныхъ выборщиковъ отъ участія въ Избирательномъ Собраніи, Министръ даетъ мнѣ разрѣшеніе приступить къ производству выборовъ, не стѣсняясь ихъ присутствіемъ въ залѣ засѣданія... Невѣроятно, но это такъ!

То было первое мое скорбное разочарованіе въ Столыпинѣ, доселѣ казавшимся мнѣ образцомъ твердости и неуклонности въ осуществленіи законности и порядка!

Взявъ слово съ присутствовавшихъ, что они умолчатъ о заключительной части Столыпинской депеши, я отправилъ своихъ друзей Шишкова и Муханова въ газетныя редакціи съ просьбой помѣстить обѣщанныя объявленія объ Избирательномъ Собраніи.

Съ ранняго утра принялъ я рѣшительныя мѣры для недопущенія Кодурушкина съ Макаровымъ въ Домъ Дворянства, на парадныхъ дверяхъ котораго съ 8 часовъ утра появилось объявленіе объ открытіи въ 12 часовъ дня Собранія. Пѣшкомъ благополучно дошелъ я до Дворянскаго Дома, расположеннаго въ противоположномъ концѣ города, и съ 10 часовъ утра сталъ лично слѣдить за приходящими въ мою канцелярію лицами, вытребовавъ черезъ Губернатора усиленный нарядъ наружной полиціи.

Предупрежденный полицмейстеромъ, я могъ ожидать чуть-ли не неминуемой своей гибели... въ дѣйствительности же произошло слѣдующее: около 11 часовъ дня появляется довольно многочисленная компанія выборщиковъ, съ Пустовойтовымъ во главѣ, и проситъ, чтобы я ихъ принялъ. Вошли въ кабинетъ эти лица, привѣтливо поклонились и Пустовойтовъ торжественно заявляетъ, что по внезапной болѣзни ни Кундурушкинъ, ни Макаровъ на сегодняшнее Избирательное Собраніе придти „никакъ” не могутъ... Вотъ чѣмъ кончилось ночное предупрежденіе г. Критскаго!...

Собраніе было мною открыто ровно въ 12 часовъ. Прошло оно быстро и въ смыслѣ лишь самого процесса выборнаго производства — благополучно, но далеко неблагопріятно въ отношеніи полученныхъ результатовъ.

Какъ на примѣръ того, какіе люди попали въ составъ избранныхъ во вторую Думу депутатовъ, могу указать хотя бы на крестьянина Бугурусланскаго уѣзда — кузнеца Абрамова, который былъ извѣстенъ А. Н. Карамзину, какъ отъявленный пропойца и „непутевый” человѣкъ... На другой день послѣ выборовъ я долженъ былъ всѣхъ только что избранныхъ членовъ Государственной Думы подробно опрашивать, согласно особой инструкціи, по цѣлому ряду вопросовъ: о мѣстѣ постояннаго ихъ жительства, о возрастѣ, профессіи и т. п. Имѣлась также графа о принадлежности депутата къ той или другой политической партіи.

Сижу я у себя дома въ предводительскомъ кабинетѣ и принимаю по очереди „народныхъ представителей”, въ томъ числѣ Абрамова, здоровеннаго, лохматаго, неграмотнаго мужика, съ распухшей отъ пьянства и драки злобной физіономіей. Вошелъ сей типъ, исподлобья глядя осовѣлыми глазами, въ кабинетъ и не зналъ — стоять ли ему или развалиться на кожаномъ креслѣ? Сидѣвшій сзади меня на диванѣ Карамзинъ, при видѣ Абрамова, не выдержалъ и невольно пробурчалъ: „И этакая скотина — туда же лѣзетъ въ Государственную Думу!” Я сдѣлалъ знакъ почтенному Александру Николаевичу, чтобы онъ себя сдерживалъ, и сталъ предлагать стоявшему передо мною необычайному „депутату” требуемые вопросы. Отвѣты получались невнятные, больше слышалось какое-то мычаніе, и лишь услыхавъ заданный мною вопросъ: къ какой политической партіи онъ принадлежитъ? косматая фигура Абрамова сразу ожила. Послышался немедленный и внятный отвѣтъ: „Бомбист!” и тутъ же вслѣдъ, изъ устъ все того же возмущеннаго Карамзина, раздалась по адресу „народнаго депутата” основательная и понятная для деревенскаго русскаго обитателя брань... Въ этотъ разъ я Александра Николаевича не останавливалъ — въ душѣ я былъ съ нимъ согласенъ: „бомбистъ” другого отношенія къ себѣ не заслуживалъ...

Тяжко было это все видѣть и переживать. Закрадывались смутныя предчувствія о неминуемыхъ гибельныхъ послѣдствіяхъ для бѣдной нашей родины отъ подобныхъ ея будущихъ хозяевъ и руководителей. Въ довершеніе моихъ невеселыхъ впечатлѣній отъ состава избранныхъ депутатовъ, я вынужденъ былъ также опрашивать только-что избраннаго члена Государственной Думы, моего стараго знакомаго, бывшаго инспектора народныхъ училищъ В. Г. Архангельскаго.

Этотъ господинъ не безъ самодовольной гордости, не глядя мнѣ прямо въ глаза, заявилъ о своей принадлежности къ соціалъ-революціонной партіи. Невольно при этомъ вставала несообразность положенія. Съ одной стороны, — приходилось мнѣ участвовать въ особомъ присутствіи Судебныхъ Палатъ и приговаривать къ лишенію правъ и ссылкѣ въ Сибирь за принадлежность къ противоправительственнымъ политическимъ партіямъ, а съ другой, по долгу, я былъ вынужденъ съ господами типа Архангельскаго разговаривать не какъ съ преступнымъ элементомъ, а какъ съ людьми „высшаго порядка”, лично неприкосновенными, приглашаемыми по новой конституціи къ отправленію высшихъ государственныхъ обязанностей — къ управленію всей Россійской Имперіей. Временами меня подобныя мысли преслѣдовали, какъ кошмаръ...

Попавъ въ первый разъ въ зданіе Таврическаго Дворца, я случайно забрелъ въ одинъ изъ безконечныхъ его корридоровъ и, какъ вкопанный, остановился передъ дверью, надъ которой красовалась большая вывѣска съ надписью: „Соціалъ-демократическая партія”...

Взяло меня тогда тяжкое раздумье: къ чему, спрашивается, происходятъ въ Самарѣ всѣ эти безконечныя утомительныя судебныя разбирательства политическихъ дѣлъ, въ большинствѣ случаевъ все по поводу тѣхъ же соціалъ-демократовъ и ихъ партіи, легально признанныхъ въ стѣнахъ столичнаго дворца, гдѣ вершатся судьбы отечества?!

Въ ту же компанію свѣже-избранныхъ депутатовъ попали оба мои жалобщика — Пустовойтовъ и Пав. Поповъ. Съ ихъ стороны я удостоился совершенно неожиданнаго вниманія. Вечеромъ, послѣ выборовъ, въ самарскомъ Коммерческомъ собраніи, избранные депутаты, совмѣстно съ ихъ избирателями, устроили настоящій „пиръ горой”. Въ то же время мои друзья уговорили меня провести вечеръ съ ними. Въ отдѣльномъ кабинетѣ гостиницы „Россія” человѣкъ тридцать нашихъ единомышленниковъ скромно ужинали и мирно бесѣдовали, дѣлясь выборными впечатлѣніями.

Было довольно поздно, когда вошелъ къ намъ хозяинъ гостиницы и попросилъ меня выйти въ корридоръ, гдѣ ожидала меня какая-то депутація. Къ моему удивленію это были Пустовойтовъ и Поповъ, делегированные отъ праздновавшей свою побѣду компаніи съ порученіемъ выразить мнѣ отъ лица ихъ всѣхъ чувства глубокаго уваженія и преклоненія передъ моей стойкостью, а также высказать сожалѣніе, что я не принадлежу къ ихъ партійному блоку... Делегаты, изливающіе свои общественныя ко мнѣ симпатіи, обрѣтались въ замѣтно приподнятомъ настроеніи, создавшемся подъ вліяніемъ не однѣхъ только политическихъ страстей и побѣдоносныхъ переживаній... А вѣдь извѣстно — русскій человѣкъ въ подобномъ положеніи готовъ и съ заклятыми своими врагами цѣловаться... Во всякомъ случаѣ, я ихъ поблагодарилъ, но отъ объятій уклонился.

86

По окончаніи повсемѣстныхъ по Россіи думскихъ выборовъ, давшихъ въ общемъ своемъ итогѣ неблагопріятный результатъ, Губернскіе Предводители Дворянства, руководившіе Избирательными Собраніями, рѣшили собраться въ. Москвѣ на Съѣздъ, съ цѣлью обмѣняться впечатлѣніями, вынесенными отъ всего выборнаго производства.

Оказалось, что почти аналогичный съ Самарой случай произошелъ въ Курскѣ, гдѣ гр. Дорреръ очутился лицомъ къ лицу съ необходимостью изъять изъ присутственнаго помѣщенія проникшихъ въ него „разъясненныхъ”, передъ самымъ моментомъ открытія Собранія, выборщиковъ.

Единодушно было поддержано мое настойчивое заявленіе о необходимости возбудить передъ Правительствомъ, отъ имени Предсѣдателей Губернскихъ Избирательныхъ Собраній» коллективное ходатайство, чтобы ихъ права и обязанности были точнѣе опредѣлены закономъ.

Съѣздъ поручилъ А. Д. Самарину, только что избранному Московскимъ Губернскимъ Предводителемъ, и мнѣ войти въ непосредственные переговоры съ П. А. Столыпинымъ по поводу этого ходатайства.

Въ Петербургѣ мы съ Самаринымъ сумѣли убѣдить Столыпина въ необходимости изданія дополнительнаго законоположенія, о которомъ говорено было на Предводительскомъ Съѣздѣ. При выборахъ въ третью и четвертую Думу, Предсѣдатели Избирательныхъ Собраній уже могли твердо базироваться на ясной инструкціи.

Столыпинъ интересовался ходомъ Самарскихъ выборовъ. Онъ заставилъ меня ему пересказать все до мельчайшихъ подробностей и подѣлиться моими соображеніями по поводу общаго положенія дѣлъ на мѣстахъ, въ связи съ дѣйствовавшей избирательной системой. По своей губерніи я ему доказалъ, что при наличіи тѣсно сплоченнаго землевладѣльческаго блока въ 75 человѣкъ и значительнаго перевѣса крестьянскихъ выборщиковъ въ 101 человѣкъ, результатъ выборовъ всегда будетъ находиться въ рукахъ крестьянскихъ выборщиковъ. Но они, съѣзжаясь на 2-3 дня изъ своихъ отдаленныхъ угловъ въ губернскій центръ и другъ друга совершенно не зная, быстро подпадаютъ подъ вліяніе ловкихъ, ничѣмъ не стѣснявшихся агитаторовъ, готовыхъ своими двухдневными обѣщаніями вскружить головы, всецѣло занятыя единственными помыслами и вожделѣніями — о земельныхъ нарѣзкахъ... Указывалъ я также Столыпину на всю абсурдность ставки законодателя на некультурное „мужичье” большинство въ дѣлѣ конструированія народнаго представительства, призываемаго Царемъ себѣ на помощь по управленію огромной и сложной страной. Между тѣмъ это большинство не всегда способно толково разбираться даже въ своихъ малыхъ волостныхъ дѣлахъ.

Я откровенно повѣдалъ Столыпину тяжелыя впечатлѣнія, вынесенныя мною отъ состава избирательныхъ собраній, крестьянскій элементъ которыхъ, на мой взглядъ, отнюдь не могъ быть названъ достойнымъ и вѣрнымъ представительствомъ почтеннаго, хозяйственно-дѣлового сельскаго населенія, а скорѣе являлъ собой случайный подборъ деревенскихъ обывателей, по той или другой причинѣ вышибленныхъ изъ колеи нормальнаго земледѣльческаго труда.

Высказавъ сомнѣніе въ работоспособности только-что избранной Думы, я не скрылъ своихъ опасеній по поводу предстоявшей совмѣстной съ ней дѣятельности Царскаго Правительства, предвидя неизбѣжныя серьезныя осложненія, выходъ изъ которыхъ мнѣ представлялся единственный: прежде всего подтвердить незыблемую Царскую волю о сохраненіи народнаго представительства, но одновременно — принять срочныя мѣры къ коренному измѣненію созданныхъ графомъ Витте формъ такового, замѣнивъ ихъ иными, болѣе соотвѣтствующими духу и всему историческому государственному укладу Россіи.

Увлекшись своей излюбленной темой, я нарисовалъ Петру Аркадьевичу схему того, на мой взглядъ желаннаго, народнаго представительства, которое должно было бы явиться въ результатѣ широко реформированнаго земства и организаціи волостного всесословнаго земства. Мы смогли бы привлечь къ государственной творческой работѣ лучшія земскія народныя силы, достигнувъ въ выборномъ производствѣ главнаго — сознательности.

Выслушавъ меня, Столыпинъ съ печалью въ голосѣ промолвилъ: „Все это, можетъ быть, вѣрно, но въ жизнь провести теперь невозможно!”...

Получивъ отъ Петра Аркадьевича разрѣшеніе на отпускъ, я съ радостью бросился въ вагонъ и покатилъ вновь черезъ всю Европу къ своимъ, въ Аркашонъ, даже не дождавшись открытія второй Государственной Думы, состоявшагося 6-го марта. Изъ газетъ я потомъ узналъ, что 18-го того же мѣсяца состоялась извѣстная декларація Столыпинымъ правительственной программы, сразу выдвинувшая его въ первые ряды смѣлыхъ и стойкихъ государственныхъ дѣятелей и ораторовъ „Божьей милостію”.

Счастье нашего семейнаго свиданія было безпредѣльно. Засталъ я всѣхъ въ отличномъ видѣ: очевидно Аркашонскій воздухъ и климатъ оказали на нихъ самое благотворное вліяніе. Привезъ я имъ благую вѣсть, обрадовавъ всѣхъ, что къ маю можно будетъ намъ вернуться къ себѣ на Волгу, гдѣ все стало замѣтно успокаиваться.

Самъ же я рѣшилъ, вмѣсто того, чтобы сидѣть въ Аркашонѣ, воспользоваться случаемъ и хотя бы наскоро объѣхать нѣкоторыя заграничныя страны и мѣста, о которыхъ я давно мечталъ и до которыхъ добраться было въ прошлой моей дѣловой обстановкѣ совершенно невозможно. Теперь я имѣлъ до отъѣзда нашего въ Россію почти два мѣсяца въ •своемъ распоряженіи. Это и навело меня на мысль, вмѣстѣ съ Анютой, оставивъ дѣтей подъ присмотромъ милѣйшей мадамъ Дюбюрге, отправиться въ давно желанное путешествіе, главнымъ образомъ въ Италію.

Быстро мелькнули Бордо, Марсель, Ницца, гдѣ мы рѣшили пробыть нѣсколько дней, чтобы повидаться съ К. К. Ушковымъ.

Катаясь по Ривьерѣ, не разъ проѣзжали мы мимо нашей „медовой” резиденціи — гостиницы „Ривьера-Паласъ; мы вспоминали наше прошлое, столь памятное для насъ, молодоженное пребываніе на Котъ-д-Азюръ и перебирали пестрый калейдоскопъ пронесшихся съ тѣхъ поръ событій. Много пришлось за это время пережить тяжелаго, но немало Господь посылалъ намъ и утѣшительнаго...

Изъ Ривьеры мы тронулись въ давно манившую насъ Италію. Побывали въ древней Генуѣ, провели двѣ недѣли въ Римѣ видѣли Неаполь и Помпею, остановились во Флоренціи. Послѣднимъ этапомъ объѣзда Италіи была сказочная Венеція. Побывали мы въ Швейцаріи, разъѣзжали три дня по этой живописнѣйшей странѣ. Пожили въ Лозаннѣ, переѣхали въ Женеву. Но здѣсь, въ конечномъ пунктѣ нашего путешествія, счастье намъ измѣнило во всѣхъ отношеніяхъ: погода превратилась въ хмурую и дождливую, такъ что не только не удалось полюбоваться бѣлоснѣжной вершиной Монблана, но охоты не было носъ изъ отеля высовывать. Вдобавокъ въ Женевѣ насъ ожидала тревожная вѣсть изъ Аркашона отъ мадамъ Дюбюрге. Внезапно серьезно заболѣла наша старшая дочь Марія. Мы поспѣшили выѣхать изъ Женевы прямо домой къ своимъ въ Аркашонъ, черезъ Ліонъ и Бордо.

Дома мы застали больную Манечку на пути полнаго выздоровленія. Срокъ моего отпуска кончался и, распростившись съ гостепріимнымъ Аркашономъ, мы тронулись обратно въ родную нашу Россію, по которой всѣ, отъ мала до велика, успѣли стосковаться, включительно до самой мадамъ Дюбюрге, открыто неблагосклонно отзывавшейся о своей „республиканской” родинѣ.

Въ Парижѣ мы посѣщали вдвоемъ съ Анютой городскія достопримѣчательности и музеи..

Особенно яркое впечатлѣніе на меня тогда произвелъ осмотръ музея „Карнавалэ”, гдѣ была собрана обстановка, отражавшая историческую эпоху „Великой” французской революціи 1789 года. При посѣщеніи его всплывали въ памяти не успѣвшіе еще остыть впечатлѣнія россійскаго революціоннаго лихолѣтія 1905 — 1906 г.г. Сердце сжималось при видѣ ужасовъ народнаго стихійнаго злобства и непостоянства. Судьба Россіи мерещилась мнѣ въ недобромъ, мрачномъ свѣтѣ! Выходя изъ стариннаго каменнаго портала музея, я обратился къ женѣ со словами: „Спаси, Господи, и помилуй нашу родину отъ ужаса всего, нами видѣннаго!”...

Несказанно рады были всѣ мои русскому храму на рю Дарю и православному богослуженію, по которому всѣ они стосковались за время пребыванія въ Аркашонѣ. Стояла великолѣпная погода. Весенній сезонъ былъ въ разгарѣ. Ежедневно подавалось намъ открытое помѣстительное ландо, и мы со всѣми нашими, по-парижски разодѣтыми, милыми, розовенькими дѣтками совершали прогулки по Буа де Булонь и ближайшимъ его окрестностямъ.

Наступилъ день нашего отъѣзда изъ привѣтливаго и наряднаго Парижа. Не безъ радости размѣстились мы съ семьей и прислугой въ удобные спальные вагоны Нордъ-Экспресса и, быстростремительно прорѣзавъ востокъ Франціи, клочекъ Бельгіи и всю сѣверную полосу Германской Имперіи, на вторыя сутки очутились къ общему нашему восторгу въ предѣлахъ родной земли.

87

Несмотря на кратковременность нашей остановки въ сѣверной столицѣ, которую необходимо было сдѣлать ради дѣтей, замотавшихся на быстроходномъ и длинномъ желѣзнодорожномъ пути, — я успѣлъ убѣдиться, что въ общественныхъ и служебныхъ сферахъ Петербурга царитъ тревога въ силу изо дня на день усиливавшагося разлада между Правительствомъ и Государственной Думой. Всѣ законопроекты, проведенные Столыпинымъ въ промежутокъ между первой и второй Думой въ порядкѣ 87 ст. Осн. Зак., народными представителями отвергались. Правительственныя выступленія вызывали ожесточенную критику оппозиціонно - настроенныхъ депутатовъ. Всѣ ощущали ненормальность создавшагося положенія вещей, невозможность творческой государственной планомѣрной работы и необходимость, такъ или иначе, прекратить столь вредное для общаго политическаго настроенія страны взаимное треніе между Правительствомъ Царя и созданнымъ по Его велѣнію народнымъ представительствомъ.

Пришлось мнѣ услыхать и о готовившемся, къ счастью предупрежденномъ, покушеніи на Государя и Его Августѣйшую семью, на Великаго Князя Николая Николаевича и Столыпина.

Въ общемъ, покинулъ я столицу съ тяжелымъ сердцемъ и невеселыми думами. Я рѣшилъ, тотчасъ же по возвращеніи въ Самару, собрать всѣхъ своихъ предводителей и депутатовъ для совмѣстнаго обсужденія того, что слышалъ и видѣлъ въ Петербургѣ.

Семью свою я водворилъ въ Головкинѣ, гдѣ ихъ со слезами радости встрѣтила моя старушка-мать, самъ же я поспѣшилъ въ Самару къ застоявшимся безъ меня сословно-общественнымъ дѣламъ и заботамъ, — тѣмъ болѣе, что не успѣлъ я пріѣхать къ себѣ въ имѣніе, какъ получилъ отъ Управляющаго Самарскимъ отдѣленіемъ Дворянскаго и Крестьянскаго Банковъ, князя П. Д. Урусова, срочный вызовъ въ Самару по дѣлу, «связанному съ ликвидаціонной дѣятельностью Крестьянскаго Поземельнаго Банка.

Возвращеніе мое изъ заграницы совпало съ пріѣздомъ въ Самару особой комиссіи, сформированной центральнымъ вѣдомствомъ упомянутаго Банка, которой поручено было приступить къ усиленной скупкѣ въ Самарской губерніи помѣщичьихъ земель и перепродажи ихъ, на льготныхъ условіяхъ, крестьянскому населенію. Во главѣ комиссіи стоялъ Степанъ Степановичъ Хрипуновъ, оказавшійся человѣкомъ разсудительнымъ и въ общественномъ смыслѣ сговорчивымъ.

Живой, отзывчивый и успѣвшій „осамариться” Урусовъ, принимая по своему служебному положенію самое близкое участіе въ дѣятельности Хрипуновской комиссіи, съ болью въ сердцѣ усмотрѣлъ въ общемъ ликвидаціонномъ спискѣ помѣщичьихъ имѣній родовую Аксаковскую вотчину при с. Знаменскомъ, въ Бугурусланскомъ уѣздѣ, прославленную ея бывшимъ владѣльцемъ — Сергѣемъ Тимофеевичемъ Аксаковымъ въ его классической „Семейной Хроникѣ”. Вотчина эта, со всей ея, столь художественно описанной имъ усадьбой, водяной мельницей, прудомъ и рыбными садками, перешла впослѣдствіи въ собственность къ родному брату знаменитаго писателя, Аркадію Тимофеевичу, приходя мало-помалу въ полное запустеніе. Въ такомъ видѣ она и была предложена потомками Аксакова Хрипуновской комиссіи для продажи ее общему ликвидаціонному фонду. Князь Урусовъ рѣшилъ оказать Самарскому дворянству услугу и просилъ Хрипунова обождать съ ликвидаціей „Знаменскаго” до моего возвращенія изъ заграницы.

Благодаря иниціативѣ Петра Дмитріевича и любезности Степана Степановича мнѣ удалось во время изъять Аксаковскую вотчину изъ общей ликвидаціонной спѣшки. Пришлось въ спѣшномъ порядкѣ обсудить на собраніи Предводителей и Депутатовъ вопросъ о возбужденіи передъ надлежащими инстанціями ходатайства по поводу передачи изъ общаго ликвидаціоннаго фонда въ собственность Самарскаго дворянства части Аксаковской вотчины, заключавшей въ себѣ усадьбу съ прилегавшими къ ней прудомъ, водяной мельницей, многодесятиннымъ паркомъ и другими угодьями — всего около 100 десятинъ. Цѣль этого пріобрѣтенія сводилась къ сохраненію и возможному возстановленію „Знаменской” усадьбы въ томъ видѣ, какъ она изображена въ „Семейной Хроникѣ”. Имѣлось также въ виду основать въ означенной усадьбѣ ремесленнотехническое училище, имени С. Т. Аксакова, для обученія въ немъ дѣтей мѣстнаго крестьянскаго населенія. Представители нашего дворянства поручили мнѣ выхлопотать тѣ платежныя льготы, которыя по банковскимъ правиламъ предоставлялись при подобныхъ сдѣлкахъ крестьянскому сословію.

Я вынужденъ былъ созвать экстренное Губернское Дворянское Собраніе для окончательнаго рѣшенія вопроса о пріобрѣтеніи Аксаковской усадьбы. Одновременно, на томъ же собраніи, я предложилъ на его утвержденіе докладъ объ ознаменованіи избавленія Августѣйшей семьи отъ грозившей ей опасности. Я предлагалъ соорудить икону-складень и поднести ее Царской Семьѣ въ день рожденія Наслѣдника Цесаревича (30-го іюля).

Получивъ единодушное одобреніе со стороны дворянскаго общества по обоимъ моимъ докладамъ, я вновь поѣхалъ въ Петербургъ.

Сопровождалъ меня въ этотъ разъ М. Д. Мордвиновъ. Онъ оказывалъ мнѣ немалые услуги въ моихъ хлопотахъ, благодаря своимъ столичнымъ знакомствамъ, свѣтской общительности и необыкновенному рвенію къ дѣлу сохраненія въ рукахъ дворянства Аксаковской усадьбы. По его иниціативѣ появился въ „Новомъ Времени” рядъ бойкихъ статей, привѣтствовавшихъ постановленіе Самарскаго дворянства объ огражденіи родовой вотчины творца „Семейной Хроники” отъ общаго ликвидаціоннаго распыленія.

Министръ Финансовъ, Владиміръ Николаевичъ Коковцевъ, къ которому намъ пришлось обратиться за содѣйствіемъ, встрѣтилъ насъ внѣшне привѣтливо, но по существу нашего ходатайства не только холодно, но опредѣленно отрицательно. Небольшого роста, аккуратно скроенный, Владиміръ Николаевичъ имѣлъ обликъ дѣловитаго, сильно занятаго сановника. Выраженіе его узкаго продолговатаго лица, обрамленнаго русой съ легкой просѣдью бородкой, было далеко не привѣтливымъ. Его круглые сѣроватые глаза, расположенные подъ высокимъ красивымъ лбомъ, ясно говорили, что лучше было бы, если бы мы его, большого государственнаго дѣльца, не безпокоили по „пустякамъ”... Волнуясь, то краснѣя, то блѣднѣя, Коковцевъ намъ категорически заявилъ, что, „при существованіи законодательныхъ палатъ”, онъ, какъ Министръ, не находитъ возможнымъ удовлетворить ходатайство Самарскаго дворянства относительно льготъ по покупкѣ Аксаковской усадьбы. Противъ самаго пріобрѣтенія онъ, само собой, никакихъ препятствій не видитъ.

Тогда пришла намъ съ Мордвиновымъ мысль — связать устройство въ Аксаковской усадебной землѣ ремесленной школы съ просвѣтительной дѣятельностью сравнительно недавно возникшаго общества — „Попечительство о трудовой помощи”, принятаго Государыней Императрицей Александрой Ѳеодоровной подъ свое Августѣйшее покровительство. Но по наведеннымъ справкамъ, къ немалому нашему огорченію, оказалось, что Попечительство оказываетъ помощь только крестьянскому населенію. Евреиновъ, завѣдывающій дѣлами общества, предупредилъ насъ, что на совмѣстную работу съ дворянствомъ, хотя бы направленную къ интересамъ мѣстнаго населенія, намъ разсчитывать невозможно.

„Развѣ только, — улыбнувшись, добавилъ онъ, — если сама Августѣйшая Покровительница соизволила бы дать на то свое согласіе”...

Слова эти крѣпко запали мнѣ на умъ. Въ тотъ же день я направился къ графу Гендрикову, состоявшему при особѣ Ея Величества, повѣдалъ ему всѣ свои мечты и планы и попросилъ дать мнѣ возможность обо всемъ лично доложить Императрицѣ.

Элегантный, чрезвычайно привѣтливый, съ красивымъ, тонкимъ лицомъ истаго аристократа, графъ Гендриковъ удивительно участливо отнесся къ моей просьбѣ и обѣщалъ въ срочномъ порядкѣ устроить мнѣ аудіенцію у Государыни. И дѣйствительно — черезъ два дня я былъ принятъ Ея Величествомъ и милостиво выслушанъ. Я доложилъ, что Самарское дворянство испрашиваетъ у Трудовой Помощи содѣйствія не для себя, а для того же крестьянскаго населенія, и что наше сословное общество предлагаетъ свои услуги Попечительству лишь въ видѣ дѣлового своего сотрудничества. Государыня очень привѣтливо, на русскомъ языкѣ, съ легкимъ, чуть замѣтнымъ акцентомъ, мнѣ отвѣтила:

„Передайте Самарскому дворянству, что я буду рада работать вмѣстѣ съ нимъ въ дѣлѣ оказанія трудовой помощи мѣстному населенію”.¹

Горячо поблагодаривъ Императрицу за оказанную нашему сословному обществу милость, я,прежде всего, подѣлился своей радостью съ Мордвиновымъ, а затѣмъ поспѣшилъ найти Евреинова, чтобы передать ему о результатѣ моего доклада Государынѣ. Немало изумившись подобному неожиданному обороту дѣла, Владиміръ Дмитріевичъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, любезно пообѣщалъ въ будущемъ всяческое содѣйствіе нашимъ планамъ.

Исполнилъ я и порученіе, касавшееся сооруженія иконы-складня, которую намъ предстояло поднести царской семьѣ 30-го іюля. Неоцѣнимую услугу оказалъ мнѣ живой и привѣтливый довѣренный извѣстной по изготовленію церковной утвари фирмы „Бр. Оловянишниковыхъ” — Николай Константиновичъ Окуневъ. На него мнѣ указалъ знатокъ старинной художественной иконописи, комендантъ Царскосельскаго Дворца, князь Михаилъ Сергѣевичъ Путятинъ.

Въ то время у Оловянишниковыхъ работалъ молодой художникъ Вашковъ — высокій, статный, „русскій” красавецъ, съ копной чудныхъ каштановыхъ кудрей на головѣ и удивительно привѣтливыми, темно-карими, умными глазами. Ученикъ геніальнаго Виктора Михайловича Васнецова, Вашковъ въ свои произведенія вкладывалъ столько и природнаго и унаслѣдованнаго отъ своего великаго учителя, вкуса и знанія, что оловянишниковскія издѣлія завоевали исключительное къ себѣ вниманіе знатоковъ церковной старины и художественной иконописи.

Намъ съ Мордвиновымъ Вашковъ представилъ рядъ эскизовъ рамки для складня, и мы выбрали одинъ, наиболѣе, по нашему мнѣнію, подходившій къ простымъ и строгимъ очертаніямъ древняго „истаго” православія. Что же касается самыхъ иконъ, то Окуневъ просилъ насъ не безпокоиться, обѣщавъ найти, если не въ Петербургѣ, то въ Москвѣ, у хорошо извѣстныхъ ему антикваровъ и коллекціонеровъ, стариннаго письма, изображеніе трехъ святителей: св. Николая, св. Царицы Александры и св. Алексія.

Благодаря Вашкову, мы съ Мордвиновымъ имѣли случай познакомиться съ самимъ Васнецовымъ и побывать въ его небольшомъ, но оригинально выстроенномъ и въ „Васнецовскомъ” стилѣ отдѣланномъ уютномъ особнячкѣ.

Не успѣли мы вдоволь налюбоваться на эскизы и картины своеобразной кисти геніальнаго художника, въ особенности, на огромную картину, изображавшую русскаго богатыря, въѣхавшаго на своемъ могучемъ конѣ на холмъ и смотрѣвшаго съ него вдаль изъ-подъ прикрывшей лобъ ладони, какъ передъ нами появился самъ знаменитый хозяинъ, съ привѣтливой улыбкой на немолодомъ, подвижническаго типа, лицѣ. Скромный и тихій Викторъ Михайловичъ сразу ожилъ, какъ только рѣчь зашла о близкомъ его творчеству дѣлѣ. Разсматривая эскизы складня и говоря объ иконахъ, Васнецовъ имѣлъ строгій, сосредоточенный видъ. Къ своему бывшему ученику, Вашкову, онъ обращался на „ты”, но подъ личиной требовательнаго учителя чувствовалось отеческое расположеніе.

1

Слова этн впослѣдствіи были выгравированы на золотой доскѣ_; которая была помѣщена въ залѣ пріобрѣтенной въ томъ же 1907 году Самарскимъ дворянствомъ Аксаковской Знаменской усадьбы.