Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

117

Въ моей частной жизни 1913-й годъ явился временемъ наибольшаго расцвѣта моихъ хозяйственныхъ начинаній. Дѣла торгово-промышленныхъ предпріятій, въ которыхъ состояла пайщицей моя жена (главнымъ образомъ, Товарищества „Преемникъ А. Губкина — А. Кузнецовъ и Ко”), тоже находились въ блестящемъ положеніи. Приходилось намъ тогда лишь Бога благодарить за всѣ удачи, которыя выпадали на нашу долю.

Особенно радовала меня работа новой Головкинской вальцовой мельницы, которая сразу же за первое полугодіе 1913 года дала ощутительные результаты, полное удовлетвореніе моему дѣловому самолюбію. Она оправдала мои матеріальныя затраты и немалыя личныя хлопоты.

Убѣдившись, что мукомольный механизмъ налаженъ, я принялся осуществлять давно задуманное мною торгово-промышленное дѣло.

Проживая подолгу въ Петербургѣ, я свелъ знакомство съ главными дѣятелями Калашниковской хлѣбной биржи, среди которыхъ особое вниманіе обратилъ я на пользовавшихся всеобщимъ уваженіемъ спеціалистовъ по мучной торговлѣ — братьевъ Мельниковыхъ.

Я намѣтилъ себѣ цѣлью весь мучной продуктъ, заготовлявшійся за зиму на Головкинской мельницѣ, по вешней водѣ сплавлять со своей пристани по Маріинской системѣ прямо въ Петербургъ. Въ лицѣ Мельниковыхъ я встрѣтилъ дѣльныхъ и энергичныхъ помощниковъ. Получивъ отъ меня мучныя пробы моего Головкинскаго производства, и отмѣтивъ на биржѣ ихъ доброкачественность, они сразу же дали мнѣ солидный заказъ съ доставкой къ концу мая 1913 года. Они взяли на себя всѣ хлопоты по водному транспортированію закупленной партіи съ моей Головкинской до самой Калашниковской пристани, расположенной на берегу Невы, невдалекѣ отъ Александро-Невской Лавры.

Заключивъ съ ними контрактъ въ началѣ 1913 года, я поспѣшилъ закупить у своихъ сосѣдей нѣсколько партій ржи, которыя и пустилъ, въ дополненіе къ своей, полнымъ ходомъ на размолъ. Къ веснѣ у меня образовалось нужное количество муки, которая вверхъ по Волгѣ, а затѣмъ по Маріинскому каналу была доставлена до самой Калашниковской пристани.

Не безъ нѣкоторой гордости расхаживалъ я по палубѣ разгружавшейся у набережной Невы помѣстительной баржи и смотрѣлъ, какъ изъ ея трюма вытаскивали, заполненные Головкинской мукой мѣшки съ клеймомъ, изображавшимъ мои иниціалы въ видѣ оригинальной монограммы.

Вся партія въ 75.000 пудовъ была продана за наличный разсчетъ, давшій мнѣ солидную чистую выручку. На Калашниковской биржѣ всѣ хвалили мою муку и просили доставлять возможно большее количество подобнаго продукта. „Ваше клеймо — заявляли мнѣ биржевые авторитеты — себя зарекомендовало съ наилучшей стороны. Сколько ни пришлете товара съ этимъ клеймомъ, сбытъ ему всегда гарантированъ... Держитесь только одинаковаго качества!...”

Первый успѣхъ меня окрылилъ, и осенью 1913 года я скупилъ крупныя партіи ржи у окрестныхъ помѣщиковъ. Для качества вальцоваго размола огромное значеніе играетъ сортъ зерна, въ данномъ случаѣ — ржи. Въ этомъ отношеніи наша Головкинская округа, благодаря своей илисто-черноземной почвѣ, всегда отличалась исключительной доброкачественностью ржаного зерна, и я, не стѣсняясь въ цѣнѣ, закупалъ у своихъ сосѣдей то, что было мнѣ нужно.

При партіяхъ въ 25 — 50 и болѣе тысячъ пудовъ лишняя копѣйка за пудъ зерна имѣетъ для продавца и покупателя значеніе, но я свободнѣе другихъ могъ ее „наддавать”, благодаря большой экономіи въ доставкѣ моего товара.

Въ то время, какъ мои конкуренты должны были нести рядъ накладныхъ „пристанскихъ” расходовъ, или оплачивать провозъ муки по желѣзнодорожному пути, у меня все это сводилось къ использованію природныхъ преимуществъ. Въ результатѣ, получалась огромная разница: мнѣ стоилъ отъ Головкина до Петербурга провозъ пуда муки, вмѣстѣ со страховкой и причаломъ у Калашниковской пристани — 17 копѣекъ, а бр. Марковымъ, направлявшимъ свой товаръ изъ посада Мелекесса въ тотъ же Петербургъ по желѣзной дорогѣ, транспортъ пуда муки обходился въ 35 коп.! Ясное дѣло, что имъ конкурировать со мной въ этомъ отношеніи было трудно.

За зиму 1913 - 1914 г.г. мною было заготовлено на Головкинской мельницѣ около 250.000 пудовъ продажной муки, да почти такое же количество было размолото крестьянской „мірщины”, съ которой набрано было т. н. „лопаточнаго” сбора въ мою пользу свыше 25.000 пуд. зерна. Послѣ объявленія войны мельница стала работать на интендантство, доброкачественно и регулярно исполняя получавшіеся заказы.

Закончу я свои воспоминанія о моей новой мельницѣ коротенькой справкой. За 2½ года своей работы (1913 — 1915 г.г.) мельница эта полностью себя окупила, давая ежегодно въ среднемъ до 50.000 рублей чистаго дохода. Рабочій сезонъ 1915 — 1916 г.г. закончился почти той же доходной цифрой, а съ конца 1917 года мое родное хозяйственное дѣтище, а съ нимъ и все остальное мое Головкинское имущество, какъ извѣстно, пошли на удовлетвореніе хищныхъ инстинктовъ, по выраженію печальной памяти Керенскаго, — взбунтовавшихся рабовъ...

118

Чѣмъ ближе подходилъ къ концу описываемый мною 1913 годъ, тѣмъ все больше и чаще я сталъ задумываться по поводу своей предводительской службы. Въ январѣ 1914 года истекало третье трехлѣтіе моей выборной должности, прошедшей вначалѣ въ исключительно тяжелой обстановкѣ революціоннаго лихолѣтія, потребовавшаго съ моей стороны не мало силъ для борьбы съ дѣятельностью антигосударственныхъ элементовъ.

Затѣмъ времена перемѣнились. Наступило успокоеніе бушевавшихъ людскихъ страстей. Провинціальная жизнь потекла по обычному своему руслу, не требуя ни особаго напряженія воли, ни особыхъ затратъ ума и энергіи, тѣмъ болѣе — какихъ-либо гражданскихъ подвиговъ. Сословныя дѣла въ губерніи за послѣдній періодъ моей службы тоже были налажены успѣшно и не вызывали необходимости частыхъ экстренныхъ собраній. Финансы были упорядочены, дворянскія учрежденія — гимназія, женскій пансіонъ и Аксаковская вотчина — функціонировали отлично. Однимъ словомъ, къ 1913 году мѣстная моя дѣятельность, какъ Губернскаго Предводителя, стала мало-помалу укладываться въ рамки спокойно-размѣренной работы, потерявшей для меня часть интереса, который я переживалъ въ періодъ острой политической борьбы и творческаго упорядоченія сословныхъ дѣлъ.

Послѣ выборовъ въ четвертую Думу и завершивъ свое представительство на Романовскихъ торжествахъ, я сталъ замѣтно для самого себя тяготиться сравнительно мелочной обстановкой предводительской службы. Меня неудержимо тянуло къ болѣе отвѣтственному и широкому дѣлу, иначе говоря, — къ возможности цѣликомъ сосредоточиться на работѣ по другой выборной моей должности какъ Члена Государственнаго Совѣта.

Мысль оставить предводительство и ликвидировать самарское мое пребываніе приходила мнѣ въ голову и ранѣе. Теперь же она овладѣвала мною все чаще и настойчивѣе, тѣмъ болѣе, что дѣти подрастали и для насъ, родителей, вставалъ очередной вопросъ объ ихъ дальнѣйшемъ обученіи. Особенно заботилъ насъ старшій мальчикъ. Самъ Государь какъ бы подсказалъ ему будущую военную карьеру, и маленькій Сашурка уже преважно носилъ на своей головѣ пажескую фуражку съ краснымъ околышемъ и офицерской кокардой. Но для того, чтобы помѣстить его въ Пажескій корпусъ, надо было и намъ самимъ переѣхать въ сѣверную столицу.

Однако, я не могъ устраивать свою жизнь только по своему хотѣнію; слишкомъ крѣпко былъ я связанъ узами тѣснѣйшей дружбы со своими дворянами и земцами.

Когда я заговаривалъ о своемъ уходѣ изъ предводителей, я всегда слышалъ одинъ и тотъ же вопросъ: „Кто же будетъ вашимъ преемникомъ?” Смущалъ этотъ вопросъ не однихъ моихъ друзей, но и меня самого.

Были среди Самарскаго дворянства люди несомнѣнно достойные занимать эту должность, которымъ я съ легкимъ сердцемъ передалъ бы свои полномочія; но всѣ они, по тѣмъ или другимъ соображеніямъ, отъ этого уклонялись. А тотъ кандидатъ, который явно обнаруживалъ страстное стремленіе попасть на „предводительный” престолъ, не встрѣчалъ среди самарцевъ сочувствія. Такимъ лицомъ былъ Самарскій Уѣздный Предводитель графъ Мстиславъ Николаевичъ Толстой — человѣкъ неглупый и съ общественной жилкой, но чрезвычайно несдержанный, обуреваемый страстями, что не соотвѣтствовало занимаемой имъ должности. При всей моей симпатіи къ нему, какъ къ частному человѣку, я не могъ допустить, чтобы „Стива” Толстой сталъ представителемъ дворянъ всей нашей губерніи.

Какъ ни какъ, а за мое долголѣтнее пребываніе Губернскимъ Предводителемъ, мнѣ удалось на многочисленныхъ всероссійскихъ сословныхъ собраніяхъ и съѣздахъ не только хранить достоинство нашего дворянскаго общества, но и установить его престижъ среди прочихъ дворянствъ Россіи. Ясное дѣло, что передавать въ первыя попавшіяся руки, тѣмъ болѣе — не твердыя все, за много лѣтъ заработанное наслѣдіе, мнѣ не хотѣлось...

Судьба въ концѣ концовъ какъ бы сжалилась надо мною, и незадолго до очередного январскаго Губернскаго Дворянскаго Собранія 1914 года на самарскомъ горизонтѣ впервые появился молодой, статный и красивый князь Александръ Александровичъ Щербатовъ„ крупный мѣстный землевладѣлецъ, сынъ извѣстнаго московскаго старожила и предсѣдателя Сельскохозяйственнаго Общества князя Александра Григорьевича, передавшаго сыну цензовыя полномочія и довѣренность по управленію обширнымъ своимъ имѣніемъ, расположеннымъ на грани Самарскаго и Николаевскаго уѣздовъ.

Молодой Щербатовъ, по своему происхожденію, по рѣдко-изящной и породистой внѣшности и исключительнымъ душевнымъ качествамъ, былъ, въ полномъ смыслѣ этого слова, природный аристократъ. При первой же нашей съ нимъ встрѣчѣ, я его отъ души полюбилъ и былъ несказанно обрадованъ, услыхавъ про его рѣшеніе „сѣсть на землю” и заняться общественными дѣлами.

Простота и искренность, съ которыми молодой князь излагалъ свои мысли, его горячая заинтересованность мѣстнымъ земскимъ и сословнымъ дѣломъ, усугубляли то прекрасное впечатлѣніе, которое производилъ на меня весь его благородный обликъ. Я сразу подумалъ: — Вотъ идеальный для меня преемникъ!..” Но онъ только что появился среди самарцевъ и, несмотря на общія симпатіи, которыя онъ быстро успѣлъ завоевать среди мѣстныхъ общественныхъ дѣятелей, выставлять его кандидатуру на губернскій постъ представлялось преждевременнымъ. Предварительно я рѣшилъ на предстоявшемъ собраніи провести его въ Николаевскіе Уѣздные Предводители съ тѣмъ, чтобы на послѣдующее трехлѣтіе имѣть его своимъ Губернскимъ Предводителемъ. Подобная перспектива меня успокаивала. Я рѣшилъ даже пожертвовать собою еще на одно трехлѣтіе и вновь баллотироваться въ январѣ 1914 года въ Предводители, съ тѣмъ, чтобы потомъ, въ 1917 году, изъ рукъ въ руки передать свои губернскія полномочія достойнѣйшему своему замѣстителю.

Начало 1914-го года совпало съ участіемъ моимъ въ качествѣ предсѣдателя особо избранной земской депутаціи отъ Самарскаго земства въ юбилейныхъ торжествахъ, происходившихъ въ Петербургѣ съ 7 - 11 января по поводу пятидесятилѣтія существованія Земскихъ Учрежденій.

Начались земскія торжества съ церковныхъ богослуженій. Сначала была отслужена панихида въ Петропавловскомъ Соборѣ по Царѣ Александрѣ II, какъ основателѣ Россійскаго Земства, съ возложеніемъ на его мраморную надгробную плиту серебрянаго вѣнка въ видѣ пальмовой вѣтви отъ всѣхъ Земствъ Имперіи. Затѣмъ отслужили молебствіе въ Казанскомъ Соборѣ.

8-го января 1914-го года въ залахъ Зимняго Дворца состоялся Высочайшій пріемъ представителей юбилейной земской депутаціи, поднесшей Ихъ Величествамъ, отъ лица всѣхъ земствъ Россіи, хлѣбъ-соль на роскошномъ серебряномъ блюдѣ, а Наслѣднику Цесаревичу — особый подарокъ, художественно исполненный кустарями московскаго земства, миніатюрный деревянный хуторокъ.

Начиная съ 8-го января и до 11-го января, происходилъ безпрерывный рядъ торжественныхъ собраній и оффиціальныхъ раутовъ — то въ сравнительно скромныхъ помѣщеніяхъ Земскихъ Управъ, то въ пріемныхъ аппартаментахъ зданія Министерства Внутреннихъ Дѣлъ, то въ великолѣпно убранныхъ парадныхъ залахъ Петербургскаго Дворянскаго Собранія, гдѣ Его Величество вновь удостоилъ своимъ милостивымъ вниманіемъ земскихъ людей, съѣхавшихся со всѣхъ концовъ обширной страны.

На всѣхъ этихъ юбилейныхъ празднествахъ среди многочисленныхъ земскихъ представителей ощущалась необыкновенная приподнятость настроенія, безусловно лишеннаго какой-либо политической окраски, тѣмъ болѣе оппозиціонности... Всѣ искренне и горячо выражали Державному Хозяину чувства вѣрноподданической Ему преданности и любви, на что каждый разъ изъ устъ Государя слышался высокомилостивый отвѣтъ, съ изъявленіемъ благодарности и надежды на энергичное сотрудничество земскихъ людей въ общемъ строительствѣ государственнаго благополучія Россіи.

Чествованіе пятидесятилѣтія Земскихъ Учрежденій закончило циклъ юбилейныхъ торжествъ 1912-1914 годовъ. Мысленно обнимая ихъ общую картину и сопоставляя ихъ съ послѣдующимъ ходомъ россійской государственной жизни, приходишь невольно къ неутѣшительному выводу объ измѣнчивости людскихъ настроеній и непостоянствѣ народныхъ симпатій...

Вся та монархическая „беззавѣтная преданность”, проявленіе которой Царь съ Царицей видѣли и слышали вокругъ себя въ обстановкѣ юбилейныхъ торжествъ, которое еще сильнѣе и шире повторилось при объявленіи и начальномъ періодѣ Великой войны 1914-го года, все это въ 1917 году не только рѣзко, но роковымъ образомъ превратилось въ совершенно противоположное настроеніе. Тысячи разъ упоминавшаяся въ обращеніяхъ къ Ихъ Величествамъ слова „беззавѣтная преданность” замѣнились беззавѣтнымъ... предательствомъ. Говорю „предательствомъ” потому, что исходило оно не отъ группъ, и ранѣе враждебныхъ престолу царскому, а отъ того вѣрноподданнически законо-послушнаго элемента, который по своему положенію и данной присягѣ долженъ былъ бы служить наиболѣе надежной опорой Россійскаго Императорскаго Трона.

Въ февральскіе дни вспыхнувшаго въ 1917 году въ Петроградѣ военнаго бунта, Предсѣдатель Государственной Думы, подъ вліяніемъ политиканствовашихъ столичныхъ сферъ, очевидно, забылъ про сказанныя имъ своему Императору отъ лица всей Государственной Думы въ дни Романовскихъ празднествъ слова, въ которыхъ онъ торжественно признавалъ тождество интересовъ Царя и русскаго народа... Заставляя Государя Николая Александровича отречься отъ Престола, Родзянко, можетъ быть, и самъ того не вѣдая, принесъ въ жертву интересы стомилліоннаго русскаго народа и десятимилліонной Императорской арміи въ угоду сравнительно небольшой кучкѣ политикановъ, которые изъ-за деревьевъ не видали могучей громады лѣса.

Вслѣдъ за Родзянко и его политическимъ окруженіемъ, началось чисто стихійное отступничество отъ Царя всего„ что ранѣе считалось наиболѣе вѣрноподданнымъ и близкимъ къ „священной особѣ Государя" элементомъ... Начиная съ членовъ Императорскаго Дома, большинства свитскихъ и придворныхъ, и кончая находившимися въ столицѣ запасными гвардейскими частями, — всѣ спѣшили отрекаться отъ вѣрности и „беззавѣтной преданности”...

За послѣднее время царствованія Императора Николая Александровича, несомнѣнно, было немало причинъ и поводовъ для недовольства тѣхъ или другихъ слоевъ населенія. Все же то, что произошло такъ стремительно въ отношеніи къ Царю его наиболѣе видныхъ и близкихъ сотрудниковъ, а за ними и остальной массы „вѣрноподданныхъ” — остается для меня и по сіе время загадочно-необъяснимымъ. Явленіе это приходится отнести къ области массоваго психоза, который въ исторіи человѣчества нерѣдко служилъ причиною фатальнаго непостоянства народныхъ массъ.

Все же я считаю, что главные виновники, создавшіе атмосферу стихійной ненависти къ личности Царя, несутъ тяжкую историческую отвѣтственность передъ былой русской государственностью и всѣмъ русскимъ народомъ. Невзирая на исключительно сложное время, въ которомъ, въ началѣ 1917-го года, находилась Россія, готовившаяся произвести послѣднее рѣшающее усиліе для доведенія затянувшейся безпримѣрно-тяжкой войны до побѣднаго конца, вдохновители переворота, съ Родзянко во главѣ, слѣпо, съ общегосударственной точки зрѣнія преступно-легкомысленно, поддались царившей въ столицѣ общей нервности, подогрѣваемой личной враждебностью Александра Гучкова къ Государю, безотвѣтственнымъ фразерствомъ Милюкова и думскими выкриками истеричнаго Пуришкевича. Народная и боевая фронтовая масса отъ всего этого нараставшаго губительнаго политическаго экстаза, въ огромномъ своемъ большинствѣ, вначалѣ стояла въ сторонѣ...

Недавнія юбилейныя завѣренія, что въ минуту государственной опасности думцы, какъ и всѣ русскіе люди, всѣмъ пожертвуютъ для блага Царя и Родины, еще въ началѣ 1916-го года,при посѣщеніи Государемъ Таврическаго Дворца, повторялъ и Родзянко, а въ самый критическій моментъ жизни государства все это привело къ неожиданному для русской арміи и народа концу. Изъ рукъ довѣрчиваго Царя узкіе, бездарные политиканы, якобы во имя блага русскаго народа, исторгли Императорскій стягъ, подъ сѣнью котораго народъ и войско сплачивались съ ихъ Вѣнценоснымъ Верховнымъ Вождемъ.

Царя въ Россіи не стало. Его вскорѣ замѣнилъ соціалъ-революдонный фанфаронъ Керенскій, съ краснымъ флажкомъ, вмѣсто царскаго знамени, и общипаннымъ орленкомъ, вмѣсто Государственнаго Всероссійскаго герба. Обезглавленной страной завладѣла сатанинская рать большевистскихъ заправилъ. А мы, лишенные родины и кровнаго добра, вкупѣ съ палачами россійскаго царизма, испытываемъ всѣ прелести бѣженскаго существованія. Проживая съ 1918 по 1920 годъ въ Крыму, нерѣдко слышалъ я изъ устъ деревенскихъ.обывателей знаменательныя слова:

— Не народъ, — говорили они, —уничтожилъ Царя, а господа, — сь чѣмъ приходилось невольно соглашаться.

119

Отбывъ земскія юбилейныя торжества, я вынужденъ былъ спѣшно вернуться въ Самару къ открытію Дворянскаго Губернскаго очередного собранія, на которомъ я былъ по-прежнему дружно переизбранъ Губернскимъ Предводителемъ на новое, четвертое по счету, трехлѣтіе, оказавшееся для меня не только послѣднимъ, но и, до истеченія его срока, прерваннымъ. Въ ноябрѣ 1915 года послѣдовалъ Высочайшій указъ о назначеніи меня Министромъ Земледѣлія, и мнѣ пришлось сложить мои предводительскія полномочія.

На дворянскомъ собраніи былъ единогласно избранъ въ Николаевскомъ уѣздѣ князь А. А. Щербатовъ, который съ необыкновенной горячностью весь отдался работѣ предводителя.

Въ своей расцѣнкѣ Щербатова я не ошибся: князь оказался во всѣхъ отношеніяхъ идеальнымъ Уѣзднымъ Предводителемъ. Онъ умѣлъ одинаково просто и дѣловито говорить со всѣми слоями населенія руководимаго имъ уѣзда, вникалъ во всѣ детали общественно-хозяйственной жизни, и вскорѣ пріобрѣлъ въ своемъ уѣздѣ всеобщую симпатію.

На этомъ январскомъ очередномъ собраніи, на которомъ, между прочимъ, мнѣ впервые пришлось появиться среди своихъ дворянъ при звѣздѣ и Станиславской лентѣ, было постановлено, въ честь трехсотлѣтія царствованія дома Романовыхъ, наименовать Самарскій дворянскій женскій пансіонъ-пріютъ и основанную нашимъ дворянствомъ вторую Самарскую мужскую гимназію — „Романовскими”.

Тотчасъ же вслѣдъ за дворянскимъ было проведено мною Губернское Земское Собраніе, на которомъ надо было окончательно установить порядокъ празднованія въ Самарѣ земскаго юбилея, приходившагося на нашу губернію въ слѣдующемъ 1915 году, на который было отнесено и открытіе юбилейной земской выставки.

Оба упомянутыя собранія отняли у меня около мѣсяца времени. Шелъ уже февраль. Открывалась въ г. Симбирскѣ „сборная” ярмарка. Необходимо было спѣшить въ Головкино, гдѣ хозяйственные, главнымъ образомъ мельничные, обороты принимали широкие размеры и требовали моего личнаго присутствія. Поэтому, по окончаніи Самарскихъ общественныхъ дѣлъ, я поспѣшилъ въ Симбирскъ, гдѣ, благодаря ярмарочному времени, я нашелъ въ сборѣ всѣхъ нужныхъ мнѣ лицъ.

Наладивъ и обновивъ административно-хозяйственный аппаратъ, я долженъ былъ изъ Головкина спѣшить въ Петербургъ для участія въ занятіяхъ Государственнаго Совѣта.

Отсутствуя, временами подолгу, изъ столицы, я естественно терялъ необходимую связь оъ дѣятельностью, происходившей въ стѣнахъ Маріинскаго Дворца и требовавшей постояннаго участія не только на общихъ собраніяхъ Государственнаго Совѣта, но и въ его комиссіяхъ. Въ результатѣ такого ненормальнаго положенія вещей, я сталъ замѣчать за собою не столько охлажденіе къ законодательной дѣятельности, а скорѣе сознаніе вынужденной отчужденности отъ моихъ коллегъ, имѣвшихъ возможность непрерывно заниматься отвѣтственнымъ дѣломъ широкаго государственнаго значенія. Рѣдко появляясь между ними, и участвуя лишь въ общихъ баллотировкахъ, я чувствовалъ себя какъ бы въ сторонѣ отъ общей дѣловой жизни верхней палаты, и это сознаніе начинало меня серьезно угнетать...

Появленіе на самарскомъ горизонтѣ князя А. А. Щербатова, развязывало мнѣ, наконецъ, руки и давало возможность разсчитывать въ ближайшемъ будущемъ на болѣе благопріятныя условія для участія моего въ работахъ Государственнаго Совѣта.

Въ связи съ этимъ возникалъ довольно сложный вопросъ о переѣздѣ въ Петербургъ моей семьи. Я лично жилъ въ столицѣ въ покойой и беззаботной обстановкѣ гостиничнаго комфорта, но я счелъ своевременнымъ ознакомиться съ условіями петербургской семейно-домашней жизни, разузнать о наймѣ квартиръ и не торопясь присматриваться къ домамъ, главнымъ образомъ — къ особнякамъ.

Расторопный комиссіонеръ, маленькій, черненькій А. Н. Аграновъ устроилъ мнѣ осмотръ дома на Англійской набережной около Николаевскаго моста. Это былъ двухэтажный, съ мезаниномъ, особнякъ, принадлежавшій супругѣ С. П. фонъ-Дервизъ. Раньше онъ сдавался въ наемъ бельгійской миссіи, а затѣмъ Великому Князю Петру Николаевичу.

Обойдя всѣ удивительно симпатичныя по размѣрамъ и съ большимъ вкусомъ отдѣланныя комнаты, я сразу же заинтересовался. Домъ, по своей внутренней распланировкѣ, представлялъ для моей многочисленной семьи и меня самого большія удобства.

Особенно меня прельстилъ видъ съ балкона на Неву и на простиравшуюся по обѣ ея стороны чарующую даль... При взглядѣ на полноводную рѣку, глазамъ представлялся съ одной стороны рядъ стройныхъ зданій, растянувшихся вдоль величественной набережной. Виднѣлся Зимній Дворецъ, Петропавловскій шпицъ, оригинальные контуры Василеостровскихъ общественно-государственныхъ строеній. Съ другой стороны балкона раскрывалась родная для моего волжскаго сердца картина причаленныхъ вдоль широкой красавицы-Невы всевозможныхъ судовъ и пароходовъ, вокругъ которыхъ сновали моторные катера. Почти рядомъ съ Дервизовскимъ домомъ, выдѣлялась своими фигурными очертаніями нарядная Царская пристань. Какъ разъ въ моментъ моего выхода на балконъ около нея стояла блестѣвшая на солнышкѣ Императорская яхта.

Тогда же я познакомился съ хозяйкой особняка — симпатичной Любовью Александровной фон-Дервизъ и ея почтенной матерью — небольшой, еще бодрой и видимо хозяйственно-смышленой старушкой. Я попросилъ у хозяекъ разрѣшеніе на повторныя посѣщенія ихъ особняка для болѣе детальнаго съ нимъ ознакомленія, а главное, чтобы осмотрѣть его съ женой, пріѣзда которой изъ Самары я ожидалъ со дня на день.

Чѣмъ чаще я бывалъ въ этомъ домѣ, носившемъ на себѣ отпечатокъ строгаго аристократическаго вкуса, тѣмъ сильнѣе я имъ очаровывался, и тѣмъ крѣпче я осваивался съ мыслью въ немъ окончательно обосноваться. Мнѣ все въ немъ нравилось, начиная съ художественной отдѣлки изъ орѣха и моренаго дуба нѣкоторыхъ его комнатъ, элегантно убранной въ стилѣ Людовика 15-го гостиной, съ вдѣланными въ ея стѣнахъ большими пано кисти Айвазовскаго, и кончая близостью Невы и всей ея судоходной жизни. Послѣднее обстоятельство, кажется, превалировало надъ всѣми остальными привлекательными сторонами Дервизовскаго особняка: вѣдь съ самаго дѣтства я обожалъ водную стихію и всегда искалъ ея близости.

Было начало мая, когда пріѣхала въ Петербургъ жена, и я первымъ долгомъ поспѣшилъ показать ей Дервизовскій особнякъ. Стояла чудная погода. Рѣдко показывавшееся на обычно туманно-облачномъ небѣ сѣверной столицы солнышко заливало въ тотъ день яркимъ свѣтомъ могучую Неву, придавая особую красочную парадность вытянувшимся въ многоверстныя линіи ея стройнымъ, наряднымъ и разноименнымъ „набережнымъ”...

Для завершенія обхода Дервизовскаго особняка, я провелъ Анюту изъ гостиной на балконъ и показалъ на развернувшійся передъ ней чудесный по шири и красотѣ своей видъ.

Мы тогда же рѣшили пріобрѣсти столь понравившійся намъ обоимъ Дервизовскій особнякъ. Агранову было поручено приступить къ переговорамъ съ владѣльцами, а своего земляка — самарскаго депутата А. И. Ковзана, хозяйственность котораго была мнѣ хорошо извѣстна, я просилъ взять на себя трудъ, совмѣстно съ архитекторомъ, обстоятельно осмотрѣть все продаваемое имущество и о результатѣ подобнаго обслѣдованія сообщить мнѣ по возможности незамедлительно.

Самъ я вынужденъ былъ покинуть столицу и спѣшно выѣхать для леченія въ Виши, куда меня настойчивымъ образомъ высылалъ мой врачъ Щуровскій. Но передъ этимъ со мной произошло курьезное происшествіе. Я проходилъ по Гороховой улицѣ и на одной изъ домовыхъ дверей я случайно глазами наткнулся на небольшую металлическую дощечку съ надписью: „Гадалка-Хиромантка”. Совершенно неожиданно для самого себя, въ первый и единственный разъ въ моей жизни, я очутился въ пріемной профессіоналки-гадалки, куда меня проводила отворившая „парадную” дверь среднихъ лѣтъ скромнаго вида прислужница. Когда я очутился одинъ въ этой необычной для меня обстановкѣ — я вдругъ почувствовалъ такой стыдъ за свое мальчишески-легкомысленное поведеніе, что вскочилъ и опрометью бросился къ выходной двери. Но передъ ней, откуда ни возьмись очутилась немолодая женщина съ удивительно симпатичной привѣтливой физіономіей, сохранившей слѣды былой незаурядной красоты.

Улыбнувшись мнѣ, гадалка провела меня въ небольшую комнатку, посадила меня около себя, противъ оконнаго свѣта, сначала пристально всматривалась въ мое лицо и затѣмъ взяла мои обѣ руки ладонями кверху, а черезъ нѣкоторое время твердымъ и увѣреннымъ голосомъ промолвила: „Ваша жизнь была полна немалыхъ волненій. Берегите себя. Совѣтую самымъ срочнымъ образомъ обратить вниманіе на свое здоровье. Вамъ слѣдуетъ начать серьезное леченіе — боюсь за состояніе вашего сердца и печени. Впереди вамъ предстоятъ немалыя испытанія и огромные труды, но имя ваше будетъ извѣстно по всей странѣ. Избѣгайте лести и всяческихъ соблазновъ. Остерегайтесь совѣтовъ и въ особенности одного. Свою подпись давайте съ большой осмотрительностью. Да хранитъ васъ Господь!”... Вотъ все, что я отъ хиромантки выслушалъ и къ ея пророчествамъ и совѣтамъ отнесся опредѣленно скептически...

Но впослѣдствіи ея слова воскресали въ моей памяти. Они совпадали со многимъ, что мнѣ на моемъ жизненномъ пути пришлось испытать.

Весь трехнедѣльный курсъ леченія въ многолюдномъ и превосходно оборудованномъ курортѣ прошелъ для меня быстро и незамѣтно, благодаря строго размѣренной врачебнымъ режимомъ жизни, проходившей между утренними гимнастическими сеансами, славившимися въ Виши массажами „sous l’eau” и многократнымъ въ теченіе дня питьемъ воды изъ всемірно-извѣстныхъ источниковъ: „Hopital”, „Grande Grille” и „Chomel”.

Въ общемъ, пребываніе наше въ Виши оставило по себѣ наилучшее воспоминаніе. Дѣйствительно, курорт этотъ можно было назвать во всѣхъ отношеніяхъ образцово-благоустроеннымъ.

Проживали мы въ „Карлтонѣ” — одной изъ лучшихъ гостиницъ, въ которой остановилась также семья Струковыхъ, состоявшая изъ отца, Ананія Петровича, — члена Государственнаго Совѣта, его супруги — Ольги Александровны и младшей ихъ дочери Александры, или „Дины”, какъ звали ее родители.

Часто видаясь съ Ананіемъ Петровичемъ и бесѣдуя съ нимъ на разныя темы, я, за сравнительно краткій періодъ нашего совмѣстнаго съ нимъ пребыванія на курортѣ, вынужденъ былъ во многомъ измѣнить свой взглядъ на него, ранѣе казавшагося мнѣ холоднымъ и излишне-сдержаннымъ человѣкомъ. Подъ замкнутой, и даже слегка какъ бы надменной, внѣшностью, у Струкова оказалось доброе отзывчивое сердце, преисполненное самымъ благожелательнымъ отношеніемъ къ тѣмъ, кого онъ ближе зналъ.

Узнавъ, что мы остановились выборомъ на Дервизовскомъ особнякѣ, хорошо ему извѣстномъ, Струковъ горячо привѣтствовалъ наше рѣшеніе, считая это имущество во всѣхъ отношеніяхъ цѣннымъ и подходящимъ для нашей столичной жизни.

Изъ Петербурга я получилъ отъ Ковзана и архитектора наилучщіе отзывы о состояніи продаваемаго имущества, и это, въ связи съ тѣмъ, что я слышалъ отъ Струкова, побудило меня телеграфировать нашему довѣренному, чтобы онъ скорѣе оформилъ запродажную и внесъ продавщицѣ задатокъ. Спѣшное мое распоряженіе Ананій Петровичъ одобрилъ, такъ какъ считалъ продажную цѣну, 425.000 руб., низкой. По его мнѣнію возможно было опасаться перекупки этого имущества другими лицами за болѣе высокую плату.

Такимъ образомъ, пребываніе наше въ Виши ознаменовалось крупнымъ для насъ событіемъ — пріобрѣтеніемъ извѣстнаго многимъ петербуржцамъ чуднаго Дервизовскаго особняка со всей почти его обстановкой и помѣстительнымъ подваломъ, заполненнымъ рѣдкимъ ассортиментомъ превосходныхъ винъ.

Телеграфное извѣщеніе Семенова о совершеніи запродажной сдѣлки застало насъ еще въ Виши. Устроили мы по этому поводу совмѣстно со Струковыми скромный семейный фестиваль, на которомъ Ананій Петровичъ мнѣ, къ немалому моему удивленію, предсказалъ мою министерскую будущность. Я объ этомъ вспомнилъ, лишь когда сталъ именоваться министромъ..

Пишу — „къ немалому моему удивленію” потому, что до нашего со Струковымъ болѣе близкаго взаимнаго ознакомленія въ условіяхъ курортнаго общенія, я предполагалъ, что у него скорѣе отрицательное мнѣніе обо мнѣ, въ силу прошлыхъ съ нимъ расхожденій во взглядахъ по нѣкоторымъ вопросамъ сословнаго характера

Особенно остро сказалось наше разномысліе и проявилось его ко мнѣ недружелюбное отношеніе, когда мною была подана въ Совѣтъ Объединеннаго Дворянства, въ то время собиравшійся уже подъ предсѣдательствомъ Струкова, докладная записка, въ которой я предлагалъ возбудить вопросъ о нѣкоторомъ измѣненіи порядка возбужденія ходатайствъ о Высочайшемъ пожалованіи званія потомственнаго дворянства. Я настаивалъ на предоставленіи иниціативы также Собранію г. г. Предводителей и Депутатовъ. Близко зная мѣстныхъ общественныхъ дѣятелей, они могли бы лицъ не дворянскаго происхожденія въ воздаяніе особыхъ заслугъ предлагать въ качествѣ своихъ кандидатовъ на Высочайшее усмотрѣніе, ходатайствуя передъ Его Величествомъ о пожалованіи имъ дворянскаго достоинства.

Мнѣ не разъ приходила въ голову эта мысль послѣ благополучнаго исхода революціоннаго лихолѣтья 1905-1906 г.г., когда на фонѣ Самарской взбаламученной жизни многіе мѣстные землевладѣльцы не дворяне вели себя такъ доблестно, проявили столько самоотверженнаго патріотизма и гражданскаго мужества, что всѣмъ намъ, мѣстнымъ дворянамъ, работавшимъ бокъ о бокъ съ упомянутыми иносословными лицами, хотѣлось включить ихъ въ свою корпоративную семью. Вопросъ этотъ нерѣдко поднимался за нашимъ депутатскимъ столомъ, но какъ это ни странно — Екатерининскій законъ давалъ Собранію Предводителей и Депутатовъ всѣ права на возбужденіе вопроса объ исключеніи дворянина изъ даннаго дворянскаго общества, но не допускалъ возможности ходатайствовать передъ Верховной Властью о пожалованіи дворянскимъ званіемъ того или другого изъ мѣстныхъ землевладѣльцевъ хотя бы единогласно признаннаго всѣми предводителями и депутатами, достойнымъ подобнаго Высочайшаго награжденія. Межъ тѣмъ, на мой взглядъ и по мнѣнію моихъ сотрудниковъ, нужны были радикальныя мѣры для поддержанія и укрѣпленія сословія. Начать съ того, что тѣ два милліона десятинъ земли, которые являлись основой сословнаго обложенія при образованіи Самарской губерніи, къ 1905 году убавились на половину, а послѣ революціонныхъ лѣтъ 1905 -1906, со всѣми ихъ аграрными ужасами, послѣдующей дѣятельности Крестьянскаго Банка и вообще всей антидворянской финансово-земельной политикой Витте — въ распоряженіи самарскаго сословнаго общества оставалось не болѣе полумилліона десятинъ. Я, какъ и всѣ мои сотрудники, заинтересованъ былъ не только приливомъ свѣжихъ энергичныхъ личныхъ силъ въ нашу дворянскую среду, но и включеніемъ земельныхъ угодій новопожалованныхъ Высочайшей властью дворянъ въ общій составъ означеннаго фонда, являвшагося основнымъ источникомъ сословныхъ сборовъ. Если бы на верху были приняты во вниманіе выдающіяся заслуги многихъ изъ тѣхъ самарцевъ - не дворянъ, о которыхъ я въ своихъ запискахъ упоминалъ, если бы Верховной Властью имъ было пожаловано дворянское званіе, — наше самарскіе сословное общество пріобрѣло бы въ свою среду не только дѣльныхъ сочленовъ, но и значительную площадь ихъ земельнаго имущества, столь необходимую для поддержанія дѣятельности мѣстныхъ дворянскихъ учрежденій.

Надо сказать, что среди общероссійскаго сословнаго представительства я встрѣтилъ широкое сочувствіе, и къ моей подписи присоединилось немало авторитетныхъ дворянскихъ именъ. Но въ то же время противъ меня горячо ополчились инакомыслившіе дворяне, среди которыхъ главными моими противниками оказались: мой же самарецъ и предшественникъ по предводительству А. А. Чемодуровъ и самъ Предсѣдатель Совѣта А. П. Струковъ, бросившій мнѣ однажды такую фразу:

— Вы вашимъ проектомъ хотите взорвать не только священный для насъ государственный консерватизмъ, но затрагиваете даже сущность прерогативъ Верховной Власти, которой по основнымъ законамъ принадлежитъ исключительное право единолично рѣшать вопросъ о возведеніи въ дворянское достоинство...

Когда же я ему и его единомышленникамъ принимался доказывать, что я отнюдь не имѣлъ въ виду чѣмъ-либо умалять полноту власти короны, а намѣревался лишь придти на помощь самому Государю въ дѣлѣ распознанія лицъ, дѣйствительно заслуживающихъ быть награжденными по Его Высочайшему соизволенію дворянскимъ достоинствомъ, — Струковъ отъ меня сердито отворачивался и жаловался на меня Чемодурову: — Какъ вы допускаете выборы такого либерального Предводителя?! — На что почтенный мой предшественникъ, нервно скидывая пенснэ со своей широкой переносицы, вздыхалъ и приговаривалъ: — Всему виной его молодость! Охъ, эта молодость!

Помимо этого, тотъ же Ананій Петровичъ„ будучи взыскательнымъ и, пожалуй, до извѣстной степени нетерпимымъ политическимъ дѣятелемъ, видимо, плохо переваривалъ мой отходъ отъ его правой группы къ правому центру.

Все это вмѣстѣ взятое создавало во мнѣ увѣренность, что Струковъ, по своимъ политическимъ взглядамъ, врядъ ли могъ относиться къ моей общественно-государственной дѣятельности благожелательно. И вдругъ, въ Виши, послѣ частыхъ нашихъ откровенныхъ собесѣдованій, я услыхалъ отъ сдержаннаго Ананія Петровича слова, которыя привели меня въ нѣкоторое смущеніе и удивленіе... Сущность этихъ словъ сводилась къ тому, что, по убѣжденію Струкова, въ будущемъ меня ожидаетъ видная государственная дѣятельность...

120

Мнѣ оставалось продѣлать въ Виши послѣдній массажъ и допить положенное количество лечебной воды, послѣ чего мы собирались провести еще недѣлю въ Остендэ, какъ вдругъ въ газетахъ появилось сенсаціонное сообщеніе объ убійствѣ 15-го іюня въ Сараевѣ Наслѣдника Австрійской короны, Эрцгерцога Франца-Фердинанда.

Вѣсть эта, какъ громомъ всѣхъ поразила, а насъ, русскихъ, заставила сильно призадуматься. Слово „война” еще не было произнесено, но думы о ней, несомнѣнно, у большинства курортной публики возникали.

Лично же у меня зародилось тогда настолько опредѣленное предчувствіе, что я еле кончилъ курсъ леченія, твердо рѣшивъ срочно вернуться къ себѣ на родину и тамъ ожидать дальнѣйшихъ событій.

Я оказался правъ, а многіе русскіе, смотрѣвшіе болѣе оптимистично на послѣдствія сараевскаго убійства, за это поплатились, испытавъ тяжесть плѣна или рядъ непріятныхъ осложненій, включая круговое обратное путешествіе домой, въ Россію, черезъ сѣверныя страны.

20-го іюня мы съ женой съ облегченнымъ сердцемъ перевалили германо-россійскую границу, на которой бросались въ глаза общая нервность и необычныя строгости при осмотрѣ багажа. Стоявшая въ то время знойная удушливая погода и окутывавшая нашъ поѣздъ ѣдкая мгла отъ горѣвшихъ почти по всему пути торфяныхъ болотъ соотвѣтствовали нашему угнетенному настроенію, растущему сознанію неизбѣжности тяжкихъ осложненій.

Но въ груди каждаго изъ насъ еще теплилась надежда на возможность мирнаго разрѣшенія прискорбнаго сараевскаго инцидента. Утромъ, 21-го іюня, мы добрались, наконецъ, до сѣверной столицы и нашей Европейской гостиницы„ гдѣ у меня имѣлся постоянный номеръ.

Первымъ долгомъ, я принялся разбирать накопившуюся почту. Мнѣ бросилась въ глаза повѣстка, извѣщавшая о созывѣ на 21-ое іюня„ какъ разъ на день нашего пріѣзда, Общаго Собранія Государственнаго Совѣта. Однимъ изъ вопросовъ, стоявшихъ на повѣсткѣ, былъ докладъ Финансовой Комиссіи по поводу открытія въ Самарѣ Политехническаго Института.

Прочтя это, я, какъ ужаленный, вскочилъ, смылъ и стряхнулъ съ себя дорожную пыль и бросился опрометью въ Маріинскій Дворецъ.

Не успѣлъ я подняться по парадной лѣстницѣ, какъ навстрѣчу мнѣ попался Филиппъ Антоновичъ Ивановъ — выборный членъ Верхней Палаты отъ группъ уральскихъ горнопромышленниковъ. Онъ, одновременно со мною, возбудилъ ходатайство объ открытіи высшаго учебнаго заведенія въ его родномъ Екатеринбургѣ. Судьба этого ходатайства была тѣснѣйшимъ образомъ связана съ разсмотрѣніемъ дѣла объ основаніи въ Самарѣ Политехникума. Ивановъ искренне обрадовался моему возвращенію. Часа черезъ два должны были слушаться въ Общемъ Собраніи заключенія Финансовой Комиссіи по интересовавшимъ насъ вопросамъ, составленныя, по его словамъ, въ отрицательномъ смыслѣ.

Ф. А. Ивановъ был незаурядный членъ Государственнаго Совѣта. Въ ранней молодости — простой горнорабочій на уральскихъ пріискахъ, выдвинувшійся потомъ въ разрядъ прикащиковъ, затѣмъ — довѣренныхъ, Ивановъ использовалъ щедрость своего патрона, и на его счетъ отправился въ Германію, а затѣмъ въ Англію, гдѣ окончилъ курсъ въ высшемъ учебномъ заведеніи по горно-инженерной спеціальности. Вернувшись обратно къ себѣ на Уралъ, Ивановъ занялъ мѣсто главнаго директора-распорядителя, а потомъ сталъ крупнымъ участникомъ ряда горнопромышленныхъ предпріятій.

Отъ Иванова я узналъ, что главнымъ виновникомъ провала нашихъ ходатайствъ являлся мой бывшій профессоръ H.А.Звѣревъ„ съ которымъ заодно дѣйствовали бывшій Министръ Народнаго Просвѣщенія А. Н. Шварцъ и вся, входившая въ составъ Финансовой Комиссіи, группа правыхъ. Мотивъ ихъ противодѣйствія заключался въ боязни новыхъ разсадниковъ революціонной молодежи.

По словамъ Иванова, передававшаго мнѣ всѣ эти подробности, странную роль игралъ при обсужденіи нашихъ ходатайствъ и бывшій Министръ Торговли В. И. Тимирязевъ, все время поддакивавшій выступленіямъ г.г. Звѣревыхъ и Ко. Это оказало рѣшающее вліяніе на баллотировку.

— Если бы Тимирязевъ сталъ за насъ — добавилъ съ горечью въ голосѣ Ивановъ, — дѣло было бы выиграно!... Разъ вы здѣсь, прибѣгнемъ общими усиліями къ послѣднему спасительному для насъ средству: уговоримъ членовъ Финансовой Комиссіи, главнымъ же образомъ — ея Предсѣдателя, почтеннаго фонъ-Экеспарре, и В. А. Тимирязева —отложить обсужденіе нашихъ ходатайствъ до слѣдующаго засѣданія.

Я бросился искать среди своихъ коллегъ нужныхъ мнѣ лицъ, и столкнулся съ П. Н. Дурново, съ которымъ мнѣ удалось обстоятельно переговорить. Видимо, я, въ концѣ кондовъ, сумѣлъ убѣдить его въ необходимости для нашего хлѣбнаго Поволжья имѣть свѣдущихъ спеціалистовъ по агрономіи и коммерціи, и въ цѣлесообразности децентрализаціи высшихъ учебныхъ заведеній въ провинціальные города, ради огражденія молодежи отъ всяческихъ столичныхъ, въ томъ числѣ и революціонныхъ соблазновъ. Заручившись согласіемъ столь авторитетнаго члена группы празыхъ, какимъ являлся Дурново, я сталъ смѣло говорить съ Тимирязевымъ и Экеспарре.

Услыхавъ, что Дурново склоненъ меня поддержать, Предсѣдатель Финансовой Комиссіи обѣщалъ мнѣ свое содѣйствіе. Онъ рѣшилъ переговорить съ докладчикомъ Шварцемъ и предсѣдательствовавшимъ на Общемъ Собраніи Государственнаго Совѣта И. Я. Голубевымъ.

За всѣми этими дѣловкми бесѣдами прошло немало времени, и, усѣвшись, въ концѣ концовъ, на свое кресло, я сталъ съ тревожнымъ нетерпѣніемъ ожидать исхода моихъ горячихъ и настойчивыхъ уговоровъ. Наконецъ, на кафедру поднимается Шварцъ и обращается къ собранію съ просьбой отложить вопросъ объ открытіи въ Самарѣ Политехническаго Института до ближайшаго засѣданія. Члены собранія на это согласились.

Внѣ себя отъ радости, я поспѣшилъ горячо поблагодарить отзывчиваго Экеспарре, который меня просилъ въ тотъ же день придти на засѣданіе Финансовой Комиссіи, для участія въ обсужденіи вопроса, связаннаго съ открытіемъ въ Самарѣ Политехническаго Института. Вечеромъ я, въ качествѣ „особо приглашеннаго Предсѣдателемъ свѣдущаго лица”, сидѣлъ среди членовъ Финансовой Комиссіи въ одной изъ боковыхъ залъ Маріинскаго Дворца.

Послѣ докладчика, объяснившаго, что обсужденіе самарскаго ходатайства было отложено, чтобы выслушать отъ представителя Самарскаго Земства все относившееся къ этому дѣлу, первымъ попросилъ слово бывшій мой профессоръ Звѣревъ, ранѣе, въ стѣнахъ университета, проповѣдывавшій торжество свободы человѣческаго духа, нынѣ же явившійся идейнымъ и упорнымъ его гасителемъ. Въ горячихъ выраженіяхъ Николай Андреевичъ убѣждалъ держаться ранѣе состоявшагося постановленія Финансовой Комиссіи, и высказывалъ соображенія, уже извѣстныя по прежнимъ его выступленіямъ.

Послѣ него, съ разрѣшенія Предсѣдателя, я приступилъ къ обстоятельному докладу Комиссіи объ устройствѣ Политехникума въ Самарѣ, какъ центрѣ обширной области юго-восточнаго Поволжья. Давъ подробную историческую справку о возникновеніи этого ходатайства, я ознакомилъ Комиссію съ прохожденіемъ этого дѣла черезъ всѣ общественныя учрежденія (земскія, городскія„ биржевые комитеты и др.), не только одной Самарской, но и многихъ смежныхъ съ ней губерній. Я указалъ на то, что сорганизованный въ Самарѣ комитетъ все необходимое для начала работъ подготовилъ — средства собраны, мѣсто городомъ отведено, строительный матеріалъ пожертвованъ, и нужно только постановленіе Государственнаго Совѣта. Я упомянулъ и о значеніи децентрализаціи высшаго образованія для огражденія молодежи отъ вредныхъ политическихъ вліяній.

Послѣ меня сталъ говорить В. И. Тимирязевъ. Къ немалому изумленію своихъ коллегъ, онъ выступилъ на защиту открытія въ Самарѣ Политехникума. Со всѣхъ сторонъ послышались голоса: - Да вѣдь вы были противъ!.. Особенно горячился Звѣревъ, громко протестовавшій противъ выступленія своего сочлена, кореннымъ образомъ измѣнившаго свое отношеніе къ дебатируемому вопросу... Мнѣ хорошо запомнились слова, сказанныя Тимирязевымъ:

— На то я и человѣкъ, чтобы умѣть прислушиваться и отзывчиво относиться къ дѣлу. Среди насъ сегодня сидитъ членъ Государственнаго Совѣта Наумовъ — единственный представитель Самарскаго Поволжья... Ранѣе его съ нами не было.

Александръ Николаевичъ далъ намъ рядъ новыхъ существенныхъ и интересныхъ данныхъ, въ корнѣ измѣнившихъ мой прежній взглядъ на обсуждаемый вопросъ. Выслушавъ его, я обращаюсь теперь съ настойчивой просьбой къ достоуважаемымъ моимъ сочленамъ въ самомъ срочномъ порядкѣ принять предложенный на наше разсмотрѣніе законопроектъ.

Въ результатѣ — Финансовая Комиссія внушительнымъ большинствомъ голосовъ высказалась за удовлетвореніе ходатайства объ открытіи въ Самарѣ Политехническаго Института.

Благодаря любезному содѣйствію Предсѣдателя Комиссіи и Товарища Предсѣдателя Государственнаго Совѣта Голубева, обсужденіе законопроекта о Самарскомъ Политехникумѣ было внесено на повѣстку Общаго Собранія на 24-е того же іюня. Докладчикъ Шварцъ взошелъ на кафедру и сообщилъ заключеніе по нему Финансовой Комиссіи.

— Угодно согласиться? — спросилъ Голубевъ: — Возраженій нѣтъ? — Собраніе отвѣтило молчаніемъ... — Принято! — безстрастнымъ своимъ голосомъ провозгласилъ Иванъ Яковлевичъ...

Это одно „принято” — вызвало во мнѣ такую бурю восторга, что я не вытерпѣлъ и поспѣшилъ въ телеграфное отдѣленіе Дворца и отправилъ радостную вѣсть своимъ самарскимъ землякамъ. Произошло большое для нашего родного Поволжья событіе — наконецъ-то Самара дождалась высшаго учебнаго заведенія того типа, котооый наиболѣе ей былъ нуженъ. Агрономія и коммерція — это родныя сестры, находящіяся въ условіяхъ Самарскаго хлѣбороднаго района въ самомъ тѣсномъ и непосредственномъ между собою общеніи. Научиться въ количественномъ и качественномъ отношеніи наилучшимъ образомъ производить зерновой продуктъ, умѣть его превращать въ наиболѣе цѣнный и ходкій товаръ (муку, спиртъ, крахмалъ и т. п.) — это одна часть заданія высшаго учебнаго института. Другая — естественно дополняла первую и состояла въ изученіи наиболѣе разумныхъ и выгодныхъ способовъ использованія добытыхъ хлѣбныхъ продуктовъ, какъ на мѣстномъ, такъ и на міровомъ рынкѣ. Лишь правильно поставленная коммерція можетъ вознаграждать агрономическія усилія и затраты.

Увы! — этому большому и благому дѣлу, отвѣчавшему горячему желанію населенія наиболѣе богатой хлѣбной области Волжскаго бассейна не удалось осуществиться. Черезъ мѣсяцъ спустя вспыхнула Великая Европейская война, цѣликомъ захватившая всѣ людскіе помыслы и средства... Самарскому Политехникуму такъ и не суждено было появиться на Божій свѣтъ — его мѣсто, какъ слышно, занялъ какой-то коммунистическій „Вузъ”...

Тотчасъ же по возвращеніи моемъ изъ заграницы, я успѣлъ окончательно оформить покупку на имя моей жены дома Л. А. фонъ-Дервизъ и полностью выплатилъ ей всѣ 425.000 рублей, для чего я распорядился реализовать принадлежавшую женѣ государственную 4% ренту на 300.000 рублей, по цѣнѣ 94 за 100 номинальныхъ. Прошло нѣсколько недѣль и та же самая рента при началѣ военныхъ дѣйствій котировалась на биржѣ 74 и ниже...

Послѣ завершенія сдѣлки, продавщица Любовь Александровна Дервизъ просила предоставить возможность ей и всѣмъ ея семейнымъ остаться въ прежнемъ ихъ особнякѣ еще на одинъ годъ за опредѣленную плату, на что мы охотно согласились.

Приходилось торопиться къ себѣ въ Головкино, гдѣ мы болѣе двухъ мѣсяцевъ отсутствовали, и гдѣ безъ насъ сиротствовали семья и хозяйство.