71
Приблизительно въ тѣхъ же двадцатыхъ числахъ октября революціонное движеніе перебросилось изъ города въ деревню, то тамъ, то сямъ стали образовываться „сельскія республики”, вродѣ Старо-Буяновской, Красноярской и др., съ президентами — самыми отчаянными деревенскими бунтарями, во главѣ. Одновременно вспыхнули аграрные безпорядки, сопровождавшіеся поджогами и безжалостнымъ уничтоженіемъ помѣщичьихъ усадебъ, хуторовъ и всего инвентаря, включая всякую живность. Были случаи, когда у всѣхъ жеребыхъ матокъ на конскихъ заводахъ распарывали брюха, а у молодняка перерѣзали горла...
Въ нашей губерніи подобное возмутительное варварство началось въ Бугурусланскомъ уѣздѣ, съ обширной экономіи генерала X. X. Роопа. Оттуда эта разрушительная революціонная лавина, не встрѣчая на своемъ пути никаких препятствій, разлилась широкой полосой, приблизительно въ 200 верстъ, къ сѣверо-западу губерніи, захвативъ часть Самарскаго, Ставропольскаго, Бузулукскаго и Бугульминскаго уѣздовъ, причемъ было сожжено до тла, разгромлено множество культурнѣйшихъ и цѣннѣйшихъ хозяйствъ.
Въ нашемъ Ставропольскомъ уѣздѣ подверглись тому же бѣдствію всѣ экономіи гр. Орлова-Давыдова и старинная господская усадьба гр. Орлова-Давыдова. Громилы не пощадили даже память умершей добрѣйшей старушки Е, А. Coсновской, въ свое время сдѣлавшей много добра всей деревенской округѣ. Надъ ея могильной плитой въ церковной оградѣ, озвѣрѣлые отъ пьянства участники разгрома устроили возмутительную оргію.
Также пострадали и другіе помѣщики.
Разразившіеся повсемѣстно по Среднему Поволжью аграрные безпорядки, сопровождавшіеся пожарищами или „иллюминаціями”, какъ сказалъ одинъ изъ модныхъ въ то время ученыхъ публицистовъ, членъ Государственной Думы, Герценштейнъ, организовывались и протекали почти повсюду въ одномъ и томъ же порядкѣ. Откуда-то появлялись никому неизвѣстные гастролеры-агитаторы, большею частью молодежь, руководимая чьей-то опытной рукой. Не мало среди нихъ бывало студентовъ. Являлись всѣ они не безъ денегъ, и выбирали въ губерніи для своей дѣятельности мѣста, гдѣ населеніе было больше подготовлено къ воспріятію ихъ агитаторскихъ призывовъ.
Надо сознаться, что работа этихъ господъ была разсчитана умно. Въ нашей губерніи они очень удачно выбрали экономію Роопа. Ея молодой хозяинъ — столичный смазливый хлыщъ — все дѣлалъ, чтобъ довести мѣстное крестьянство до состоянія полной и открытой ненависти къ своему „барину”. Стоило появиться двумъ агитаторамъ, какъ все село встало на ноги и пошло пускать краснаго пѣтуха въ господскую усадьбу.
Послѣ начальнаго разгрома обычно снаряжался цѣлый походный обозъ, набиралось своего рода добровольческое войско, куда входилъ наиболѣе праздный и худшій элементъ деревни. Подъ водительствомъ особо избранныхъ „атамановъ", въ число которыхъ попадали, чаще всего, заѣзжіе гастролеры-агитаторы, импровизированное полчище передвигалось дальше по пути немѣченныхъ къ уничтоженію барскихъ хозяйствъ и усадебъ.
Одновременно, или даже заблаговременно, по всей губерніи появлялись царскіе манифесты, отлично отпечатанные, съ гербовыми орлами и прочими императорскими атрибутами. Эти подложные манифесты широко распространялись среди малограмотнаго и темнаго крестьянскаго населенія, которое слышало, что въ манифестѣ 17-го октября говорилось о какихъ-то „свободахъ”.
Въ своихъ запискахъ я уже отмѣчалъ, что основнымъ несчастьемъ нашего соціально-государственнаго уклада являлась разъединенность между столичнымъ центромъ и нашей глухой провинціей. Между ними не было живого, здороваго, взаимнаго общенія. Петербургъ, издавая за 1904-1905 г. г. рядъ указовъ и манифестовъ исключительной важности, не позаботился установить такую организацію на мѣстахъ, которая въ срочномъ порядкѣ и разумно разъясняла бы истинный смыслъ царскихъ распоряженій, включая и манифестъ 17-го октября. Оставленную безъ вниманія пустоту поторопились заполнить проворныя и смѣтливыя подпольныя революціонныя организаціи. Какъ только пошелъ среди населенія слухъ о какомъ-то царскомъ „вольномъ” манифестѣ, не успѣли еще батюшки раскачаться и объявить его съ амвона церковнаго, а по крестьянскимъ рукамъ уже ходили золотомъ отпечатанные подметные листки, также подъ наименованемъ царскихъ манифестовъ. Сущность же ихъ была такова: Царь обращается къ вѣрному и надеж:ному крестьянскому сословію, призываетъ его на помощь и приказываетъ избавить страну отъ помѣщичьяго порабощенія и гнета. Для сего Государь Императоръ предоставляетъ крестьянству полную „свободу” забирать все „господское” добро и искоренять вредное дворянско-помѣщичье сословіе.
Въ нѣкоторыхъ манифестахъ царь налагалъ на крестьянъ обязанность — въ теченіе трехъ сутокъ забирать или уничтожать все помѣщичье добро. Подобные манифесты способствовали только распространенію аграрныхъ безпорядковъ и губительной дѣятельности бродячихъ грабительскихъ бандъ. На своемъ разбойничьемъ пути они въ нашей губерніи препятствій не встрѣчали: полиція уѣздная противъ подобныхъ пугачевскихъ шаекъ была безсильна. Что же касается воинской защиты, то Засядко, какъ губернаторъ, поступалъ самымъ возмутительнымъ, даже преступнымъ образомъ. Онъ отказывался наотрѣзъ высылать на мѣста войска для водворенія порядка и прекращенія грабежей. Имѣвшіяся въ его распоряженіи воинскія части онъ, подъ давленемъ все того же „Комитета общественной безопасности”, уступилъ въ распоряженіе сосѣднихъ губернаторовъ.Такъ, значительныя воинскія силы перешли отъ насъ къ Начальнику Саратовской губерніи — энергичному П. А. Столыпину.
Дѣло охраны нашей губерніи обстояло невѣроятно плохо, — даже преступно... Съ нервно-больнымъ Засядко невозможно было говорить. Какъ только кто-либо изъ предводителей, земских начальниковъ или изъ землевладѣльцевъ начнетъ просить его выслать для огражденія уѣзда отъ разбойничьихъ шаекъ хотя бы небольшой отрядъ вооруженныхъ людей, этотъ горе-губернаторъ затыкалъ себѣ уши, дрыгалъ ногами и бормоталъ отказъ, закрываясь отъ просителей газетой „Matin", обычно сопутствовавшей ему во всѣхъ случаяхъ его службы... Бѣдная наша помѣщичья губернія продолжала гибнуть и горѣть, пока, наконецъ, не пришла подмога отъ чужого — Казанского губернатора (Рейнботъ), предоставившаго одному нашему крупному землевладѣльцу, К. Г. Маркову, небольшой вооруженный отрядъ для защиты его богатѣйшаго имѣнія, расположеннаго въ самомъ центрѣ Ставропольскаго уѣзда. При усмиреніи не обошлось безъ нѣсколькихъ жертвъ. Зато вся банда, какъ мѣстные зачинщики, такъ и пріѣзжіе гастролеры, были сразу выданы властямъ крестьянами.
На сѣверѣ губерніи, въ Бугульминскомъ уѣздѣ, были они остановлены, исключительно благодаря энергіи и рѣшительности одного изъ мѣстныхъ помѣщиковъ, Быкова, крупнаго лѣсовладѣльца, постоянно проживавшаго въ своемъ имѣніи, удалого охотника и смѣлаго по натурѣ человѣка. Когда грабительскія банды со всѣми повозками, походными снаряженіями и разнымъ воровскимъ добромъ, расположились огромнымъ станомъ невдалекѣ отъ границы Быковскаго помѣстья, хозяинъ послѣдняго, не имѣя надежды на какую-либо, тѣмъ болѣе правительственную, помощь, рѣшилъ дѣйствовать самостоятельно, отлично сознавая, что въ противномъ случаѣ его ожидаетъ участь другихъ разоренныхъ его сосѣдей. Нѣсколько смѣльчаковъ, изъ преданныхъ его служащихъ, ночью подкрались къ вражьему стану, ловко изъ него извлекли двухъ упившихся негодяевъ и повѣсили ихъ на опушкѣ Быковскаго лѣса на самомъ видномъ мѣстѣ, какъ разъ невдалекѣ отъ грабительскихъ бандъ. Около каждаго повѣшеннаго виднѣлась большими буквами исписанная бумага, въ которой значилось, что, если воровской станъ во-время не уберется, то со всѣми остальными будетъ поступлено такъ же,
Быковская мѣра спасла не только его, но и остальную уцѣлѣвшую часть уѣзда, въ томъ числѣ и нашу „Софьевку”, отъ ожидавшагося безжалостнаго разгрома.
Къ тому времени, благодаря нашему Самарскому объединенію и образовавшейся партіи порядка, стали наниматься землевладѣльцами за ихъ счетъ стражники, въ большинствѣ ,случаевъ набиравшіеся изъ Оренбургскихъ казаковъ. Почти повсемѣстно была организована самозащита. Тѣмъ не менѣе, общее положеніе въ губерніи продолжало оставаться крайне тревожнымъ и для обывателей небезопаснымъ.
Земскіе начальники изъ мѣстныхъ землевладѣльцевъ, не находя поддержки въ губернскомъ начальствѣ, должны были одинъ за другимъ, изъ опасенія всякихъ случайностей, покидать не только службу, но и насиженныя свои родовыя гнѣзда. До сихъ поръ вспоминаются мнѣ тяжелыя сцены, когда ко мнѣ приходили разоренные до тла дворяне-помѣщики, вынужденные со всѣми своими семейными спасаться отъ безнаказанно и безпрепятственно разбойничавшихъ мужиковъ.
Меня мучило мое безсиліе... Къ Засядкѣ я пересталъ обращаться: было безполезно и противно, такъ какъ около него безсмѣнно дежурилъ кто-либо изъ членовъ „Комитета общественной безопасности”, большей частью, самъ Клафтонъ, съ злорадствомъ относившійся къ помѣщичьимъ погромамъ съ „иллюминаціями”. Было ясно, что вліяя на губернатора, фактически городомъ и губерніей сталъ управлять революціонный комитетъ. На его сторону передалась запасная артиллерійская бригада, численностью до 8.000 нижнихъ чиновъ. Къ нимъ присоединился офицерскій составъ изъ 36 человѣкъ. Казармы превратились въ сплошныя митингующія собранія. Офицеры, лишенные денщиковъ и другихъ своихъ привилегій, превратились въ терроризованныхъ исполнителей солдатскаго озлобленнаго большинства. Дисциплина исчезла, ученія не производились, все было поглощено ненавистью противъ начальства, „господъ”, „дворянъ” „помѣщиковъ” и пр. Желанными гостями стали революціонные агитаторы. Подчинялись они только „Комитету общественной безопасности”.
Создалась невѣроятно тяжелая для насъ всѣхъ обстановка. Зарождалось серьезное опасеніе за дальнѣйшее будущее. На нашихъ начальныхъ собраніяхъ объединенія порядка, имѣвшихъ мѣсто въ стѣнахъ Дворянскаго Собранія, мы пришли къ убѣжденію, что одной только помощи, которую мы оказывали уѣзднымъ и городскимъ собственникамъ, нанимая для нихъ воруженную стражу — недостаточно для борьбы съ воцарившейся анархіей. Происходившія вокругъ насъ событія привели насъ къ неминуемому заключенію, что основой создавшагося катастрофическаго положенія вещей въ губерніи является отсутствіе въ Самарѣ сильной, твердой правительственной власти, которая могла бы затушить революціонное пламя, безпрепятственно раздуваемое противоправительственными самозванными комитетами.
Наше объединеніе привлекало многихъ серьезныхъ дѣловыхъ лицъ изъ всѣхъ слоевъ населенія, собранія проходили всегда съ большимъ подъемомъ. На нихъ началъ впервые выступать М. Д. Челышевъ, впослѣдствіи Самарскій депутатъ и городской голова, небезызвѣстный на всю Россію „апостолъ трезвости”. Онъ носилъ русскій костюмъ, говорилъ громко, горячо и складно, былъ человѣкъ темпераментный и энергичный. На нашихъ собраніяхъ онъ требовалъ немедленной замѣны Самарскаго губернскаго начальства настоящими твердыми людьми, обладавшими гражданской стойкостью и достаточной рѣшительностью.
По предложенію Челышева и цѣлаго ряда другихъ лицъ, партія порядка обратилась ко мнѣ съ просьбой взять на себя трудъ скорѣйшаго оздоровленія создавшагося въ губерніи ужаснаго положенія и принять тѣ мѣры, которыя я сочту наиболѣе цѣлесообразными. Подполковникъ Кременцовъ со своими казаками также настаивалъ на необходимости убрать Засядко, прикрывавшаго собой самарскія революціонныя организаціи, видимо готовившіяся къ рѣшительному наступленію.
При видѣ всего, вокругъ насъ въ городѣ и губерніи творившагося, я самъ сознавалъ, что настало время быстро реагировать на все происходившее, включая зловредную дѣятельность губернатора... Но для этого надо было ѣхать въ Петербургъ. На пути къ осуществленію этой поѣздки, передо мной вставало два препятствія: прежде всего разраставшіяся желѣзнодорожныя забастовки, разстроившія сообщеніе по Самаро-Рязанской магистрали; а затѣмъ и другое, чисто личное, обстоятельство. Меня охватывало чувство страха при мысли о необходимости покидать свою семью въ столь исключительно-тревожное время.
Какъ разъ въ эти дни разраставшагося уличнаго террора, братъ моей жены, Михаилъ Ушковъ, проживавшій со своей семьей противъ Самары въ своемъ Рождественскомъ имѣніи, рѣшилъ въ самомъ началѣ ноября спасаться отъ революціонныхъ событій. Онъ настаивалъ, чтобы и я забралъ всѣхъ своихъ и возможно скорѣе покинулъ „страшную” Самару. Само собой я отвѣтилъ за себя лично категорическимъ отказомъ, указавъ, что именно въ такое тревожное время я не имѣю права бросить на радость своимъ врагамъ службу и начатое дѣло объединенія людей порядка. Что же касается жены съ дѣтками, то я предоставилъ самой Анютѣ рѣшить этотъ вопросъ. Какъ ни уговаривалъ братъ сестру, она осталась вѣрна своему рѣшенію — неразлучно быть около меня „ что бы ни случилось.
Надо сознаться, что передъ тѣмъ, какъ рѣшиться ѣхать въ Петербургъ, во мнѣ происходила довольно мучительная борьба между велѣніемъ служебнаго долга и чувствомъ мужа и отца. Побѣдило первое. Въ этомъ отношеніи мнѣ помогъ мой старый и вѣрный ангелъ-хранитель, добрый наставникъ и совѣтчикъ И. П. Кошкинъ. Видя мои колебанія, онъ долго со слезами на глазахъ умолялъ меня тотчасъ же ѣхать въ столицу, явиться прямо къ Государю и все ему откровенно высказать. Помню заключительныя слова старика: „Государь, выслушавъ Васъ, узнаетъ всю правду и сдѣлаетъ, что нужно”...
Въ концѣ концовъ у меня сложилось безповоротное рѣшеніе ѣхать въ Петербургъ, раскрыть Царю всю правду о томъ ужасѣ, который происходилъ на мѣстахъ, и подсказать затѣмъ, кому нужно, мѣры возстановленія въ странѣ нормальнаго порядка, а въ частности, въ отношеніи нашего Самарскаго края, потребовать смѣны негоднаго, запуганнаго губернатора.
72
Въ первой половинѣ ноября, на мое счастье, наступило нѣкоторое улучшеніе въ желѣзнодорожномъ сообщеніи и, помолившись совмѣстно, съ Анютой у чудотворной иконы Смоленской Божьей Матери, я благословилъ семью и отбылъ въ грязномъ и заплеванномъ вагонѣ въ далекій Петербургъ.
Невозможно описать всей той ужасной обстановки, которая меня окружала во время моего путешествія до Рязани, особенно на сызранскомъ перегонѣ. Все находилось во власти какихъ-то озвѣрѣлыхъ людей, возвращавшихся съ Дальняго Востока въ грязныхъ шинеляхъ и рваныхъ „манчжуркахъ” (высокихъ солдатскихъ шапкахъ). Всѣ мѣста, включая и первый классъ, были ими вплотную набиты. Станціи, начиная съ Сызрани и до самой Рязани, носили слѣды новыхъ временныхъ хозяевъ желѣзнодорожнаго пути и сообщенія.
Вездѣ была страшная вонь и невылазная грязь, повсюду лишь слышалась площадная ругань и пьяные выкрики... Впослѣдствіи, приблизительно мѣсяца полтора спустя, состоялась спеціальная командировка небезызвѣстнаго генерала барона Меллера-Закомельскаго, для приведенія въ порядокъ этой главной желѣзнодорожній артеріи Москва — Рязань — Сызрань — Самара и дальше на Сибирь. Результатъ принятыхъ имъ рѣшительныхъ мѣръ сказался быстро. Весь путь, со всѣмъ его подвижнымъ составомъ, станціями и пр., сталъ неузнаваемъ. Къ январю 1906 года все было чисто прибрано и приняло нормальный видъ.
Въ Москвѣ я на день задержался и успѣлъ повидать интересныхъ для меня въ смыслѣ политической оріентаціи и освѣдомленности лицъ, каковыми я считалъ въ то время Александра Ивановича Гучкова и Николая Алексѣевича Хомякова. Въ доходившихъ до насъ столичныхъ газетахъ оба эти имени часто попадались намъ на глаза, и у меня составилось о нихъ понятіе, какъ о людяхъ умѣренно консервативныхъ, собиравшихся организовать партію на началахъ Манифеста 17-го октября и, вмѣстѣ съ тѣмъ, достаточно стойкихъ, чтобы выдержать натискъ крайнихъ лѣвыхъ организацій.
Гучкова я нашелъ въ одномъ изъ московскихъ банковъ, въ его директорскомъ кабинетѣ. Не понравились мнѣ его большіе, скрытые за пенснэ, каріе глаза, несомнѣнно умные, но съ какимъ-то неопредѣленно-загадочнымъ выраженіемъ. При разговорѣ Александръ Ивановичъ часто отводилъ глаза въ сторону, и рѣдко смотрѣлъ прямо. Встрѣтилъ онъ меня привѣтливо, обо многомъ разспрашивалъ и подѣлился своими планами образовать партію 17-го октября, основать въ противовѣсъ лѣвой печати правую умѣренную газету и пр. Въ общемъ, я вынесъ о немъ тогда впечатлѣніе, какъ о человѣкѣ дѣла и энергіи.
Не такимъ показался мнѣ милѣйшій и симпатичный Николай Алексѣевичъ Хомяковъ, спокойно и лѣниво проживавшій у себя въ старинномъ небольшомъ особнячкѣ на Собачьей площадкѣ. Говорилъ онъ медленно, немного шепелявя. Въ его обликѣ, въ его повадкѣ и разговорѣ, чувствовалась не то усталость, не то барская лѣнь. Гучковъ говорилъ рѣшительно и опредѣленно, а Николай Алексѣевичъ ко всему прибавлялъ сослагательную частицу „бы”, выражаясь приблизительно такъ: „Хорошо бы объединиться... надо бы газету свою завести”... и т. д. Онъ былъ въ ужасѣ отъ того, что творилось на „Руси-матушкѣ”. Узнавъ цѣль моей поѣздки, онъ отечески-благодушно проводилъ меня напутственными пожеланіями: „Ну, дорогой, поѣзжайте съ Богомъ! Да хранитъ Васъ Господь!”
Добрался, наконецъ, я до Петербурга и до своей Европейской гостиницы. 12-го ноября являюсь на пріемъ къ Министру Внутреннихъ Дѣлъ Петру Николаевичу Дурново, занимавшему въ то время помѣщеніе на Мойкѣ. Въ продолговатой комнатѣ, увѣшанной портретами бывшихъ министровъ, его предшественниковъ, скопилось множество всяческого народа. Черезъ нѣкоторое время растворилась дверь, и вышелъ небольшого роста штатскій господинъ пожилыхъ лѣтъ. Изъ подъ густыхъ мохнатыхъ бровей смотрѣли проницательные, умные, прикрытые пенснэ глаза. Общее выраженіе лица было скорѣе мало къ себѣ располагавшимъ. Это былъ самъ Министръ Внутреннихъ Дѣлъ Дурново. Быстро обходилъ онъ собравшихся въ его пріемной лицъ. Съ одними онъ кончалъ тутъ же, съ присущей ему манерой рѣзко и обрывисто и спрашивать и высказывать свои резолюціи. Другихъ же онъ приказывалъ своему секретарю отмѣчать для отдѣльнаго ихъ пріема у себя въ кабинетѣ. Къ этой категоріи Петръ Николаевичъ и меня сопричислилъ.
Не прошло и получаса, какъ въ пріемной осталось не болѣе двадцати человѣкъ, которыхъ начали поочередно впускать въ обширный министерскій кабинетъ, заставленный по стѣнамъ шкафами и съ огромнымъ письменнымъ столомъ.
Войдя въ этотъ кабинетъ, я вспомнилъ свой недавній разговоръ около окна съ Дмитріемъ Ѳедоровичемъ Треповымъ, который уже сталъ дворцовымъ комендантомъ.
Дурново любезно пригласилъ меня сѣсть и попросилъ ознакомить его съ тѣмъ, что происходило въ нашемъ далекомъ Самарскомъ Поволжьѣ, оговорившись, что онъ этимъ очень интересуется. При взглядѣ на него, я сразу замѣтилъ рѣзкую перемѣну, произшедшую съ нимъ послѣ того, какъ онъ очутился у себя въ кабинетѣ. Передо мной сидѣлъ не тотъ сухой, рѣзкій сановный бюрократъ, который только что торопливо пропустилъ мимо себя въ своей пріемной цѣлую шеренгу разныхъ депутацій и просителей, а человѣкъ съ привѣтливо-умнымъ выраженіемъ усталаго лица, приготовившійся терпѣливо и внимательно выслушать издалека пріѣхавшаго провинціальнаго общественнаго дѣятеля. Петръ Николаевичъ предупредилъ меня, чтобъ я не торопился, а все обстоятельно ему изложилъ. Своимъ обращеніемъ у себя въ кабинетѣ Дурново сразу же сгладилъ во мнѣ первое непріятное впечатлѣніе. Не спѣша, сознавая всю важность нашего разговора, я сталъ послѣдовательно излагать ему все, согласно обдуманнымъ мною заданіямъ.
Нарисовавъ ему картину самарскаго террора, охарактеризовавъ личность Губернатора Засядко, его преступное бездѣйствіе, зависимость отъ революціонныхъ организацій, возмутительное его отношеніе къ Кондоиди, я, отъ имени губернскаго землевладѣльческаго и городского собственническаго класса, объединившагося въ Самарскую партію порядка, просилъ Дурново принять рѣшительныя мѣры къ немедленному увольненію Засядко и къ справедливой реабилитаціи Кондоиди. Петръ Николаевичъ обѣщалъ сдѣлать то и другое. Въ отношеніи послѣдняго оговорился, что назначеніе Кондоиди на соотвѣтствующую должность онъ сможетъ сдѣлать лишь нѣсколько позднѣе, по соображеніямъ тактическаго свойства. Съ особымъ вниманіемъ отнесся онъ къ моему указанію на необходимость принятія со стороны Петербурга опредѣленныхъ мѣръ для заполненія пропасти между столичнымъ центромъ, издававшимъ рядъ манифестовъ исключительной важности и далекой провинціей, часто не понимавшей истиннаго смысла и значенія возвѣщаемыхъ съ высоты Престола реформъ. Я подчеркнулъ, что революціонныя подпольныя силы пользуются этимъ и заполняютъ деревню антиправительственной литературой и словесной пропагандой, подготовляя аграрные безпорядки. Дурново, видимо, былъ моими словами сильно встревоженъ. Надо думать, что онъ обо всемъ этомъ впервые слышалъ, — очевидно, Засядко былъ вѣренъ себѣ и ничего не доносилъ.
На вопросъ министра, каково мое мнѣніе по поводу установленія связи Петербурга съ деревней, я сказалъ, что хорошо было бы немедля организовать на мѣстахъ комитеты для охраны порядка, а также для ознакомленія населенія съ реформами, особенно съ сущностью Манифеста 17-го октября. Комитеты — уѣздные и волостные — могли бы быть образованы изъ мѣстныхъ общественныхъ дѣятелей: предводителей, земскихъ гласныхъ и волостныхъ представителей. Но прежде всего требовалось возстановить на мѣстахъ, въ частности у насъ въ Самарѣ, твердую и стойкую власть.
Дурново моимъ докладомъ очень заинтересовался. Онъ предупредилъ, что сообщитъ обо мнѣ Предсѣдателю Совѣта Министровъ графу С. Ю. Витте, и просилъ, если онъ меня вызоветъ, повторить ему всѣ свои соображенія и предположенія. Когда Петръ Николаевичъ узналъ отъ меня, что я долженъ представляться Государю, то онъ весь какъ-то просіялъ, взялся самъ исхлопотать для меня скорѣйшій Высочайшій пріемъ и настойчиво меня просилъ доложить Его Величеству все то, что онъ только что выслушалъ отъ меня. „Вы этимъ окажете общему дѣлу величайшую услугу... Тамъ наверху мало что знаютъ”...
Вскорѣ я получилъ приглашеніе отъ Витте быть у него въ 12½ час. дня 18-го ноября.
Въ назначенный срокъ я явился къ всемогущему въ то время россійскому властителю, занимавшему отведенный ему въ Зимнемъ Дворцѣ обширный аппартаментъ. Войдя со стороны Дворцовой набережной въ подъѣздъ, я на лифтѣ поднялся во второй этажъ, гдѣ былъ встрѣченъ молодымъ чиновникомъ. Манеры его отличались необычайной вкрадчивостью и чисто-кошачьей изворотливостью. Чиновникомъ этимъ оказался прославившійся впослѣдствіи при Штюрмерѣ Манусевичъ-Мануиловъ. Онъ меня любезно усадилъ и просилъ немного подождать, объяснивъ, что у графа въ кабинетѣ находится депутація тульскихъ общественныхъ дѣятелей.
Въ описываемое время изо всѣхъ концовъ Россійской Имперіи стекались въ столицу разнаго рода люди и депутаціи — одни ища объясненія сложнаго политическаго положенія вещей, создавшагося благодаря манифесту 17-го октября, превратившаго страну въ сплошной лагерь неистовыхъ споровъ и догадокъ, — другіе бросились къ бюрократическимъ верхамъ съ кипой всяческихъ проектовъ, надѣясь найти свое счастье и карьеру въ водоворотѣ обѣщанныхъ конституціонныхъ реформъ. Стекались въ Петербургъ и вышибленные изъ колеи россійскіе обыватели, вродѣ меня, которые рѣшили со столичной колокольни крикнуть на всю матушку Россію зычнымъ голосомъ: „Караулъ, грабятъ! Спасите! Дайте настоящую сильную и твердую власть, объясните стомилліонному крестьянству, что Царь на самомъ дѣлѣ хочетъ сдѣлать на благо народа и страны!”
Не мало времени я высидѣлъ въ пріемной, пока тотъ же чиновникъ не подошелъ ко мнѣ, и, принявъ вѣжливо-почтительную позу, не сообщилъ мнѣ вкрадчиво: „Графъ проситъ Васъ пожаловать 20-го ноября, если его сіятельство не будетъ экстренно вызванъ въ Царское”. Меня это сильно раздосадовало, и въ довольно рѣзкой формѣ я заявилъ Мануйлову, что я не просилъ Витте меня принять, а онъ самъ меня вызвалъ къ себѣ и заставилъ даромъ прождать. Вторично попасть въ подобное положеніе я, какъ Губернскій Предводитель, желанія не имѣю, о чемъ и прошу довести до свѣдѣнія графа. Мануйловъ развелъ ручками и, склонивъ голову, просилъ меня успокоиться, обѣщавъ все устроить и и оградить меня отъ повторенія такой случайности.
Изъ Дворца я поторопился прямо проѣхать на званый завтракъ къ Брянчаниновымъ, не успѣвъ даже переодѣться и скинуть свой предводительскій мундиръ. Они на меня накинулись съ упреками за мою непростительную неосторожность и безтактность, о которой — спаси Богъ — черезъ Мануйлова, гр. Витте узнаетъ! Это показывало, какимъ вліяніемъ пользовался въ описываемое время Портсмутскій замиритель и создатель октябрьскаго манифеста.
Я рѣшилъ, что если я для Витте представляю нѣкоторый интересъ, то онъ вызоветъ меня еще разъ, что и случилось. На другой же день я получилъ повторное приглашеніе явиться къ Витте въ 3 часа дня 20-го ноября. На этотъ разъ обстановка моего пріема оказалась совершенно иной: по отношенію ко мнѣ была проявлена полная предупредительность, и въ условленный часъ, безъ всякой задержки, я былъ впущенъ въ длинный и мрачный кабинетъ россійскаго диктатора.
Въ глубинѣ комнаты на сумеречномъ фонѣ большого, единственнаго, незавѣшеннаго окна, еле вырисовывался силуэт россійскаго диктатора.
Кабинетъ, куда я вошелъ тонулъ въ сѣроватомъ мракѣ, и лишь благодаря тусклому просвѣту окна, выходившаго на Дворцовую набережную, я могъ оріентироваться и подойти неслышно по толстому мягкому ковру къ примѣченной мною около стола человѣческой фигурѣ, которая при моемъ приближеніи вяло, неохотно приподнялась и протянула длинную, слегка трясущуюся руку. Очевидно, передо мной былъ самъ прославленный графъ Витте.
Пригласивъ меня жестомъ сѣсть на кожаное кресло, стоявшее за угломъ его обширнаго стола, заваленнаго кипами бумагъ и папокъ, Витте сначала выжидательно молчалъ, на что я отвѣчалъ тѣмъ же. Затѣмъ онъ какъ-то нервно передернулся и надменно-повелительнымъ голосомъ мнѣ бросилъ: „Что вамъ нужно?” Помню, какъ мнѣ вдругъ захотѣлось броситься опрометью вонъ изъ этого мрачнаго кабинета, отойти скорѣе отъ отталкивающей фигуры россійскаго временщика и его бездушныхъ, непривѣтливыхъ словъ! Но я поборолъ свое чувство и заставилъ себя сдержанно отвѣтить: „Разрѣшите, съ моей стороны, васъ, графъ, спросить: что вамъ отъ меня нужно? Я въ свой пріѣздъ въ Петербургъ не имѣлъ въ виду васъ безпокоить...” Тогда Витте, продолжая опираться головой на свою трясущуюся руку, все тѣмъ же холоднонадменнымъ голосомъ произнесъ: „Мнѣ Петръ Николаевичъ Дурново передалъ, что у васъ имѣется какой-то проектъ?” На что я замѣтилъ, что никакихъ особыхъ проектовъ у меня нѣтъ, а если ему, Верховному Министру, интересно знать, что творится у насъ въ далекой провинціи, то я сочту своимъ долгомъ пересказать ему все то, о чемъ я докладывалъ Министру Внутреннихъ Дѣлъ.
Тогда Витте далъ мнѣ понять, что онъ готовъ меня слушать... Я обрисовалъ въ краткихъ чертахъ все происходившее въ нашемъ Самарскомъ Поволжьѣ, дѣятельность революціонныхъ организацій, и указалъ на срочную необходимость, для борьбы съ ними, создать изъ общественныхъ мѣстныхъ силъ комитеты порядка. До той поры какъ бы совершенно безучастно слушавшій меня Витте откинулся на спинку кресла, замахалъ своими длинными костлявыми руками, и рѣзко прервалъ меня врѣзавшимися въ мою память словами: „Ну, знаете! довольно мнѣ вашихъ общественныхъ силъ! У меня на мѣстахъ имѣются свои вѣрные агенты — исправники, становые и прочіе чины полиціи... Повѣрьте, ихъ совершенно достаточно, чтобы провести въ жизнь всѣ мои указы и распоряженія!”...
Его наглость и самоувѣренность до того меня возмутили, что я, забывъ всяческія виттевскія высоты и брянчаниновскія предупрежденія, рѣзко отвѣтилъ: „При такихъ взглядахъ, само собой, мое предложеніе не можетъ имѣть мѣста. Позволю себѣ, однако, высказать вашему сіятельству мои соображенія: въ Россіи существуетъ графъ Витте, но его сила дѣйствительна лишь тогда, когда онъ будетъ опираться на общественные элементы и ихъ довѣріе”... Съ этими словами я всталъ и повернулся къ выходу...
Витте меня остановилъ, любезно предложилъ мнѣ вновь сѣсть и попросилъ меня представить ему письменно мой про ектъ образованія общественныхъ комитетовъ. Я пытался уклониться, сославшись, что могу лишь повторить то, что мною было доложено Дурново и его сіятельству... На это Витте замѣтилъ, что онъ и этимъ немногимъ удовлетворился. Тогда я ему сказалъ: „Ваше сіятельство ежедневно получаете со всѣхъ концовъ Россіи такую массу проектовъ и докладныхъ записокъ, что лучше избавить себя и меня отъ этой литературы”... „Нѣтъ, убѣдительно прошу васъ, набросайте мнѣ и, если возможно, — къ завтрашнему дню”...
Таковъ былъ окончательный отвѣтъ Витте на мои настойчивыя просьбы освободить меня отъ какого-либо писательства. Пришлось согласиться, и я уже собрался встать и прекратить затянувшуюся аудіенцію, но Витте снова меня задержалъ съ удвоенной любезностью.
Разговоръ возобновилъ самъ Витте по поводу инцидента, случившагося съ В. Г. Кондоиди. Оказывается, ему всѣ подробности доносилъ не только Засядко, но и на „черносотеннаго” вице-губернатора жаловался рядъ всякихъ, якобы общественныхъ организацій. Само собой, все доходило до него въ извращенномъ видѣ. Я былъ радъ возстановить самарскія событія въ дѣйствительномъ ихъ и всестороннемъ освѣщеніи. Какъ потомъ говорилъ П. Н. Дурново, означенный мой докладъ сослужилъ немалую службу, освободивъ Самару отъ негоднаго Губернатора и возстановивъ доброе имя Кондоиди, получившаго потомъ видное назначеніе въ члены Совѣта Министра Внутреннихъ Дѣлъ.
Пріемъ мой у Витте затянулся; въ кабинетѣ совершенно стемнѣло, и хозяинъ, наконецъ, зажегъ у себя на столѣ высокую лампу подъ зеленымъ абажуромъ, сразу освѣтившую весь его обликъ. Я былъ пораженъ необыкновенно усталымъ, вѣрнѣе сказать, измученнымъ видомъ его осунувшагося лица и утомленнымъ выраженіемъ тусклыхъ глазъ...
У меня явилось непреодолимое желаніе узнать лично отъ самого Витте его авторитетное мнѣніе по поводу основной спорной сути сочиненнаго имъ Манифеста 17 октября.
- Разрѣшите, ваше сіятельство, - несмѣло обратился я къ нему, — задать вамъ передъ моимъ уходомъ вопросъ, волнующій всѣхъ насъ, россійскихъ обывателей... Не откажите выяснить, осталось ли послѣ обнародованія Манифеста 17 октября въ полной своей неприкосновенности Царское Самодержавіе?
На это Витте, не задумавшись, твердымъ голосомъ отвѣтилъ: — Безусловно — нѣтъ!
Не разъ вспоминались мнѣ эти съ убѣжденіемъ высказанные краткіе слова, когда впослѣдствіи приходилось прочитывать произведенія того же гр. Витте, хотя бы о земствѣ, гдѣ онъ съ той же твердостью и увѣренностью отстаивалъ незыблемость Россійскаго самодержавія...
Откланявшись, сопровождаемый хозяиномъ, я пошелъ по длинному кабинету къ выходу. Передъ самой дверью онъ меня задержалъ, повернулъ кнопку, освѣтилъ всю комнату и завелъ рѣчь о томъ, что онъ сейчасъ чрезвычайно занятъ комплектованіемъ подходящими людьми губернаторскихъ мѣстъ, и что такіе люди, какъ я, были бы крайне для него желательны. Я поблагодарилъ за лестное обо мнѣ мнѣніе, но категорически уклонился отъ предложенной мнѣ чести, ставя свое губернское предводительство выше всякихъ остальныхъ должностей. При этихъ словахъ Витте нервно передернуло, — онъ былъ недоволенъ моимъ отказомъ. Открывъ передо мной дверь, онъ бросилъ мнѣ вслѣдъ: — „Итакъ, до завтра!”...
Общее впечатлѣніе отъ пріема получилось у меня довольно тяжелое и далеко не утѣшительное. Сама личность Витте и его обхожденіе мнѣ глубоко не понравились. Общепризнанный умъ Премьеръ-Министра показался мнѣ не то тусклымъ, не то чѣмъ-то подавленнымъ; во всякомъ случаѣ, ни здоровой заинтересованности, ни творческой живости я въ немъ не усмотрѣлъ. Его мыслительныя способности, какъ мнѣ показалось, носили печать замѣтнаго переутомленія и затѣмнялись чрезмѣрной самоувѣренностью. Повидимому, онъ не былъ в достаточной степени уравновѣшеннымъ человѣкомъ, и казался способнымъ, подъ вліяніемъ тѣхъ или другихъ ощущеній, быстро мѣнять свои мнѣнія и оцѣнки. Онъ не могъ проявлять въ полной мѣрѣ того разсудительнаго такта и необходимой выдержки, которыя должны быть присущи большому государственному дѣятелю.
Но наиболѣе горькій осадокъ оставилъ во мнѣ заключительный намекъ Витте, его желаніе завербовать меня въ губернаторы. Мнѣ показалось, что это — попытка подкупить видной губернской должностью смѣлаго провинціальнаго общественнаго дѣятеля, да еще одѣтаго въ ненавистный ему дворянскій предводительскій мундиръ. Пишу опредѣленно — „ненавистный”, на основаніи тѣхъ откровенныхъ мыслей въ „Воспоминаніяхъ гр. С. Ю. Витте”, где онъ не иначе, какъ съ явной ненавистью отзывается обо всемъ, что, такъ или иначе, касалось помѣщичье-дворянскаго сословія и быта.
О своемъ губернаторствѣ я вскорѣ услыхалъ отъ управлявшаго въ то время Министерствомъ Путей Сообщенія ближайшаго сотрудника графа Витте — Немѣшаева. Мнѣ пришлось быть у него по порученію самарцевъ и ходатайствовать о скорѣйшей разгрузкѣ самарскаго желѣзнодорожнаго узла. Министръ вдругъ меня спросилъ, можно ли меня привѣтствовать съ назначеніемъ губернаторомъ. Получивъ отрицательный отвѣтъ, Немѣшаевъ высказалъ свое удивленіе и сожалѣніе, добавивъ, что о моемъ назначеніи онъ слышалъ отъ самого Витте... Очевидно, послѣдній не терялъ надежды заполучить меня въ „свои агенты”.
Что касается моей записки, то ее я набросалъ вечеромъ того же дня, когда состоялся мой пріемъ у графа Сергѣя Юльевича. Писалъ я ее въ своемъ номерѣ въ присутствіи князя П. Н. Трубецкого, который всецѣло одобрилъ мысль и редакцію всего мною изложеннаго. Согласно уговору, записка эта была передана мною графу Витте на другой же день.
Въ тѣ же приблизительно числа я заѣхалъ къ Министру Юстиціи Михаилу Григорьевичу Акимову. Видъ у Акимова былъ нездоровый и непривѣтливый, говорилъ онъ обрывисто и рѣзко. Всѣ его слова и замѣчанія носили характеръ до крайности пессимистичный. Но онъ выказывалъ твердое намѣреніе принимать самыя рѣшительныя мѣры для борьбы съ революціонными эксцессами.
Я указалъ на несоотвѣтствіе между податливостью и слабостью одного виднаго самарскаго судейскаго дѣятеля съ занимаемой имъ должностью. Мои слова встрѣтили въ Министрѣ живой откликъ. Выслушавъ рядъ данныхъ, коими я обосновалъ свое заявленіе, Акимовъ, сдѣлавъ у себя на столѣ отмѣтку, своимъ глухимъ голосомъ сказалъ: „Такихъ господъ я болѣе 24 часовъ не держу. Благодарю васъ”.
Получивъ повѣстку о пріемѣ меня Государемъ 23-го ноября, я рѣшилъ на другой же день послѣ моего представленія ѣхать обратно къ себѣ въ Самару, гдѣ общее положеніе изо дня въ день ухудшалось, и мое присутствіе тамъ было необходимо, ради служебнаго дѣла и оставленной на произволъ судьбы семьи.
Имѣвшееся въ моемъ распоряженіи время я использовалъ въ цѣляхъ ознакомленія своего съ разными начавшими образовываться на столичномъ рынкѣ политическими теченіями и объединеніями. Наиболѣе интересными мнѣ показались совѣщанія, подготовлявшія Партію 17-го октября или т. н. „Октябристовъ”.. Я присутствовалъ при нескончаемыхъ спорахъ о понятіи „конституціонализмъ”, о возможности подвести подъ тотъ или другой его видъ россійскій октябрьскій манифестъ съ его туманной, но многообѣщавшей редакціей; подымался вопросъ о необходимости создать противореволюціонную печать. Вопросъ этотъ былъ не только важнымъ, но основнымъ въ борьбѣ с разнузданностью ложной истолкованной „свободой печати”, которая изо дня въ день развращала улицу, деревню и всю страну... Но для ея осуществленія нужны были крупныя средства, а ихъ не было.
Надо было въ описываемое время видѣть и слышать на Невскомъ проспектѣ, что продавалось уличными книгоношами, какіе возгласы при этомъ раздавались на каждомъ уличномъ перекресткѣ. За нѣсколько дней пребыванія въ царской столицѣ я набралъ огромную коллекцію всего того безобразнаго государственно-развратнаго, что „свободно” предлагалось публикѣ, гулявшей по главнымъ уличнымъ артеріямъ. Тутъ были уличныя газеты съ циничнымъ содержаніемъ, съ памфлетами на государственныхъ дѣятелей. Рядомъ встрѣчались красочные юмористическіе журнальчики съ отвратными карикатурами на главныхъ дѣйствовавшихъ лицъ той эпохи, включая самого Государя; особенно часто попадались возмутительныя изображенія — Витте, Д. Ф. Трепова, Побѣдоносцева, да и многихъ другихъ. Изъ столицы вакханалія печатной „свободы” перенеслась и въ нашу благонравную дотолѣ провинцію.
Но одновременно со всей этой уличной „похабщиной” — (другого для подобной печати не подыщешь) — стали появляться на столичномъ рынкѣ серьезныя, но не менѣе, если не болѣе опасныя періодическія изданія крайняго революціоннаго направленія. Именно эти изданія вызывали у здоровыхъ элементовъ — приверженцевъ охраны государственнаго порядка — потребность объединиться и создать свой печатный органъ, въ противовѣсъ разлагающей и развращающей прессѣ.
Тогда у меня зародилась мысль — тотчасъ по возвращеніи моемъ въ Самару, заняться тѣмъ же вопросомъ и добиться благополучнаго его разрѣшенія при содѣйствій нашего объединенія.
Мнѣ приходилось также сталкиваться съ учредителями т. н. Торгово-Промышленнаго партійнаго объединенія и съ ихъ главою — Григоріемъ Александровичемъ Крестовниковымъ, впослѣдствіи избраннымъ въ члены Государственнаго Совѣта. Это былъ умный, чуткій и образованный человѣкъ, очень пріятный и интересный собесѣдникъ. Какъ чисто политическая организація, это объединеніе просуществовало недолго, растворившись среди другихъ болѣе окрѣпшихъ и приспособившихся къ новому строю...
Наступилъ, наконецъ, вечерній канунъ 23-го ноября — дня, назначеннаго для моего выѣзда въ Царское Село и представленія Государю Императору. Я испытывалъ необычайно приподнятое настроеніе: мнѣ предстояло на слѣдующее утро величайшее событіе и счастье — видѣть своего Царя, говорить съ Нимъ, имѣть возможность высказать Ему все, что на душѣ накипѣло за пережитое смутное время, что я въ умѣ намѣтилъ для возстановленія государственнаго спокойствія и порядка.
Много за безсонную ночь я передумалъ и перечувствовалъ. Въ головѣ моей сложилась вся схема предстоявшаго моего доклада Государю. Я рѣшилъ, во что бы то ни стало, сказать Царю горькую правду обо всемъ, происходившемъ на мѣстахъ, исповѣдываться Ему въ моихъ завѣтныхъ думахъ. Я зналъ, что въ Самарѣ я намѣченъ въ первую голову среди лицъ, приговоренныхъ революціоннымъ трибуналомъ къ „ликвидаціи”. У меня была потребность использовать полностью предстоящій царскій пріемъ, можетъ быть единственный и послѣдній въ моей жизни.
Въ десять съ половиной часовъ утра я выѣхалъ съ Царскосельскаго вокзала. Несмотря на безсонную ночь, я былъ въ бодромъ, особо-приподнятомъ настроеніи, которое меня не покидало до конца моего пребыванія во дворцѣ. Весь придворный этикетъ, величественный видъ царской резиденціи, парадность встрѣчи — все это еще усиливало охватившій меня нервный подъемъ.
Появился скороходъ въ необычайномъ головномъ уборѣ. Меня провели черезъ анфиладу боковыхъ комнатъ, съ массой свѣта и блестящими мозаичными паркетными полами. Помнится, въ одной изъ нихъ была устроена домашняя горка для катанія съ нея царскихъ дѣтей...
Наконецъ, я очутился въ салонѣ Императрицы Александры Ѳеодоровны, гдѣ мнѣ надо было ожидать своей очереди для представленія сначала Ея Величеству. Салонъ этотъ представлялъ собою обширную квадратную комнату, уставленную дорогой золоченой мебелью эпохи Людовика XVI, съ мягкимъ сплошнымъ ковромъ и массой картинъ по стѣнамъ. На самомъ видном мѣстѣ, недалеко отъ входа во внутренніе покои Императрицы Александры Ѳеодоровны, висѣлъ большой, удивительно исполненный гобеленъ, изображающій королеву Марію Антуанетту съ ея семействомъ. Смотря на это художественное произведеніе, я себя поймалъ на грустномъ сопоставленіи и тяжелыхъ предчувствіяхъ...
Вообще всѣ мои первыя впечатлѣнія этого памятнаго для меня дня какъ бы раздваивались: съ одной стороны, я несомнѣнно ощущалъ особо торжественный и радостный душевный подъемъ, съ другой, — гдѣ-то, въ затаенномъ углу моего внутренняго „я”, закрадывался щемящій страхъ за будущее Россіи...
Въ томъ же салонѣ ожидало представленія Императрицѣ, помимо меня, еще двое лицъ: высокій, тощій, сутулый, съ голой физіономіей восточнаго евнуха, членъ Государственнаго Совѣта Иванъ Яковлевичъ Голубевъ, впослѣдствіи безсмѣнный товарищъ предсѣдателя преобразованнаго Государственнаго Совѣта, и — бравый, съ молодцеватыми пушистыми подусниками, генералъ Косичъ, бывшій въ описываемое время командующимъ войсками Казанскаго военнаго округа. Въ ожиданіи пріема, между нами завязался разговоръ и незамѣтно перешелъ на взаимныя сообщенія о современныхъ событіяхъ. На мою долю выпало сообщить моимъ собесѣдникамъ о томъ, что творилось въ Самарскомъ краѣ. Увлекшись, я сталъ высказывать свои убѣжденія въ срочной необходимости твердаго, сверху объединеннаго руководства расшатанной мѣстной жизнью. Къ намъ подошелъ оберъ-церемоніймейстеръ, престарѣлый, элегантный, съ серебристо-бѣлой бородкой, баронъ Корфъ, который, скинувъ съ глаза монокль, обратился ко мнѣ со словами: „хорошо, если бы вы все это передали Ихъ Величествамъ!”...
Начался пріемъ у Государыни. Очередь была за мною... Подходитъ ко мнѣ баронъ. Я спрашиваю его „Можно ли русскому предводителю на пріемѣ у русской Царицы говорить по-русски?” На это Корфъ, улыбнувшись, отвѣтилъ утвердительно, подчеркнувъ, что Государыня любитъ русскую рѣчь. Для меня это было большимъ облегченіемъ — я могъ свободнѣе объясняться.
Оставшись одинъ, я ходилъ неслышными шагами по мягком ковру, стараясь побороть охватившее меня волненіе. Но вотъ изъ ниши корридора показывается лоснящійся чернокожій великанъ, ярко разодѣтый, и жестомъ приглашаегь меня идти за нимъ.
Пройдя шаговъ десять по корридору, въ которомъ повстрѣчались по пути два — три арабченка въ красныхъ фескахъ, я подошелъ къ двери, около которой стоялъ придворный камердинеръ, и былъ тотчасъ же пропущенъ въ покои Императрицы.
Это была обширная комната, заставленная мягкой мебелью и тепличными растеніями. Около центральной группы пальмъ, невдалекѣ отъ небольшого письменнаго стола, стояла высокая, статная Императрица Александра Ѳеодоровна. Я приблизился и приложился къ протянутой мнѣ рукѣ. Лицо Государыни со строго-правильными чертами было чрезвычайно красиво; лишь плотно сжатый изгибъ тонкаго рта и грустное выраженіе ея умныхъ глазъ нѣсколько не соотвѣтствовали общей привлекательности ея царственнаго облика. Показался мнѣ также какъ бы неестественнымъ ея слегка пунцовый румянецъ, но спустя нѣкоторое время я убѣдился въ рѣзкой перемѣнчивости ея лица, окраска котораго зависѣла отъ настроенія и нервнаго состоянія Государыни. Временами цвѣтъ ея лица становился нормальнымъ, а иногда изъ ярко-розоватаго переходилъ въ матово-блѣдный. Мѣнялось и выраженіе ея глазъ — то замкнуто-задумчивыхъ, то искренне-привѣтливыхъ и внимательныхъ...
Первыя минуты я стоялъ передъ Императрицей сильно взволнованный, еле помня себя, и нѣсколько мгновеній не могъ говорить. Преодолѣвъ въ концѣ концовъ свое смущеніе, я выразилъ Государынѣ отъ лица Самарскаго Дворянства всепреданнѣйшія чувства и, побуждаемый сознаніемъ важности момента, а также совѣтами барона Корфа, я началъ знакомить Ея Величество съ провинціальной разрухой и съ нѣкоторыми моими соображеніями по принятію необходимыхъ мѣръ для борьбы съ воцарившейся анархіей.
Императрица слушала меня съ неослабнымъ вниманіемъ. Когда я замолчалъ, она протянула мнѣ руку и внятно по-русски, съ легкимъ акцентомъ, мнѣ сказала: „Я этого еще не слыхала. Здѣсь мнѣ такъ никто не говорилъ. Скажите все Государю. Благодарю васъ”...
Мнѣ пора было уходить, но во мнѣ заговорило непреодолимое желаніе видѣть Наслѣдника и опасеніе, что, можетъ быть, другого случая не будетъ. Я возвращался въ Самару, въ обстановку стихійнаго террора, полнаго ля меня возможныхъ роковыхъ случайностей... Эти соображенія мгновенно промелькнули въ моей головѣ, и я рѣшился обратиться къ ласково взиравшей на меня Государынѣ съ просьбой мнѣ, далеко проживавшему отъ столицы Предводителю, доставить счастье увидѣть Наслѣдника-Цесаревича... Императрица при этихъ словахъ вся преобразилась, просвѣтлѣла и радостно улыбнулась. Кивнувъ въ знакъ своего согласія головой, она быстро подошла къ своему письменному столу и позвонила. Дверь распахнулась и въ комнату быстро вошли человѣка три прислуги, въ томъ числѣ и сопровождавшій меня громадный арапъ. Надо думать, что звонокъ ихъ встревожилъ — у всѣхъ былъ растерянный видъ, но Государыня быстро ихъ успокоила, приказавъ властнымъ голосомъ, по-нѣмецки, принести ей „маленькаго” (den Kleinen). Послѣ этого наступило довольно длительное ожиданіе, и Ея Величество стала разспрашивать меня про мою семью... Дверь снова раскрылась и къ моей немалой досадѣ Государынѣ доложили, что Наслѣдникъ изволитъ почивать. Александра Ѳеодоровна тогда обратилась ко мнѣ со слѣдующими словами: „Очень жаль. Въ слѣдующій разъ придите, и я вамъ его покажу. Еще разъ благодарю”.
При переходѣ изъ половины Государыни въ аппартаменты Его Величества, въ корридорѣ ко мнѣ подошелъ баронъ Корфъ и разспросилъ про подробности состоявшагося представленія, результатомъ котораго онъ, видимо, остался очень доволенъ. Главнымъ же образомъ, радъ былъ старикъ тому, что я успѣлъ Императрицѣ разсказать про дѣйствительное положеніе вещей въ провинціи и про необходимость проявленія сильной власти. Въ концѣ онъ задалъ мнѣ вопросъ: „А какъ Государыня говоритъ по-русски?” — „Очень хорошо” — отвѣтилъ я. На это Корфъ радостно замѣтилъ: „Я ей объ этомъ передамъ. Ея Величество останется довольна!”...
Черезъ нѣсколько минутъ я очутился въ угловой комнатѣ, гдѣ я долженъ былъ ожидать пріема меня Государемъ. Въ ней я засталъ еще двухъ одновременно со мною преставлявшихся Его Величеству лицъ: Крупенскаго (брата Бессарабскаго Губернскаго Преводителя), по случаю назначенія его Норвежскимъ посланникомъ, и Малаева — Херсонскаго Губернатора. Впослѣдствіи мнѣ много разъ приходилось бывать въ этой угловой пріёмной на пути въ Государевъ кабинетъ.
До сихъ поръ запомнились развѣшанныя по стѣнамъ картины и цѣнныя подношенія, разложенныя на палисандровыхъ столахъ. Сама комната имѣла продолговатую форму съ боковой дверью у дальняго окна, около котораго дежурилъ камердинеръ Его Величества (обычно Чемодуровъ).
Спустя немного времени, въ пріемную вошелъ дежурный флигель-адъютантъ — высокій, плотный, съ симпатичной, привѣтливой наружностью, Дрентельнъ, который насъ предупредилъ, что Его Величество спѣшитъ, и поэтому пріемъ намъ всѣмъ троимъ сдѣлаетъ общій, безъ вызова особо каждаго изъ насъ въ свой кабинетъ. Вскорѣ дальняя дверь раскрылась и изъ нея вышелъ самъ Государь въ полковничьей формѣ Преображенскаго полка.
Мы, трое представлявшихся стояли въ рядъ, одинъ за другимъ. Сначала Его Величество говорилъ съ Крупенскимъ, затѣмъ съ Малаевымъ и, наконецъ, отпустивъ ихъ обоихъ, подошелъ ко мнѣ. Въ пріемной остались лишь Государь, со стоявшимъ позади него Дрентельномъ, и я.
Видя передъ собой обаятельный царственный обликъ, ощущая всѣмъ своимъ существомъ его близость, я думалъ о моемъ основномъ долгѣ, о главной причинѣ пріѣзда моего въ столицу и чувствовалъ необычайный подъемъ, бодрость и рѣшимость довести свое намѣреніе до конца — правдиво высказать своему Государю все, что по моему убѣжденію ему нужно было знать и ко благу родины — творить.
Я представился Государю, какъ новоизбранный Губернскій Предводитель, а затѣмъ поспѣшилъ принести Его Величеству мои вѣрноподданическія извиненія за то, что въ прошлый, августовскій свой пріѣздъ въ Петербургъ я вынужденъ былъ по исключительнымъ срочнымъ своимъ служебнымъ дѣламъ вернуться въ Самару, не дождавшись возвращенія Государя изъ шхеръ. Его Величество внимательно выслушалъ меня, все время вскидывая на меня свои добрые, чарующіе глаза и сказалъ: „Надѣюсь, что причины вашего августовскаго отъѣзда и несостоявшагося представленія были серьезны”, послѣ чего спокойно-привѣтливымъ тономъ меня спросилъ: „Ну, что у васъ тамъ на Волгѣ — въ Самарѣ подѣлывается?” Я, сразу понялъ, скорѣе почувствовалъ, что Государь ни о чем настоящемъ, дѣйствительномъ и страшномъ для цѣлости вceго государственнаго порядка не освѣдомленъ. Невольно съ моего языка сорвался отвѣтъ, видимо смутившій моихъ слушателей: „Не знаю, Ваше Величество — промолвилъ я — живо ли мое семейство и цѣло ли мое родовое имущество”... „Какъ такъ? Что вы говорите?” послышался мнѣ въ отвѣтъ тревожный голосъ Государя. Я окончательно убѣдился въ полномъ его невѣдѣніи обо всемъ происходящемъ въ Россіи. Побуждаемый совѣтомъ самой Императрицы, я рѣшился приступить къ осуществленію главной моей задачи и нарисовалъ въ сильныхъ и правдивыхъ краскахъ мрачную картину начинавшейся въ Поволжскихъ губерніяхъ анархіи, своеволія черни и всѣхъ ужасовъ происходившихъ тамъ аграрныхъ безпорядковъ. Слушая меня, Государь замѣтно волновался. Стоявшій сзади него Дрентельнъ дѣлалъ мнѣ энергическіе знаки прекратить мое невеселое повѣствованіе»но Государевъ адъютантъ меня не могъ остановить. Я обратился къ Царю со слѣдующими словами: „Всеподданнѣйше прошу простить меня, Ваше Величество, что мой тревожный докладъ Васъ разстроилъ. Но я пріѣхалъ за тысячу верстъ съ опредѣленной цѣлью довести до свѣдѣнія своего Государя страшную правду о болѣзни, которая требуетъ немедленнаго, самаго рѣшительнаго и быстраго врачеванія. Не знаю, увижу ли я Васъ еще разъ, Государь, такъ какъ не могу заранѣе сказать, что меня ждетъ по возвращеніи въ Самару”... „ Да, конечно”, съ тревогой въ голосѣ прервалъ меня Государь, лицо котораго выражало сильное безпокойство. — Я очень вамъ благодаренъ за вашъ откровенный докладъ... Но, скажите!... Что же теперь надо дѣлать?!” Немало смутилъ меня этотъ вопросъ, услышанный мною изъ устъ Россійскаго самодержца, съ очевидностью показавшій мнѣ все его верховное неосвѣдомленное одиночество и фактическую безпомощность... Видимо мало было охотниковъ говорить Царю правду, временами очень непріятную... съ удвоенной энергіей и подъемомъ сталъ излагать Государю то, что давно сложилось въ моихъ мысляхъ, какъ радикальный способъ успокоенія страны. „Родные братья, — говорилъ я Государю — дружно и миролюбиво жившіе до Манифеста 17-го октября, нынѣ превратились въ непримиримыхъ враговъ, неистово спорящихъ между собой по злободневному вопросу — осталось ли на Святой Руси исконное, Царское Самодержавіе?”
Не преминулъ я упомянуть и о желательности, въ цѣляхъ разъясненія на мѣстахъ истиннаго смысла государственныхъ актовъ, а также и для борьбы съ революціонными явными и подпольными организаціями немедленно организовать особые общественные комитеты. Государь мою мысль одобрилъ и спросилъ, говорилъ ли я по этому поводу съ Витте. Услыхавъ, что послѣдній объ этомъ мною освѣдомленъ, Его Величество повелѣлъ Дрентельну помѣтить у себя относительно устройства упомянутыхъ комитетовъ.1
Видя вниманіе къ моимъ словамъ Государя, я рѣшилъ идти до конца и перешелъ къ изложенію самой существенной и основной части моего всеподданнѣйшаго доклада — о необходимости для оздоровленія всей страны возстановленія сильной и твердой власти. Она должна исходить изъ сохранившагося въ сознаніи большинства населенія сознанія величія понынѣ чтимыхъ и обожаемыхъ русскимъ народомъ Царскихъ Особъ... „Встаньте, Государь, — сказал я — со своей Царицей передъ русскимъ народомъ въ ореолѣ Вашего священнаго величія. Покажитесь на всю Русь во всей силѣ Вашего могущества во главѣ послушнаго Вамъ Правительства. Тогда наши шпаги скрестятся вокругъ Вашего Престола и народъ пойдетъ за нами. Если же Вы не проявите свою власть, народъ не будетъ считаться съ Вашей благостью и милостью, выражаемыми нынѣ въ манифестахъ... Все это будетъ сочтено, как проявленіе Вашей слабости. Вѣдь и теперь, на нашемъ далекомъ Поволжьѣ мало говорятъ о Васъ, а слышно больше о Витте, да о „царѣ Архипѣ”, подписывающемъ свои „золотыя грамоты”...
Я разсказалъ, что происходитъ у насъ и въ сосѣдней Пензенской губерніи, какъ подложные манифесты возбуждаютъ населеніе къ грабежу помѣщичьяго добра... Закончилъ я свое обращеніе къ Царю слѣдующимъ повторнымъ призывомъ: Встаньте, Государь, во весь мощный ростъ Россійскаго Владычнаго Царя! Одно изъ двухъ: или Вы, Ваше Величество, во главѣ Вашего Правительства, или Хрусталевъ со своимъ Союзомъ Союзовъ!.. Компромисса быть не можетъ! Лишь сильная, твердая власть и опредѣленная политика спасетъ Васъ и Россію отъ врага безпощаднаго... Да проститъ меня Господь за мои послѣднія Вамъ слова: помните, Государь! Если Вы сами тотчасъ же твердой ногой не встанете на этотъ путь, — наши общіе съ Вами враги начнутъ съ насъ и... кончатъ Вами!”...
Поклонившись, я поспѣшилъ къ выходу — мнѣ стало нехорошо... Очевидно, безсонная ночь и пережитыя волненія дня сказались, но Государь быстро меня остановилъ, взявъ меня крѣпко за руку... Не помню точно, что Государь мнѣ на прощанье говорилъ и въ какихъ выраженіяхъ меня благодарилъ, задержавъ мою руку въ своей. Вышелъ я отъ Царя сильно усталый, но счастливый сознаніемъ исполненнаго долга.
Въ дворцовой передней меня перехватываетъ полковникъ Минъ, только что надѣвшій на свои погоны царскіе вензеля — тотъ самый Минъ, который въ послѣдующемъ декабрѣ отличился при усмиреніи Московскаго бунта и былъ убитъ впослѣдствіи террористами. Это былъ еще совсѣмъ молодой полковникъ Лейбъ-Гвардіи Семеновскаго полка, впервые исполнявшій во Дворцѣ обязанности флигель-адъютанта. Онъ спросилъ меня, представлялся ли я проживавшему въ то время въ томъ же Царскосельскомъ Дворцѣ Великому Князю Михаилу Александровичу. Услыхавъ мой отрицательный отвѣтъ и посмотрѣвъ на часы, Минъ любезно предложилъ мнѣ свои услуги проводить меня въ аппартаменты Его Высочества и обо мнѣ доложить. „Это будетъ моимъ первымъ служебнымъ шагомъ въ новой должности”, добавилъ онъ при этомъ.
Несмотря на усталость, я охотно согласился и мы быстро прошли вправо отъ передней. Вскорѣ я очутился въ большой комнатѣ, уставленной мягкой, но не салонной мебелью, а скорѣе кабинетной: по стѣнамъ виднѣлись развѣшанныя картины и гравюры съ сюжетами спортивнаго характера. Надъ широкими ковровыми диванами кое-гдѣ торчали оленьи и лосиные рога. Минъ мнѣ сказалъ, что Великій Князь сейчасъ выйдетъ. Пожавъ другъ другу руки, мы съ нимъ разстались, чтобы больше никогда не встрѣчаться. Онъ произвелъ на меня самое чарующее впечатлѣніе всей своей бодрой, здоровой, во истину гвардейской, внѣшностью, и, видимо, неисчерпаемымъ запасомъ энергіи, жизнерадостности и рѣшительности... Мужество же свое онъ блестяще доказалъ на Московскихъ декабрьскихъ баррикадахъ...
Высокій, худой, съ болѣзненнымъ лицомъ, все обаяніе котораго заключалось въ громадныхъ материнскихъ глазахъ, Великій Князь Михаилъ Александровичъ, такъ же, какъ и вѣнценосный братъ его, въ томъ же безпечно привѣтливомъ тонѣ задалъ мнѣ тѣ же вопросы: „Ну, что у васъ тамъ въ Самарской губерніи подѣлывается?” Я счелъ своимъ долгомъ и его ознакомить съ дѣйствительнымъ положеніемъ вещей въ нашемъ Поволжьѣ,предоставленномъ безудержнымъ насиліямъ, грабежамъ и террору. Великаго Князя особенно поразило варварство крестьянъ, уничтожавшихъ на своемъ погромномъ пути конные заводы.
Его Высочество былъ глубоко взволнованъ и ошеломленъ, все меня переспрашивая и задавая разные дополнительные вопросы. Пришлось и ему доложить, какія мѣры я считалъ необходимыми для борьбы съ анархіей.
Два раза приходили вызывать Великаго Князя къ Высочайшему завтраку, но онъ продолжалъ съ неослабнымъ вниманіемъ меня слушать. Наконецъ, Михаилъ Александровичъ протянулъ руку, поблагодарилъ и сказалъ: „Ничего не зналъ о столь угрожающемъ положеніи въ провинціи!.. Да!.. Надо сейчасъ же взяться за умъ и за дѣло!... Съ этими словами онъ меня отпустилъ.
Вернувшись къ себѣ въ Европейскую гостиницу, я чувствовалъ себя столь утомленнымъ, что легъ тотчасъ же на диванъ и забылся... Часа черезъ полтора раздался стукъ въ дверь и ко мнѣ входитъ сосѣдъ по корридору, князь П. Н. Трубецкой, обнимаетъ меня и поздравляетъ съ огромнымъ впечатлѣніемъ, произведеннымъ мною — „на всѣхъ въ Царскомъ”. Оказывается, — князь Трубецкой былъ въ тотъ же день на пріемѣ послѣ Высочайшаго завтрака. Государь нѣсколько разъ упоминалъ мое имя, съ похвалой обо мнѣ отозвался и разспрашивалъ Трубецкого про меня, мою семью и пр. „Къ сожалѣнію, я мало что могъ сказать про васъ... тѣмъ болѣе про вашу семью... Но, видимо, Царь вами очарованъ. Онъ отзывался о васъ, какъ о человѣкѣ, на котораго можно всецѣло положиться. Все это я счелъ пріятнымъ долгомъ вамъ передать и искренно поздравить васъ”...
Успѣхъ мой въ Царскомъ сдѣлался немедленно достояніемъ многихъ столичныхъ великосвѣтскихъ и политическихъ кружковъ. На другой день я получилъ нѣсколько писемъ отъ ряда видныхъ въ то время монархическихъ дѣятелей. Въ одномъ из нихъ дворянинъ Николай Алексѣевичъ Павловъ приглашалъ меня стать во главѣ земледѣльческаго объединенія.
За нѣсколько дней до моего отъѣзда изъ Петербурга заходитъ ко мнѣ въ номеръ высокій, стройный, съ красивой бѣлокурой головой и большими выхоленными усами, элегантно одѣтый господинъ и знакомится, назвавъ себя княземъ Владиміромъ Михайловичемъ Волконскимъ, Шацкимъ уѣзднымъ предводителемъ дворянства Тамбовской губерніи. Пріѣхалъ по дѣламъ аграрныхъ безпорядковъ, начавшихся и у нихъ въ губерніи, къ Министру Внутреннихъ Дѣлъ и въ разговорѣ съ нимъ узнаетъ о „Наумовскихъ” комитетахъ, какъ тогда называлъ ихъ Дурново.
Князь Владиміръ Михайловичъ рѣшилъ меня лично найти и обо всемъ переговорить. Живой, энергичный, прямой, онъ съ перваго же знакомства пришелся мнѣ по душѣ, благодаря своей искренности и дѣловой заинтересованности. Впослѣдствіи наши отношенія крѣпли, перейдя въ дружбу.
Идею образованія комитетовъ Владиміръ Михайловичъ горячо привѣтствовалъ. Онъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, коснулся разроставшагося въ дворянскихъ кругахъ недовольства дѣятельностью объединенія Губернскихъ Предводителей. По мнѣнію недоволныхъ дворянъ, съѣзды предводителей созывались слишкомъ рѣдко, а событія въ странѣ развивались съ исключительной быстротой, одно другого для всего государственнаго уклада важнѣе. Помимо этого, считали нежелательнымъ вліяніе, которымъ пользовался на съѣздѣ тріумвиратъ, состоявшій изъ двухъ столичныхъ предводителей и третьяго — Орловскаго...
Мы съ Волконскимъ рѣшили немедленно положить начало всероссійскому Дворянскому объединенію. Мы намѣтили предварительно собрать съѣздъ не только губернскихъ предводителей, но и всѣхъ уѣздныхъ, спеціально избранныхъ депутатовъ. По этому поводу въ теченіе цѣлаго ряда дней мы вели переговоры съ княземъ П. Н. Трубецкимъ. Онъ то соглашался, то, подъ вліяніемъ Стаховича и графа Гудовича, несочувствовашихъ этой мысли, уклонялся отъ сотрудничества съ нами, а безъ участія кого-либо изъ столичныхъ предводителей съѣздъ былъ неосуществимъ.
И вотъ вспоминается мнѣ, какъ въ день моего отъѣзда изъ столицы, князь Трубецкой, къ немалому нашему торжеству, рѣшилъ пойти намъ навстрѣчу. Мы съ Волконскимъ отъ него не отходили ни на шагъ, чуть ли не водили его рукой, заставили подписывать обращеніе къ губернскимъ предводителямъ съ призывомъ устройства въ январѣ 1906 года въ Москвѣ общепредводительскаго съѣзда. Дѣло было сдѣлано и письма разошлись во всѣ концы дворянской Россіи.
Вечеромъ, за нѣсколько часовъ до моего отъѣзда, является министерскій курьеръ и вручаетъ мнѣ записку отъ П. Н. Дурново, въ которой онъ проситъ меня немедленно пріѣхать къ нему по важному и срочному дѣлу. Я поспѣшилъ по телефону переговорить съ Министромъ, объяснивъ, что черезъ два часа долженъ сѣсть въ вагонъ и ѣхать въ Самару. Несмотря на это, Дурново настоялъ, чтобъ я хотя бы на четверть часа къ нему тотчасъ же заѣхалъ.
Распростившись со своими обѣденными сотрапезниками, я поспѣшилъ наскоро уложиться, по дорожному одѣться и отправился на Мойку. П. Н. Дурново встрѣтилъ меня необычайно привѣтливо и съ первыхъ же словъ стадъ поздравлять съ „исключительнымъ” моимъ успѣхомъ въ Царскомъ... „Государь, видимо, находится подъ впечатлѣніемъ вашего доклада, — сказалъ мнѣ Петръ Николаевичъ, — и онъ поручилъ мнѣ передать вамъ его Августѣйшее желаніе видѣть васъ ближе не только къ дѣлу государственнаго управленія, но и къ собственной Его Особѣ, ради возможности слышать и впредь непосредственно отъ васъ дѣльные и правдивые совѣты... Во всякомъ случаѣ, — продолжалъ Дурново, — лично я вамъ признателенъ за то, что Государю благоугодно было вчера вечеромъ меня вызвать и, надо думать, подъ вліяніемъ вашихъ же словъ, приказать дѣйствовать самымъ рѣшительнымъ образомъ въ духѣ твердой, сильной власти для подавленія безпорядковъ... Отпуская меня, Его Величество произнесъ знаменательныя слова: „Или Я и мое Правительство, или мы должны уступить мѣсто Союзу Союзовъ съ Хрусталевымъ во главѣ”... „Помоги вамъ Господь успокоить страну и наладить порядокъ, — сказалъ я въ отвѣтъ. — Прошу доложить Государю мою вѣрноподданическую горячую благодарность за отзывъ обо мнѣ и оказанное высокое довѣріе. Но не откажите вмѣстѣ съ тѣмъ довести до свѣдѣнія Его Императорскаго Величества, что люди одинаково нужны, какъ здѣсь, въ центрѣ, такъ и у насъ въ провинціи. Что касается меня лично, то я считаю себя истымъ провинціаломъ. Провинцію я знаю близко и меня тамъ понимаютъ, а потому почтительно прошу ваше высокопревосходительство походатайствовать за меня передъ Государемъ, чтобы, ради пользы дѣла, меня оставили въ моей родной Самарской губерніи для продолженія начатаго мною тамъ объединенія всѣхъ крѣпкихъ, преданныхъ Царю и отечеству мѣстныхъ силъ”... П. Н. Дурново покачалъ своей сѣдой головой и, усмѣхнувшись, промолвилъ: „Попробую доложить Государю ваши слова... ну, а за послѣдствія не ручаюсь”...
Послѣ этого Министръ многозначительно передалъ мнѣ служебный пакетъ на имя Самарскаго Губернатора, со словами: „Ну, вотъ вамъ... Вручите сіе г-ну Засядко”... Предчувствуя, что дѣло идетъ объ его увольнеіи, я хотѣлъ уклониться отъ личной передачи такого документа. Дурново на это, пожавъ плечами, сказалъ: „Ну, какъ хотите! Имѣйте только въ виду, что теперь пока еще во всей своей силѣ продолжается почтово-телеграфная забастовка,2 стало быть, пакетъ мой неизвѣстно когда до мѣста своего назначенія дойдетъ... Ваше дѣло!.. Терпите и дальше такого губернатора”2... Тогда я сдѣлалъ отчаянный жестъ и забралъ увольненіе ненавистнаго мнѣ Засядко съ собой.
Черезъ полчаса я сидѣлъ въ грязномъ вагонѣ перваго класса среди вплотную набившейся смѣшанной публики, часть которой оказалась по праву революціоннаго времени перешедшей изъ другихъ классовъ, или вовсе безбилетной. Вся дорога до Самары была сплошнымъ кошмаромъ, о которомъ не стану лучше и вспоминать!..
Разбитый и усталый я добрался наконецъ, до родной семьи и своего домашняго уюта.
Утѣшительнаго въ Самарѣ нашелъ я мало. Общій развалъ сказывался еще яснѣе... На другой день послѣ пріѣзда, воспользовавшись повѣсткой для участія въ засѣданіи Губернскаго Присутствія, я отправился на него съ цѣлью встрѣтиться тамъ съ губернаторомъ и вручить ему министерскій пакетъ, съ которымъ я всю долгую и мучительную дорогу не разставался, бережно храня его при себѣ.
Нашел я Д. Засядко сильно осунувшимся и въ нервномъ отношеніи совершенно больнымъ. По окончаніи засѣданія, я просилъ его удѣлить мнѣ нѣсколько минутъ вниманія и отвелъ его въ другую комнату, гдѣ мы очутились наединѣ. Не садясь, я вручилъ ему казенный пакетъ, объяснивъ, что пакетъ этотъ просилъ меня ему передать лично самъ Министръ, ввиду невозможности переслать его по почтѣ. Нервнымъ движеніемъ Засядко тутъ же при мнѣ вскрылъ содержимое, быстро скользнулъ по нему своими воспаленными, прыгавшими глазами, поблѣднѣлъ, затрясся и глухо въ сторону пробормоталъ: „Извольте съ такими господами служить!"... отвернулся отъ меня и быстрыми шагами вышелъ въ дверь. Как я потом узналъ, — въ привезенной ему бумагѣ дано было Засядкѣ за подписью Дурново распоряженіе Министра Внутреннихъ Дѣлъ сдать губернію въ двухмѣсячный срокъ замѣстителю.
Извѣстіе объ его увольненіи вызвало въ самарскомъ городскомъ и губернскомъ обществѣ рѣзкій расколъ: одни крестились, благословляя судьбу. Къ нимъ надо сопричислить все наше землевладѣльческое и торгово-промышленное объединеніе подъ флагомъ партіи порядка, а также весь дворянскій и крѣпкій земскій элементъ, не говоря уже о Кременцовскомъ казачествѣ...
Другіе же, съ „Комитетомъ Общественной Безопасности” во главѣ и всѣми присосавшимися къ нему скрытно-революціонными организаціями, вкупѣ съ передавшейся на ихъ сторону разнузданной артиллерійской военщиной и всей хулиганствующей улицей, — эти элементы, само собой, по случаю увольненія Засядко рвали и метали, выливая, главнымъ образомъ на мою бѣдную голову черезъ посредство своей „свободной” прессы, ушаты накопившейся „революціонной желчи”.
Вся эта клика очень демонстративно вела себя въ послѣднія недѣли пребыванія Засядко въ Самарѣ. Они устроили рядъ чествованій, закончившихся прощальнымъ обѣдомъ, на которомъ отставленнаго губернатора окружали главари разныхъ самарскихъ подпольныхъ революціонныхъ организацій. Бывшій губернаторъ выслушивалъ съ пріятной улыбкой возмутительныя рѣчи, въ которыхъ восхвалялись „иллюминаціи” помѣщичьихъ усадебъ, высказывалась ему отъ г.г. Зелихмановъ, Клафтоновъ и Ко. благодарность за его „безпристрастное” управленіе губерніей, свободное отъ защит привилегированныхъ капиталистическихъ классовъ и т. п.
Послѣ врученія Засядкѣ пакета объ его отставкѣ, я съ нимъ больше не видался и, какъ съ губернаторомъ, не считался. Я былъ вынужденъ временно самъ фактически забрать всю власть въ свои руки. Засядко окончательно тоже отошелъ и отъ дѣла и отъ общества, предавшись цѣликомъ въ руки г.г. Клафтоновъ и разныхъ комитетовъ, впрочемъ быстро попрятавшихся во второй половинѣ декабря 1905 года, послѣ разгрома Московскаго возстанія и удалой усмирительной дѣятельности Кременцова въ Самарѣ.
Къ этому періоду надо отнести неожиданное происшествіе, случившееся со мною въ моемъ же собственномъ домѣ. Какъ-то разъ, я часовъ около шести вечера прилегъ передъ обѣдомъ въ библіотекѣ на диванъ и сталъ просматривать газеты. Сбоку, на столѣ, подъ зеленымъ абажуромъ стояла лампа. Незамѣтно я задремалъ, и причудилось мнѣ во снѣ какая-то нелѣпая комбинація съ мало симпатичной для меня физіономіей Засядки. Подъ впечатлѣніемъ кошмарнаго видѣнія я открываю глаза и вижу передъ собой въ креслѣ въ самомъ дѣлѣ самого... Засядко. Предполагая, что это продолженіе моего кошмарнаго забытья, я все же не удержался и вопросительно промолвилъ: „Засядко?” И вдругъ раздался отвѣтъ, ясный, отчетливо прозвучавшій въ моихъ ушахъ: „Да, это я!” Тогда я вскочилъ съ невольно вырвавшимся у меня восклицаніемъ: „Какъ вы сюда попали? Что вамъ отъ меня нужно?” Оказывается, швейцаръ Николай, уложивъ своего хозяина на часокъ отдохнуть, самъ ненадолго отлучился. Раздался звонокъ, дверь была отворена одной изъ горничныхъ, не знавшей Губернатора въ лицо. Она его пропустила въ мои комнаты. Засядко прошелъ въ библіотеку и тамъ присѣлъ около меня. Явился ко мнѣ сей господинъ, ни больше ни меньше, какъ съ „искреннимъ” желаніемъ со мною „по-хорошему” проститься и передъ отъѣздомъ завѣрить меня въ своей невиновности и непричастности ко всѣмъ тѣмъ дѣяніямъ, которыя ему мною и моими единомышленниками приписывались. Видъ былъ у Засядки при этомъ противно-жалкій... Я молча указалъ ему на дверь...
Поздней весной 1906 года вхожу я въ кабинетъ къ Петру Аркадьевичу Столыпину, назначенному тогда Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ и слышу его голосъ: „Не ругайте меня, Александръ Николаевичъ! Я тутъ не при чемъ! Вашъ другъ Засядко вновь назначенъ губернаторомъ въ одной изъ польскихъ губерніи — въ Радом! Это дѣло рукъ Котика Оболенскаго, насѣвшаго на Варшавскаго Генералъ-Губернатора Скалона, отъ котораго по существующему законоположенію, цѣликомъ зависѣло подобное назначеніе, помимо меня, какъ Министра Внутреннихъ Дѣлъ”. Мнѣ пришлось вмѣстѣ съ Петромъ Аркадьевичемъ только руками развести. Столыпинъ, бывшій въ 1905 году Саратовскимъ Губернаторомъ, не хуже меня, былъ освѣдомленъ о „качествахъ” г. Засядки.
Прошло много лѣтъ. Наступилъ 1915 годъ. Время успѣло предать почти полному забвенію всю остроту пережитого въ 1905-1906 г.г. революціоннаго лихолѣтья. Началась небывалая по своимъ размѣрамъ Европейская война. Въ качествѣ Министра Земледѣлія я тоже вовлеченъ былъ въ огромную работу по продовольственному снабженію боевыхъ фронтовъ и тыла. Всѣ мы жили подъ гнетомъ жуткой отвѣтственноси. Какъ-то разъ, мой коллега —Министръ Путей Сообщенія, А. Ѳ. Треповъ зоветъ меня къ себѣ на обѣдъ. Чудная казенная квартира. Милое общество. Тонкій изысканный столъ. Послѣ обѣда А. Ѳ. . предложилъ пойти рядомъ въ бильярдную сыграть партію въ пирамидку и обмѣняться другъ съ другомъ служебными разговорами. Во время игры, вдругъ появляется мужская фигура и стала тихо, нерѣшительно приближаться ко мнѣ. Я ахнулъ — передо мной стоялъ съ протянутой мнѣ рукой самъ Засядко. Изъ уваженія къ хозяину,я поздоровался с нимъ; Треповъ насъ спрашиваетъ — знакомы ли мы? — "Еще бы, даже очень" — поторопился я ему отвѣтить... Одновременно слышу вкрадчивый голосъ Засядки: „Дорогой Александръ Николаевичъ, забудемте все!... Я такъ радъ васъ снова увидать и привѣтствовать съ высокимъ вашимъ назначеніемъ”... Я его прервалъ, сказавъ: „Кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ”...
Потомъ я узналъ, что Засядко, по неизвѣстнымъ мнѣ причинамъ всегда, вплоть до эмиграціи, пользовался особымъ благоволеніемъ Трепова. На Рейхенгальскомъ политическомъ съѣздѣ 1921 года, по протекціи того же Трепова, Засядко былъ избранъ предсѣдателемъ одной изъ комиссій, заданіе которой заключалось въ разработкѣ способовъ возстановленія монархическаго строя в Россіи! Засядко — предатель Царя и монархіи въ 1905 году — приглашался въ 1921 г. возстанавливать Императорскій Тронъ и Державу! И послѣ этого люди удивлялись, что я отказывался вступать въ ихъ монархическое объединеніе!
Тѣ, кто въ Самарѣ сочувственно чествовали уволеннаго Засядко и оплакивали его уходъ, метали громы и молніи по адресу своихъ враговъ, направляя всѣ силы овладѣвшей ими ненависти, главнымъ образомъ, противъ меня, какъ руководителя объединенія правового порядка.
Надо отдать имъ справедливость, — они приняли всѣ мѣры, чтобы сдѣлать мое пребываніе въ родномъ городѣ невыносимымъ. Всячески разжигалось ожесточеніе противъ моей личности не только въ уличныхъ массахъ, но даже среди учащихся. Въ мѣстной прессѣ крайняго направленія вродѣ „Самарскаго Вѣстника” или отвратительнаго сатирическаго журнальчика, именовавшагося „Горчишникомъ”, шла травля. Не проходило дня, чтобы я не получалъ писемъ о готовившихся на меня покушеніяхъ. Всякое появленіе мое на улицахъ сопровождалось рядомъ демонстративныхъ выходокъ со стороны безчинствовавшихъ бандъ.
Разнузданность и развращенность молодежи, въ томъ числѣ и школьной, доходили въ то время до невѣроятныхъ предѣловъ. Классы были заброшены, все толпилось на улицахъ, площадяхъ, слушая возмутительные выкрики полуграмотныхъ и полупьяныхъ ораторовъ, призывавшихъ къ „свободной” новой жизни.
Помимо наглаго, нескрываемаго разврата, похожаго на полное человѣческое одичаніе, среди городского населенія чувствовалось невѣроятное взаимное озлобленіе, переходившее иногда въ кровавыя побоища. Всюду раздавались, особенно въ вечернее и ночное время, ружейные выстрѣлы, всѣ жили на чеку, подъ гнетомъ сплошного уличнаго террора. Аграрные безпорядки продолжались. Получались отчаянныя письма съ требованіемъ прислать войска для защиты. Въ моемъ кабинетѣ появлялись разоренныя помѣщичьи семьи, происходили раздирающія сцены.
До меня стали доходить опредѣленные слухи о готовившемся со стороны Комитета общественной бесопасности, съ будущимъ президентомъ Самарской республики Клафтономъ во главѣ, военномъ захватѣ города, при содѣйствіи передавшейся на его сторону запасной артиллерійской бригады со всѣми ея пушками и снаряженіемъ. Данныя эти мнѣ заблаговременно. сообщилъ подполковникъ Кременцовъ вскорѣ по возвращеніи моемъ изъ Петербурга. Онъ получилъ ихъ отъ нѣкоторыхъ офицеровъ артиллеристовъ, оставшихся вѣрными долгу и присягѣ. Упомянутое выступленіе должно было произойти одновременно съ подобными же военно-революціонными вспышками въ другихъ городахъ Россіи, главнымъ образомъ въ Москвѣ. Въ Самарѣ переворотъ намѣчался на 6-е декабря, и планъ его заключался въ разгромѣ въ первую голову Дворянской улицы, начиная съ „наумовскаго” дома.
Изъ вѣрныхъ источниковъ имѣлъ я также свѣдѣнія о чрезвычайно подозрительномъ поведеніи служащаго персонала нашей Губернской Земской Управы, въ стѣнахъ которой происходили по вечерамъ сборища лицъ, ничего общаго съ земствомъ не имѣвшихъ, устраивались при закрытыхъ дверяхъ секретныя совѣщанія, куда составъ Управы не допускался. Фактически въ Губернской Управѣ всѣмъ руководилъ Клафтонъ, сумѣвшій подчинить себѣ застращеннаго имъ предсѣдателя. Досадно бывало смотрѣть въ тѣ памятные дни на Ушакова, подписывавшаго всѣ ассигновки, которыя ему подсовывали лица, оффиціально числившіяся управскими служащими, а неоффиціально — состоявшія въ то смутное время главарями и сотрудниками подпольной революціонной организаціи. Потомъ выяснилось, что не мало земскихъ денегъ такимъ путемъ было передано на подготовку самарскаго бунта и организацію революціоннаго краснаго креста.
Къ началу декабря положеніе въ Самарѣ было настолько серьезное и грозное, что, во избѣжаніе надвигавшейся катастрофы, надо было дѣйствовать рѣшительно. Ранѣе правительственная власть бездѣйствовала, теперь власть эта совершенно отсутствовала — въ Самарѣ не оказалось ни Губернатора, ни его „вица”. Засядко, если и дѣйствовалъ, то только по указкѣ противоправительственныхъ организацій съ г.г. Клафтонами во главѣ.
Восьмитысячная запасная артиллерійская бригада, почти со всѣмъ своимъ офицерскимъ составомъ, перешла, какъ ранѣе мною было отмѣчено, на сторону Комитета общественной безопасности. Оставались вѣрными Царю и Правительству лишь одинъ батальонъ пѣхоты съ полковникомъ Барановымъ во главѣ да ещё- подполковникъ Кременцовъ со своей сотней Оренбургскихъ казаковъ. На него терроръ дѣйствовалъ обратно: чѣмъ больше его пугали, тѣмъ смѣлѣе онъ становился. На стѣнѣ его квартиры и казармъ вывѣшено было подписанное всѣми старшими казачьими чинами предупрежденіе,что въ случае убійства ихъ начальника будутъ поголовно, уничтожены всѣ главари самарскихъ революціонных комитетовъ.
Кременцовъ, совмѣстно съ храбрымъ полковникомъ Барановымъ, по возвращеніи моемъ в Самару, обратились ко мнѣ съ настойчивой просьбой, въ связи съ готовившимся военно-революціоннымъ захватомъ города, принять ихъ — Кременцова и Баранова — подъ свою защиту, въ случаѣ возможныхъ осложненій и нареканій на нихъ со стороны ихъ высшаго начальства, если я одобрю ихъ планъ дѣйствій.
Прежде всего, Кременцовъ хотѣлъ оградить городъ отъ артиллерійскаго огня, затѣмъ обезоружить воинственно настроенную революціонную молодежь, штабъ-квартира которой была въ Пушкинскомъ Народномъ Домѣ. Не скрою: поставленъ былъ я тогда въ нелегкое положеніе, но въ головѣ моей пронесся рядъ послѣдовательныхъ соображеній: на Самару надвигались событія исключительно важныя и опасныя. Помощи ниоткуда ожидать не приходилось. Вѣрные, стойкіе люди обращались ко мнѣ за поддержкой, направлять ихъ было некуда, властей не было, время шло... Надо было рѣшать...
— Я къ вашимъ услугамъ, — сказалъ я Кременцову —дѣйствуйте и да поможетъ вамъ Господь! Будьте покойны — защиту передъ Царемъ и вашимъ начальствомъ я беру на себя! Пожавъ другъ другу крѣпко руки, мы разстались...
На слѣдующій же день вечеромъ Кременцовъ съ сіяющей физіономіей заѣзжаетъ „съ докладомъ”, какъ онъ самъ выразился, — „къ своему начальнику”. Оказывается, въ этотъ день раннимъ утромъ онъ со своей сотней удалыхъ молодцовъ проникъ въ артиллерійскія казармы. Оставивъ казаковъ во дворѣ въ строевомъ боевомъ порядкѣ съ винтовками наготовѣ, Кременцовъ одинъ вошелъ внутрь обширнаго казарменнаго помѣщенія, гдѣ онъ нашелъ, какъ и слѣдовало ожидать, страшный безпорядокъ, грязь и валявшихся на своихъ нарахъ полуодѣтыхъ взъерошенныхъ солдатъ, превратившихся за мѣсяцъ своей „свободной” жизни изъ дисциплинированныхъ нижнихъ чиновъ въ митинговавшихъ распущенныхъ „товарищей”...
Несмотря на его полковничью форму, при его появленіи всѣ оставались лежать, сидѣть, грызть сѣмячки... „Встать!” — гаркнулъ мощный начальническій голосъ Кременцова. Раздались свистки, хохотъ, ругань... „Встать! — еще разъ крикнулъ на всю казарму разсвирѣпѣвшій казачій подполковникъ и, показывая нагайкой въ окно, продолжалъ: „Если вы (при этомъ онъ ихъ „крѣпко” выругалъ) не исполните тотчасъ мою команду — взгляните въ окна — тамъ стоитъ моя сотня, они васъ заставятъ вспомнить настоящую службу”. Среди казарменныхъ обитателей начался переполохъ... Кременцовъ, вынувъ револьверъ, всталъ у выходной двери и скомандовалъ своей сотнѣ: „Готовься”, а артиллеристамъ тѣмъ же мощнымъ голосомъ крикнулъ: „Встать! Смирно!” Затѣмъ: „Стройся!” Мгновенно приведя ихъ въ полное повиновеніе, онъ вывелъ значительный отрядъ уже послушныхъ ему артиллеристовъ на дворъ, тутъ же окружилъ ихъ своей сотней верхачей и заставилъ сбить замки у всѣхъ имѣвшихся въ распоряженіи запасной бригады орудій... Пушки были обезврежены и для города опасность отъ нихъ миновала — объ этомъ Кременцовъ и зашелъ мнѣ доложить.
Пушкинскій народный домъ, выстроенный на средства городского комитета народной трезвости, представлялъ со бою обширное зданіе, расположенное въ центрѣ города на бойкомъ мѣстѣ, по сосѣдству съ Троицкимъ базаромъ. Оно предназначалось для разумныхъ народныхъ развлеченій и отвлеченія отъ пьянаго соблазна. Въ этомъ домѣ имѣлся помѣстительный залъ со сценой, гдѣ давались представленія, читались полезныя научныя лекціи и пр. За время Японской кампаніи въ означенномъ помѣщеніи обосновался т. н. „Народный Университетъ” съ лекторами опредѣленнаго, крайне оппозиціоннаго направленія. Въ описываемый мною смутный періодъ Пушкинскій Домъ сдѣлался средоточием всехъ революціонныхъ элементов. Они тамъ ежедневно по вечерамъ собирались и сплачивались вокругъ своихъ лидеровъ, большей частью, еврейской національности.
Кременцову стало извѣстно, что въ этомъ революціонномъ гнѣздѣ устроенъ складъ оружія для раздачи въ нужный моментъ захвата города. Вслѣдствіе этого онъ въ ночь со 2-га на 3-е декабря внезапно произвелъ памятную для самарцевъ „осаду” Пушкинскаго дома. Ее впослѣдствіи какой-то мѣстный художникъ даже запечатлѣлъ на полотнѣ, красовавшемся потомъ на стѣнѣ городского музея.
Все съ той же своей доблестной сотней и батальономъ бравыхъ пѣхотинцевъ подъ командой Баранова, Кременцовъ вечеромъ 2-го декабря внезапно появился подъ освѣщенными окнами Народнаго Дома, кишмя кишѣвшаго всякимъ революціоннымъ людомъ, быстро окружилъ его своими казаками и солдатами и .потребовалъ немедленной сдачи ему всего хранившагося въ зданіи оружія. Переполохъ начался невѣроятный, стали раскрываться форточки, выбиваться оконныя рамы, и изъ всѣхъ отверстій открылась пальба... къ счастью, никто изъ осаждавшихъ не пострадалъ. Кременцовъ, главная мишень для стрѣлявшихъ, только посмѣивался надъ градомъ пуль, свистѣвшихъ вокругъ него, и говорилъ полковнику Баранову: „Хороши стрѣлки, нечего сказать! а еще претендуютъ стать хозяевами Pocciи !" В конце концовъ ему надоѣло ждать тѣмъ болѣе,что морозъ крѣпчалъ. Стояла лунная ночь. Надумалъ тогда казачій командиръ слѣдующую „военно-осадную хитрость — согрѣть своихъ молодцовъ, окружавшихъ домъ, и одновременно попугать засѣвшую тамъ „революціонную сволочь” (его выраженіе)... Данъ былъ приказъ развести вокруг „осажденной крѣпости” костры. Спустя немного загорѣлась оригинальная иллюминація — весь Пушкинскій домъ очутился въ огненномъ кольцѣ... Изъ выбитыхъ оконъ послышались"крики," стоны, вопли... Не на шутку испугалась „революціонная боевая дружина” дальнѣйшихъ Kpeменцовскихъ распоряженій...
Въ это время съ верховыми своими охранниками подъѣзжаетъ къ мѣсту осады, ни болѣе, ни менѣе, какъ самъ г-нъ Клафтонъ. Начальнически подходитъ къ Кременцову и приказываетъ немедленно убрать войска, при этомъ передаетъ подполковнику визитную карточку... губернатора Засядко. Кременцовъ ее разрываетъ и презрительно бросаетъ Клафтону:" Пусть-ка этотъ ваш самый Засядко самъ сам ко мне сюда заявится! Повернувшись к своим казачкам онъ тутъ же крикнул: „Готовьте, молодцы, керосинъ!”... Пальба вскорѣ прекратилась и изъ нѣсколькихъ оконъ высунулись палки съ подвязанными бѣлыми платками. Пушкинскій Домъ сдался”. Начался пропускъ осажденныхъ черезъ строй казаковъ, которымъ былъ данъ приказъ производить строжайшій обыскъ всѣхъ выходившихъ, включая и женщинъ. Въ результатѣ было отобрано и позже найдено еще внутри помѣщенія значительное количество огнестрѣльнаго и холоднаго оружія, которымъ наполнили два большихъ фургона.
Описанное событіе произвело сильнѣйшее впечатлѣніе на всю самарскую публику, почувствовавшую сразу, что не все еще потеряно, что въ городѣ существуетъ твердая правительственная сила, не поддавшаяся революціонному террору. Общее настроеніе сразу перемѣнилось. Въ революціонныхъ комитетахъ и кругахъ, очутившихся безъ пушекъ и безъ Народнаго Дома, возникла паника и зародилось разочарованіе. Въ здоровой части населенія, которая боялась носъ на улицу высунуть, проснулась бодрость и нѣкоторая увѣренность въ завтрашнемъ днѣ.
Кременцовъ сдѣлался героемъ дня. Онъ далъ первый толчекъ — за нимъ осмѣлѣли и другіе. Въ городѣ установился относительный порядокъ. поддерживаемый казачьими разъѣздами. Пальба и хулиганство прекратились... Можно было вновь спокойно ходить по улицамъ!.. Чувствовался поворотъ къ общему оздоровленію.
Въ это же время стала усиливаться дѣятельность образованнаго нами 18-го октября 1905 г. объединенія, — „Партіи Порядка” на началахъ манифеста 17 октября.
Наше объединеніе возникло изъ инстинктивнаго стремленія общими усиліями вступить въ борьбу съ начавшейся анархіей и, ввиду бездѣйствія власти, организовать самозащиту и возстановить нормальный порядокъ. Этому и были посвящены наши собранія, происходившія подъ моимъ предсѣдательствомъ въ помѣщеніи Дворянскаго Собранія. На нихъ сходилось множество стойкаго люда изъ мѣстнаго всесословнаго землевладѣльческаго, промышленнаго, торговаго и служебно-чиновнаго міра.
Все, что я довелъ до свѣдѣнія высшихъ сферъ въ Петербургѣ, было предварительно доложено мною и обсуждено на означенныхъ нашихъ собраніяхъ и единодушно одобрено. Объявленная нами борьба съ бездѣйствіемъ власти, ради возстановленія порядка, получила реальное осуществленіе въ видѣ увольненія Засядко и рѣшительныхъ дѣйствій Кременцова. На собранныя деньги наша партія посильно снабжала наиболѣе угрожаемыя помѣщичьи экономіи вооруженной охраной. Въ Самарской губерніи землевладѣніе въ огромномъ своемъ количествѣ находилось въ рукахъ лицъ, не состоявшихъ въ рядахъ нашего дворянства. Въ большинствѣ случаевъ это были бывшія казачьи семьи или разбогатѣвшіе крестьяне, какъ напримѣръ Михаилъ Дмитріевичъ Челышевъ, всегда съ особой гордостью подчеркивавшій свою принадлежность къ крестьянскому сословію... Эти землевладѣльцы, наравнѣ съ помѣщиками-дворянами, находились подъ угрозой поджоговъ и разбойничьихъ погромовъ. Между ними и нами — дворянами произошло естественное и тѣсное всесословное сближеніе.
Дѣятельность Партіи Порядка стала быстро распространяться за предѣлы города вглубь губерніи. Нами получался рядъ всевозможныхъ запросовъ, касавшихся не только организаціи охраны, но и сущности предполагаемой политической программы нашего объединенія. Мы сознавали своевременность такого чисто-политическаго самоопредѣленія. Для всѣхъ этихъ работъ необходимо было созданіе особаго исполнительно-руководящаго органа. Незадолго до моего отъѣзда въ столицу, на одномъ изъ собраній, онъ былъ избранъ, подъ наименованіемъ „Совѣта партіи”. Въ составъ его вошли: я, въ качествѣ предсѣдателя, и затѣмъ члены: графъ А. Н. Толстой — уѣздный Предводитель, С. О. Лавровъ — бывшій предсѣдатель Самарской Губернской Земской Управы и Управляющій Государственными Имуществами, князь П. Д. Урусовъ — Управляющій отдѣленіемъ Государственнаго и Крестьянскаго Поземельнаго Банка, А. К. Ершовъ — Управляющій Самарскимъ отдѣленіемъ Государственнаго Банка, Т. А. Шишковъ — Непремѣнный членъ Губернскаго присутствія, Б. Н. Мухановъ — Непремѣнный членъ Воинскаго Губернскаго присутствія, - С. Н. Постниковъ — Самарскій городской голова, Н. А. Самойловъ — присяжный повѣренный, С. А. Богушевскій — Непремѣнный членъ Крестьянскаго Поземельнаго Банка, Д. С. Коссовичъ — профессоръ Московскаго сельскохозяйственнаго института, Л. С. Ажановъ — землевладѣлецъ, В. М. Сурошниковъ и И. Г. Курлинъ — зятья богатѣйшаго человѣка въ губерніи Шихобалова и другіе.
Со временемъ, въ Совѣтъ былъ кооптированъ рядъ уѣздныхъ представителей, такъ какъ съ момента моего возвращенія въ Самару, у насъ завязались тѣсныя сношенія съ уѣздами, гдѣ стали образовываться наши филіалы.
Нашимъ объединеніемъ заинтересовались въ центрѣ двѣ партіи, только что тамъ народившіяся: Союзъ 17-го октября и Торгово-промышленная. На одномъ изъ собраній нашей партіи порядка было рѣшено держаться самостоятельно, не вступая въ составъ другихъ.
Передъ моимъ отъѣздомъ въ Петербургъ политическая программа нашего объединенія была мною лишь намѣчена. Къ моему удивленію и досадѣ, въ мое отсутствіе программа была не только выработана и отпечатана, но кое-куда даже разослана. Подъ ней значились фамиліи всѣхъ членовъ Совѣта и моя, какъ предсѣдателя. Пришлось принять срочныя мѣры къ ея пересмотру и нѣкоторымъ поправкамъ. Переработанная такимъ образомъ программа нашего объединенія въ общемъ ближе всего подходила къ Союзу 17-го октября.
Дѣятельность Партіи Порядка быстро и сильно развивалась. Собранія привлекали такое множество народа, что зала нашего Дворянскаго Собранія, разсчитанная не болѣе, какъ на 150 человѣкъ, не могла вмѣстить всѣхъ желавшихъ присутствовать. Надо было въ городѣ подыскать соотвѣтствующее помѣщеніе, но это оказалось не легко. Городъ въ концѣ ноября и началѣ декабря находился подъ гнетомъ такого застращиванія со стороны революціонныхъ элементовъ, что никто изъ хозяевъ гостиницъ, клубовъ и другихъ собраній не рѣшался пускать къ себѣ людей, принадлежавшихъ къ такой организаціи, съ пресловутымъ Наумовымъ во главѣ. Улица, властвовавшая въ то время надъ самарцами, и крайняя лѣвая пресса провозгласили насъ „черносотенной” организаціей, подлежащей поголовному уничтоженію. Наконецъ, одна почтенная особа, да еще не русская, а лишь обрусѣлая нѣмка, здоровенная толстуха Альма Карловна, проявила по тому времени недюжинное гражданское мужество и предоставила мнѣ въ своей „Корниловской” гостиницѣ (одной изъ лучшихъ въ Самарѣ) обширную залу для устройства въ ней собранія, которое состоялось въ памятный для меня день — 6-го декабря 1905 года.
Время стояло исключительно тревожное. Если сама Самара, послѣ сбитія Кременцовымъ орудійныхъ замковъ и взятія имъ Пушкинскаго Дома, стала до извѣстной степени успокаиваться, то нельзя было этого сказать про наши всеобщія настроенія и опасенія за судьбу самого центра Россіи — Москвы, гдѣ, по доходившимъ до насъ слухамъ, революціонное возстаніе приняло грандіозный размѣръ и ожесточенный характеръ. Съ утра 6-го декабря по городу ходили самые мрачные толки даже о паденіи Первопрестольной, попавшей въ руки революціонеровъ. Всѣми стала овладѣвать зловѣщая паника...
Передъ самымъ входомъ въ Корниловскую гостиницу, гдѣ уже было огромное стеченіе публики, я вдругъ получаю пакетъ черезъ разсыльнаго отъ начальника почтово-телеграфной конторы. Вскрываю его на ходу и глазамъ своимъ не вѣрю: читаю только что протелеграфированное въ Самару агентское сообщеніе о рѣшительномъ подавленіи московскихъ безпорядковъ. Я быстро вбѣжалъ по лѣстницѣ въ биткомъ набитую залу, и первымъ долгомъ подѣлился съ собравшимися радостной вѣстью о разгромѣ Московскаго возстанія... Грянуло восторженное „ура”, и всѣ запѣли „Боже Царя храни”. Настроеніе сразу же создалось бодрое, приподнятое. Ко всему этому, выступилъ съ удивительно сказанной, сильной, патріотической рѣчью извѣстный всей Самарѣ проповѣдникъ, почтенный протоіерей Ястребовъ. Подъемъ получился небывалый, имѣвшій для меня и всей Партіи Порядка неожиданный результатъ.
Еще до поѣздки въ Петербургъ я рѣшилъ организовать во что бы то ни стало въ Самарѣ газетное предпріятіе, но нужны были средства. Меньше, чѣмъ съ 25.000 руб. и начинать такое дѣло было невозможно. Объ этомъ моемъ намѣреніи и о приблизительной смѣтѣ знали многіе наши партійные участники и всѣ члены Совѣта.
Когда, послѣ закрытія собранія, всѣ стали расходиться въ возбужденномъ и радостномъ настроеніи, ко мнѣ подходитъ группа лицъ, приглашающихъ меня пройти съ ними въ отдѣльную комнату. Тамъ они вручаютъ мнѣ только что собранныя ими 30.000 рублей для основанія періодическаго печатнаго органа Партіи Порядка. Можно себѣ представить тотъ неописуемый восторгъ, который меня охватилъ при полученіи столь щедраго дара, дававшаго мнѣ широкую возможность создать собственную газету для борьбы съ печатнымъ революціоннымъ зломъ.
Итакъ, 6-е декабря 1905 года стало днемъ основанія „Голоса Самары", который вышелъ 1-го января 1906 г. и сталъ органомъ Партіи Порядка. Почти десять лѣтъ, безъ всякой правительственной денежной субсидіи, просуществовала наша газета, отстаивая цѣлость и достоинство государственныхъ основъ и принциповъ, возвѣщенных Манифестомъ 17-го октября. По времени своего появленія, какъ перваго трезваго провинціальнаго періодическаго изданія въ смуту 1905-1906 г. и по полной своей независимости, „Голосъ Самары” надо признать единственнымъ въ своемъ родѣ газетнымъ органомъ среди провинціальной прессы.
Весь декабрь 1905 г. былъ посвященъ нашимъ Совѣтомъ подготовкѣ къ выходу въ свѣтъ предположенной газеты. Мы выдѣлили немногочисленную группу, всецѣло отдавшуюся газетной издательской и редакціонной работѣ. Въ составъ ея вошли: Т. А. Шишковъ Б. Н. Мухановъ, С. А. Богушевскій и А. А. Шешловъ, а впослѣдствіи В. Н. Львовъ. Всѣ люди занятые, но они нашли время для идейнаго дѣла, имѣющаго большое общественное значеніе.
С. А. Богушевскій только что пріѣхалъ из Петербурга, гдѣ долгое время состоялъ секретаремъ у К. Ѳ.. Головина. Своимъ внѣшнимъ обликомъ онъ был типичный польскій шляхтичъ, но по существу былъ ярымъ русскимъ націоналистомъ, убѣжденнымъ монархистомъ и стойкимъ консерваторомъ. Онъ горячо отстаивалъ возвѣщенный съ высоты престола правовой порядокъ. Онъ былъ несомнѣнно одаренной натурой, обладая выдающимися литературными и музыкальными способностями.
Сергѣй Александровичъ оказался незамѣнимымъ сотрудникомъ „Голоса Самары”. Онъ ежедневно снабжалъ газету бойкими передовицами, статьями и фельетонами. Въ послѣдніе годы онъ сталъ и редакторомъ-издателемъ „Голоса”.
Въ общемъ газета, несмотря на всяческій бойкотъ слѣва, изъ года въ годъ крѣпла и завоевала себѣ обширный кругъ подписчиковъ и читателей. Начавъ съ 3000, тиражъ „Голоса Самары” поднялся до 15000 экземпляровъ. Объявленія давали довольно солидный доходъ. Въ среднемъ, годовой расходъ газеты выражался въ суммѣ отъ 35 — 40 тысячъ рублей, доплачивать приходилось не болѣе 10-15000 руб. Перерасходъ охотно покрывался тѣми же лицами, которые проявили свое щедрое участіе при самомъ основаніи газеты.
Въ Петербургѣ мнѣ неоднократно предлагали финансировать наше изданіе. Съ необычайной настойчивостью, и я бы сказалъ, цинизмомъ, дѣйствовали въ началѣ 1906 года передъ выборами въ первую Государственную Думу двое товарищей Министра Bh. Дѣлъ — Сергѣй Ефимовичъ Крыжановскій и Владиміръ Іосифовичъ Гурко, о которыхъ, вѣроятно, мнѣ еще придется упомянуть въ послѣдующихъ моихъ воспоминаніяхъ. Здѣсь же считаю умѣстнымъ оговориться, что, вѣроятно, я продолжалъ бы изданіе „Голоса Самары” и дольше десяти лѣтъ, если бы въ послѣдній годъ его выхода не произошло одного обстоятельства, которое заставило меня, а за мной и другихъ, отойти отъ хорошо налаженнаго газетнаго дѣла. Связано это было съ личностью Владиміра Николаевича Львова, появившагося на самарскомъ небосклонѣ въ самый разгаръ смутнаго времени конца 1905 и начала 1906 года.
Несомнѣнно одаренный, а въ нѣкоторомъ смыслѣ даже талантливый, Львовъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, проявлялъ временами въ личной жизни, а какъ впослѣдствіи оказалось, и въ общественно-государственной своей дѣятельности, рядъ странностей, заставлявшихъ предполагать въ немъ нЬкоторую даже дегенеративность. Несмотря на это, его исключительная способность быстро схватывать мысль, его умѣнье въ красивой и бойкой формѣ ее изложить, его даръ темпераментнаго краснорѣчія — все это заставило меня привлечь Львова въ ближайшіе сотрудники по партійной дѣятельности, а затѣмъ и по веденію газетнаго дѣла. Его яркія, талантливыя, публичныя выступленія въ собраніяхъ имѣли несомнѣнный успѣхъ и приносили дѣлу объединенія насущную пользу. Также хороши были его передовицы, полныя подъема, интереса и искренняго чувства.
Владиміръ Николаевичъ сначала казался мнѣ очень устойчивымъ въ своихъ консервативно-монархическихъ и православно-канонических убѣжденіяхъ. Я считалъ его даже излишне крайнимъ и фанатичнымъ ихъ исповѣдникомъ. Въ то время онъ преклонялся передъ идеаломъ византинизма, который онъ хотѣлъ видѣть и въ Россійской государственности и церковной структурѣ. Для него Царь былъ лицомъ, пріявшимъ свою власть отъ Бога черезъ посредство таинства миропомазанія. Поэтому самодержавіе должно было оставаться неприкосновеннымъ, также какъ и возглавленіе Государемъ Россійской Православной Церкви. Владиміръ Николаевичъ былъ довольно свѣдущъ по части исторіи русскаго православія. Въ свое время онъ настолько увлекался религіозными вопросами, что проходилъ курсъ наукъ въ Московской Духовной Академіи и мечталъ даже о монашествѣ. Какъ партійный газетный сотрудникъ, онъ талантливо и широко освѣщалъ вопросы церковно-религіознаго содержанія.
Будучи переизбранъ въ четвертую Государственную Думу, Львовъ сталъ замѣтно мѣняться, чѣмъ доставлялъ намъ, его прежнимъ друзьямъ, немало разочарованія. Въ концѣ концовъ, онъ совершенно перекинулся въ лагерь лицъ, оказавшихся, по моему глубокому убѣжденію, главными виновниками крушенія Царскаго Престола. Я говорю объ образованіи въ законодательныхъ палатахъ т. н. „прогрессивнаго блока”, въ который Владиміръ Николаевичъ, съ присущей ему горячностью вступилъ. Затѣмъ, въ порядкѣ безудержнаго сдвига своихъ политическихъ принциповъ, онъ дошелъ до невѣроятныхъ выходокъ во время своего сотрудничества, въ качествѣ Оберъ-Прокурора св. Синода, въ печальной памяти Временномъ Правительствѣ. Прежній крайній государственникъ и церковникъ „византійскаго стиля” — Львовъ, при первомъ своемъ появленіи въ залѣ Синода, не нашелъ ничего лучшаго, какъ собственноручно, на глазахъ всего высшаго духовнаго синклита, выбросить изъ присутственнаго мѣста царское кресло со словами: „Я врагъ цезарепапизма”.
Съ первыхъ же лѣтъ нашего съ нимъ знакомства Владиміръ Николаевичъ казался мнѣ человѣкомъ болѣзненно-неуравновѣшеннымъ, но все же въ своихъ вѣрованіяхъ и убѣжденіяхъ достаточно стойкимъ, въ силу чего мною всегда и поддерживалась его кандидатура, вплоть до переизбранія его въ 4-ю Думу. Но незадолго до войны 1914 года, мнѣ пришлось разочароваться въ немъ. Онъ оказался опредѣленно нервнобольнымъ человѣкомъ. Временами совершенно отсутствовали сдерживающіе центры въ его мышленіи, чувствованіяхъ и дѣйствіяхъ. Подъ вліяніемъ ряда условій его дѣятельности, какъ виднаго члена Государственной Думы, его новой столичной житейской обстановки, со всѣми ея соблазнами и неразборчивыми знакомствами, Владиміръ Николаевичъ отходилъ отъ своего прежняго русла и поддавался встрѣчавшимся на его пути искушеніямъ.
Въ смыслѣ неустойчивости его личной жизни и поведенія, я могъ бы привести рядъ примѣровъ, чисто анекдотическаго содержанія, начавъ хотя бы съ того, что наканунѣ того какъ онъ собирался принять монашество, Владиміръ Николаевичъ пошелъ съ Маріей Алексѣевной Толстой подъ вѣнецъ. Но въ первые годы нашего сотрудничества въ общественныхъ дѣлахъ онъ былъ послѣдовательнымъ и твердымъ исповѣдникомъ своихъ принциповъ, пока съ нимъ не случился нижеслѣдующій казусъ. Послѣ своих перевыборовъ въ 4-ую Государственную Думу, Львовъ, очевидно, уже не довольствовался своей депутатской популярностью. Ему захотѣлось во что бы то ни стало добиться царскаго къ себѣ вниманія. У него зародились настойчивыя мечты о придворномъ мундирѣ...
Незадолго до Романовскихъ торжествъ, Владиміръ Николаевичъ въ одной изъ своихъ дружескихъ со мною бесѣдъ высказалъ намѣреніе поднести Государю свою фамильную икону, для чего онъ предполагалъ испросить Высочайшаго для себя пріема. Я замѣтилъ, что Его Величество подношеній отъ отдѣльныхъ лицъ не долюбливалъ и совѣтовалъ отказаться отъ этой мысли. Львовъ какъ-будто согласился со мною, но, очевидно, имъ владѣла засѣвшая въ его головѣ навязчивая мысль — добиться, подъ предлогомъ подношенія упомянутой иконы,3 Высочайшаго пріема. Болѣе у насъ съ нимъ разговора по этому поводу не возникало. И вдругъ я узнаю, что Владиміръ Николаевичъ внезапно уѣхалъ въ Крымъ съ единственной цѣлью добиться осуществленія своего намѣренія.
Государь въ то время проживалъ въ Ливадійскомъ Дворцѣ и избѣгалъ пріемовъ, нарушавшихъ его отдыхъ. Львову пришлось преодолЬть не малыя хлопоты, чтобы испросить себѣ Высочайшую аудіенцію. Въ концѣ концовъ, она состоялась, но въ обстановкѣ, показавшейся болѣзненно-самолюбивому Владиміру Николаевичу въ высшей степени обидной.
Государь принялъ его, какъ и всѣхъ, стоя, выслушалъ пламенно произнесенную Львовымъ привѣтственную рѣчь, съ описаніемъ фамильной иконы, принялъ ее, милостиво поблагодарилъ, протянулъ ему на прощаніе руку, и этимъ и закончился Высочайшій пріемъ, о которомъ Львовъ такъ страстно мечталъ и отъ котораго столь многаго для себя ожидалъ. Въ дѣйствительности же, особаго Царскаго вниманія къ себѣ Владиміръ Николаевичъ не снискалъ и... придворнаго званія не получилъ.
Глубоко разочарованный Владиміръ Николаевичъ сразу же обнаружилъ всю неустойчивость своей натуры и изъ пламеннаго монархиста и поклонника Государя, онъ превратился въ открытаго его ненавистника.
Докатившись на своемъ новомъ пути до Оберъ-Прокурора въ Синодѣ Временнаго Правительства, Владиміръ Николаевичъ дошелъ до полнаго ренегатства. Его милая жена, моя кузина, рыхлая и добродушная Марія Алексѣевна, жаловалась мнѣ, что ея „Володя” совсѣмъ сталъ неузнаваемъ и страненъ въ своихъ поступкахъ. Какъ только онъ задѣлался Оберъ-Прокуроромъ, такъ, по ея словамъ, первое, что онъ сдѣлалъ — это снялъ со стѣны и куда-то запряталъ мой портретъ съ надписью, упоминавшей наше съ нимъ сотрудничество.
Встрѣчаясь въ медовые мѣсяцы своего министерскаго положенія со мною на Петроградскихъ улицахъ, преважно сидя въ бывшемъ царскомъ автомобилѣ, Львовъ демонстративно отъ меня отворачивался... И вдругъ, въ бытность нашу съ семьей въ Москвѣ, въ іюлѣ того же 1917 года, заходитъ къ намъ Марія Алексѣевна Львова и спрашиваетъ, приму ли я „ея Володю", который очень хочетъ со мною свидѣться. Я задумался, но старое взяло верхъ, и я рѣшилъ его принять.
Вечеромъ того же дня къ намъ на Новинскій бульваръ пожаловалъ самъ Оберъ-Прокуроръ, только-что возглавлявшій совершенное всѣмъ синодскимъ синклитомъ и многотысячнымъ народомъ паломничество въ Троице-Сергіевскую лавру.
Не стану подробно описывать нашей встрѣчи; не скрою лишь, что я принялъ своего бывшаго вѣрнаго сотрудника холодно. На этотъ разъ онъ показался мнѣ опредѣленно душевно-больнымъ человѣкомъ. Это сознаніе вызывало во мнѣ не только жалость къ нему, но и чувство страха за руководимое имъ вѣдомство. Сидя у меня, Владиміръ Николаевичъ ругательски ругалъ своихъ коллегъ по Временному Правительству, обрисовывая каждаго отдѣльно и всѣхъ вкупѣ въ ужасающихъ краскахъ.
Особенно доставалось Керенскому, что, впрочемъ, не помѣшало тому же Львову затѣять съ этимъ фатальнымъ для россійскихъ судебъ революціоннымъ фанфарономъ посредническое дѣло, нынѣ сдѣлавшееся достояніемъ исторіи и оказавшее столь роковое вліяніе на честнаго Корнилова и его намѣреніе спасти родину отъ революціонной разрухи.
Вернусь къ описанію обстоятельства, связаннаго съ личностью того же Львова, послужившаго причиной тому, что я и мои сотрудники отошли отъ изданія „Голоса Самары”. Шелъ второй годъ Великой Европейской войны. Наша газета продолжала нести свою посильную службу. Въ Самарѣ происходилъ сборъ одежды и бѣлья для войсковыхъ частей, отправленныхъ на фронтъ изъ нашего города. Газета всячески содѣйствовала его успѣху.
Пріѣзжаетъ изъ Петрограда В. И. Львовъ и заявляетъ, что его тетка графиня Мордвинова пожертвовала для нашей газеты 25.000 рублей и отдала эти деньги въ его, Львова, полное распоряженіе. Онъ предложилъ пріобрѣсти на нихъ усовершенствованныя печатныя машины, вмѣсто прежнихъ устарѣвшаго типа, и высказалъ еще рядъ предположеній по улучшенію общей постановки газетнаго изданія.
Повѣривъ Львову, я обрадовался щедрому дару. При участіи спеціалистовъ приступлено было къ обсужденію предложенныхъ Львовымъ мѣропріятій. Въ результатѣ, на упомянутыя деньги былъ сдѣланъ рядъ новыхъ пріобрѣтеній.
Прошло нѣкоторое время и въ Петроградѣ совершенно случайно я заговорилъ съ однимъ изъ Самарскихъ депутатовъ о полученныхъ нами отъ графини Мордвиновой деньгахъ для „Голоса Самары”. И вдругъ, къ немалому своему удивленію и еще большему негодованію, узнаю, что 25.000 рублей были получены Львовымъ не отъ его тетки, графини Мордвиновой, а были имъ испрошены для нашей газеты изъ правительственныхъ суммъ.
Моему возмущенію не было границъ. Деньги были почти полностью израсходованы. Не имѣя возможности вернуть ихъ, и не желая предавать гласности этотъ чудовищный обманъ, я потерялъ всякую охоту принимать участіе въ скомпрометированной правительственной подачкой газетѣ. Совмѣстно со своими ближайшими сотрудниками, я заявилъ о нашемъ выходѣ изъ состава пайщиковъ и руководителей „Голоса Самары”, предложивъ все газетное дѣло взять въ свои руки самому Львову. Онъ отказался, и газета, существовавшая съ 1906 по 1915 годъ, была ликвидирована.
А какъ радовались мы всѣ, когда, раннимъ утромъ перваго января 1906 года, на улицахъ появились мальчишки съ новой, большого формата, газетой, подъ заглавіемъ „Голосъ Самары”, которая въ тотъ же день была разослана по всей губерніи въ сотняхъ экземпляровъ на каждый уѣздъ. Торжеству нашему не было предѣловъ, несмотря даже на то, что самарскія улицы, въ особенности главная „Дворянская”, къ вечеру были завалены кусками разорванной нашей газеты — въ этомъ проявленъ былъ знакъ вниманія къ нашему новому печатному изданію со стороны враждебнаго намъ лагеря.
Несмотря ни на что, дѣло не стало и пошло развиваться.
1
Комитеты эти были черезъ двѣ недѣли введены повсемѣстно по особому Циркуляру Министра Внутреннихъ Дѣлъ.
2
Въ описываемое время дѣйствительно въ Петербургѣ всѣ профессіональные служащіе не работал» въ силу запрета, исходившаго отъ Союза Союзовъ, и ихъ обязанности исполняли „добровольцы”, которыхъ я самъ видѣлъ въ Главномъ Почтамтѣ, цѣлыми семьями приходившіе иа сортировку и разсылку почты, несмотря на окружающій нхъ терроръ.
3
Икона эта когда-то принадлежала его предку, написавшему гимнъ „Боже Царя храни”.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги