Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

143

Попутно скажу нѣсколько словъ о впечатлѣніяхъ, вынесенныхъ мною отъ посѣщенія нѣкоторыхъ членовъ Императорскаго Дома. Относительно же личныхъ докладовъ Ихъ Beличествамъ Государю Николаю Александровичу и Государынѣ Александрѣ Ѳеодоровнѣ я упомяну особо.

13-го ноября 1915 года былъ полученъ Высочайшій Указъ о моемъ назначеніи, а 25-го того же мѣсяца я счелъ своимъ долгомъ представиться Вдовствующей Императрицѣ Маріи Ѳеодоровнѣ въ ея обычной столичной резиденціи — Аничковомъ Дворцѣ

Встрѣченный престарѣдымъ княземъ Шервашидзе, я вскорѣ же былъ впущенъ въ кабинетъ Ея Величества, удостоившей меня чрезвычайно милостивымъ пріемомъ. Будучи, очевидно, въ курсѣ моего неудавшагося отказа отъ занятія министерской должности, она, съ чарующей улыбкой, высказала по этому поводу свое искреннее сожалѣніе, добавивъ: „Я такъ васъ понимаю!..”

Упомянувъ съ благодарностью о моей краснокрестной дѣятельности по подготовкѣ въ Самарѣ военно-санитарныхъ отрядовъ, Государыня перешла на злободневныя темы объ ужасахъ происходившей войны и страшномъ, небываломъ количествѣ человѣческихъ жертвъ и страданій. Ея разговоръ сводился, главнымъ образомъ, къ выраженію соболѣзнованія участи раненыхъ и разсказамъ объ ихъ лазаретной жизни. Ея сравнительно еще моложавое лицо, озаренное чудными глазами, выражало искреннюю и глубокую скорбь при упоминаніи о невыносимыхъ страданіяхъ раненыхъ.

Прервавъ внезапно свою рѣчь, Ея Величество придвинулась ко мнѣ и, пристально уставившись на меня полными внутренней тревоги глазами, волнующимся голосомъ спросила:

— Скажите правду — какія настроенія сейчасъ среди народныхъ массъ? Вы бываете въ провинціи и можете все это знать!...

Въ то время еще ничего угрожающаго для цѣлости государственнаго порядка не предвидѣлось, и я былъ совершенно искрененъ, когда сообщилъ Императрицѣ лишь сравнительно утѣшительныя свѣдѣнія. Ея Величество, видимо, нѣсколько успокоилась и, отпуская меня изъ своего кабинета, промолвила запечатлѣвшіяся въ моей памяти, какъ-бы пророческія слова:

— Хорошо, если все это такъ, но все же я страшно боюсь революціи!

Оказалось что чуткая сердцемъ Государыня Марія Ѳеодоровно предугадала грозное грядущее... Послѣднія ея слова я вспомнилъ съ особой остротой, когда, года полтора спустя пришлось мнѣ очутиться въ томъ же кабинетѣ гдѣ я былъ принятъ Ея Величествомъ но уже въ совершенно иной обстановкѣ. Въ немъ сидѣлъ мой самарскій землякъ В. Н. Башкировъ, состоявшій послѣ революцоннаго февральскаго переворота 1917 года на должности Товарища Министра въ особо созданномъ Временнымъ Правительствомъ Продовольственномъ Вѣдомствѣ, подъ которое новыми властителями отведено было все зданіе Аничкова Дворца. Предчувствія Вдовствующей Императрицы сбылись!

Представлялся я вскорѣ затѣмъ проживавшей въ своемъ великолѣпномъ дворцѣ на Французской набережной Великой Княгинѣ Маріи Павловнѣ — вдовѣ Великаго Князя Владиміра Александровича. Сановитая, видимо, не мало пожившая, но сохранившая на своемъ полномъ, уже поблекшемъ, лицѣ черты былой породистой красоты, Великая Княгиня почему-то сосредоточила весь свой разговоръ со мной на обсужденіи продовольственныхъ вопросовъ, закончившійся совершенно неожиданно для меня тѣмъ, что Ея Высочество обратилась ко мнѣ съ просьбой также продовольственнаго свойства. Дѣло въ томъ, что на фронтахъ дѣйствовали обширныя военно-лазаретныя организаціи имени Великой Княгини Маріи Павловны, для которых Ея Высочество и имѣла въ виду получить отъ представлявшагося ей вновь назначеннаго Министра Земледѣлія, бывшаго въ то же время Министромъ продовольственнаго снабженія, нѣкоторыя существенныя для ея лазаретнаго обихода съѣдобно-питательныя блага.

Въ самой почтительной формѣ пришлось мнѣ отъ исполненія просьбы Августѣйшей хозяйки уклониться, по цѣлому ряду приведенныхъ ей вѣскихъ соображеній. Это, видимо, вызвало со стороны Великой Княгини нѣкоторое недовольство. Съ теченіемъ времени оно, однако, замѣнилось особо-милостивымъ ко мнѣ вниманіемъ, проявленнымъ Ея Императорскимъ Высочествомъ при слѣдующихъ обстоятельствахъ. 6-го марта 1916 года Великой Княгиней былъ устроенъ великосвѣтскій благотворительный вечеръ, на который я, какъ Министръ, былъ также приглашенъ. Неотложныя дѣла заставили меня остаться дома, въ моемъ обычномъ номерѣ Европейской гостиницы. Я былъ очень занятъ, но по телефону меня неоднократно, по распоряженію Августѣйшей устроительницы, убѣждали пріѣхать на вечеръ. Я отказывался, такъ какъ не могъ оставить своихъ срочныхъ занятій.

Вдругъ, къ моему изумлѣнію, въ моемъ номерѣ появляется, состоявшій при особѣ Великой Княгини Маріи Павловны, сенаторъ Дмитрій Борисовичъ Нейдгардтъ. Извинившись за причиняемое безпокойство, онъ заявилъ, что командированъ Ея Высочествомъ спеціально съ цѣлью уговорить меня, хотя бы на самый краткій срокъ, „показаться” на ея вечерѣ...

— Къ этому обязанъ вамъ добавить лишь одно, — разведя руками и нѣсколько сконфуженно улыбаясь, заявилъ Нейдгардтъ, — Великая Княгиня приказала мнѣ безъ васъ не возвращаться!

Пришлось бросить все, надѣть фракъ и нацѣпить звѣзду.

То было начало моего „насильственнаго” посѣщенія великокняжескаго благотворительнаго вечера, а финалъ его оказался таковъ: я былъ милостиво встрѣченъ и приглашенъ Ея Высочествомъ къ ея чайному столу, куда она прослѣдовала подъ руку со мной, несмотря на присутствіе цѣлаго сонма высокопоставленныхъ и сановныхъ звѣздъ первой величины. Для моей скромной фигуры создалось самое непредвидѣнное положеніе. Подойдя къ столу, Великая Княгиня заняла свое хозяйское мѣсто. Сзади насъ шелъ Предсѣдатель Совѣта Министровъ Штюрмеръ, по праву своего высокаго ранга намѣревавшійся усѣсться рядомъ съ ней, но Ея Высочество его остановила рукой, указавъ мнѣ на сосѣднее съ ней мѣсто, а съ другой стороны посадила графа Владиміра Николаевича Коковцова, который, при видѣ происшедшей на его глазахъ сцены, нагнувшись за спиной Августѣйшей хозяйки, бросилъ мнѣ такое замѣчаніе: — Вотъ что значитъ быть моднымъ министромъ! — Этимъ онъ, очевидно, хотѣлъ намекнуть на раздававшіеся въ столичномъ обществѣ и прессѣ добрые обо мнѣ отзывы, вызванные моимъ выступленіемъ въ Государственной Думѣ 16-го февраля 1916 года.¹

Слѣдствіемъ той же временной популярности, или „модности”, какъ выразился Коковцовъ, явились также тѣ лестныя для меня привѣтствія, которыя пришлось мнѣ выслушать по поводу успѣха моего думскаго выступленія отъ нѣкоторыхъ Великихъ Князей — главнымъ образомъ отъ грузнаго, умнаго и образованнаго Николая Михайловича и его брата Георгія, только что вернувшагося изъ своей поѣздки въ Японію и очарованнаго государственнымъ механизмомъ этой страны, въ особенности, существованіемъ около монарха регулирующаго его дѣйствія учрежденія — „генро”. Проѣхавъ весь Дальній Востокъ, Великій Князь Георгій Михайловичъ вынесъ впечатлѣніе о крайней напряженности работы мѣстныхъ общественныхъ и продовольственныхъ дѣятелей. Они нерѣдко высказывали Его Высочеству свое недовольство по поводу вредной медлительности столичныхъ властей.

Пришлось мнѣ посѣтить и третьяго ихъ брата Великаго Князя Сергѣя Михайловича, съ которымъ разговоръ все время велся вокругъ прошлыхъ моихъ работъ в Верховной Слѣдственной Комиссіи. Его Высочество поблагодарилъ меня за энергичную охрану Кавказскаго заповѣдника и охоты въ немъ, и высказалъ свои горестныя впечатлѣнія по поводу возникшаго новаго, непріятнаго, т. н. „братолюбовскаго” дѣла, которое компрометировало, до извѣстной степени, Великихъ Князей Бориса Владиміровича и, главнымъ обраомъ, Михаила Александровича.

Когда я представлялся Великому Князю Михаилу Александровичу, Его Императорское Высочество показался мнѣ по внѣшнему облику болѣзненнымъ, видимо, онъ находился въ состояніи крайней удрученности — всѣ его мысли и слова сводились къ высказанному имъ страху за будущее Россіи.

Изъ семьи „Владиміровичей” я засталъ лишь одного Великаго Князя Кирилла съ его супругой Викторіей Ѳеодоровной. Принятъ я былъ ими сухо-оффиціально. Разговоръ шелъ на смѣшанномъ русско-францускомъ нарѣчіи. Великій Князь задавалъ мнѣ вопросы на русскомъ языкѣ, а Великая Княгиня говорила по-французски. Изъ ихъ Августѣйшихъ устъ раздавались общія фразы о войнѣ, русской мощи, петроградской неувѣренности и англійскихъ аппетитахъ. Впечатлѣніе вынесъ я о нихъ, какъ о людяхъ холодно-поверхностныхъ, далеко стоявшихъ отъ пульса правительственной жизни.

Сплошь и рядом я получалъ вызовы, всегда самые экстренные, да еще „по Высочайшему повелѣнію”, къ милому моему сердцу, но взбалмошному старику Принцу А. П. Ольденбургскому, который меня заставлялъ часами его выслушивать о консервныхъ заготовкахъ, о значеніи для человѣческаго здоровья лимоннаго сока, о выработкѣ іода, о разведеніи кроликовъ и куръ, о способахъ уничтоженія вшей. А иногда сумбурный, но искренне увлекающійся, старикъ начиналъ читать цѣлыя лекціи о засухѣ и подборѣ растеній, ее выдерживающихъ... Въ послѣднее время я, вмѣсто себя, посылалъ къ не му С. Н. Ленина, с которым Принцъ сразу же поладилъ, видимо, сойдясь с нимъ на общей почвѣ самаго рьянаго фантазерства.

Несмотря на всю крайнюю напряженность моей министерской дѣятельности, я не могъ избѣгать оффиціальныхъ церемоніаловъ, званыхъ обѣдовъ и пріемовъ, которые происходили у премьра Горемыкина, потомъ Штюрмера, то у Министровъ: Сазонова, Барка и, чаще всего, у Трепова. Наиболѣе тонкіе въ гастрономическомъ отношеніи и парадно-изысканные, въ смыслѣ сервировки и обстановки, обѣды бывали у нашего Министра Иностранныхъ Дѣлъ, Сазонова.

Изъ всѣхъ этихъ оффиціальных трапезъ наиболѣе живо вспоминается мнѣ обѣдъ, устроенный 13-го мая 1916 года Предсѣдателей Совѣта Министровъ Штюрмеромъ. Для всѣхъ его участниковъ осталось совершенно непонятнымъ, по поводу чего и с какой цѣлью онъ былъ данъ.

Самый фактъ созыва многочисленныхъ гостей и гастрономическое обиліе всяческихъ дорогихъ яствъ и питей показались приглашеннымъ тогда лицамъ высшимъ проявленіемъ безтактности, въ силу полнѣйшаго несоотвѣтствія устроеннаго Штюрмеромъ лукулловскаго пиршества съ настроеніями военнаго времени и, тѣмъ болѣе, съ положеніемъ продовольственнаго столичнаго рынка, о которомъ въ то время высказывалось немало основательныхъ опасеній. Мнѣ, какъ Министру Продовольствія, пришлось въ тотъ же вечеръ, послѣ сытнаго премьерскаго банкета, давать его участникамъ нѣкоторыя поясненія по поводу продовольственныхъ затрудненій.

Не могу не разсказать еще нѣкоторыхъ подробностей этого памятнаго для меня штюрмеровскаго угощенія. Въ роскошномъ, еще Сипягинымъ отдѣланномъ, казенномъ помѣщеніи на Фонтанкѣ, въ помѣстительной круглой залѣ съ художественно выложеннымъ мозаично-паркетнымъ поломъ, Среди кущъ разбросанныхъ вдоль стѣнъ тропическихъ растений, въ центрѣ былъ расположенъ грандіозныхъ размѣровъ, тоже круглый обѣденный столъ, богато сервированный и въ буквальномъ смыслѣ этого слова, ломившійся подъ тяжестью разставленнаго на немъ „до неприличія” изобильнаго количества всяческихъ самыхъ изысканныхъ закусокъ. Одной зернистой икры виднѣлись цѣлыя горы, чернѣвшія въ сверкающихъ граненымъ хрусталемъ объемистыхъ вазахъ. Между ними лежали во всей своей янтарной красотѣ цѣльныя рыбины лучшихъ россійскихъ балыковъ, вперемежку съ краснѣвшими въ видѣ яркихъ пятенъ на бѣлоснѣжной скатерти громадными заморскими лангустами и омарами. Не только я одинъ, но и всѣ, пришедшіе къ премьеру на званый обѣдъ, были до невѣроятія ошеломлены, при видѣ заготовленнаго для нихъ несвоевременнаго пиршества...

Усѣвшись же на свои мѣста и очутившись вплотную ко всей наставленной передъ нами гастрономической роскоши, гости, какъ мнѣ многіе изъ нихъ потомъ откровенно признавались, испытывали чувство неловкости, даже нѣкотораго рода стыда... Надо сказать, что къ Штюрмеру были приглашены не иностранцы, которымъ, можетъ быть, и полагалось временами „пускать пыль въ глаза”, а люди все свои — русскіе, Министры, или члены Государственной Думы и Государственнаго Совѣта. Они изо дня въ день живо обсуждали вопросы, связанные съ дѣломъ снабженія арміи и тыла, сплошь и рядомъ высказываясь за всеобщую бережливость въ жизни, за экономію въ расходованіи продовольственныхъ запасовъ... И вотъ, вдругъ — передъ ихъ глазами, въ квартирѣ главнѣйшаго руководителя политики Имперіи, происходитъ что-то совершенно несуразное, находящееся въ полномъ противорѣчіи со всѣмъ тономъ русской дѣловой жизни. У званыхъ Штюрмеромъ гостей создалось далеко не то впечатлѣніе, на которое этотъ бывшій церемоніальныхъ дѣлъ мастеръ, видимо, разсчитывалъ...

Меня посадили между Предсѣдателемъ Государственнаго Совѣта А. Н. Куломзинымъ и однимъ изъ лидеровъ правой фракціи Государственной Думы, острымъ, нервнымъ, страшно подвижнымъ и скороговорящимъ Владиміромъ Митрофановичемъ Пуришкевичемъ. Не успѣлъ онъ усѣсться около меня, какъ уже замоталъ своей голой головой, нервно заморгалъ небольшими воспаленными глазками и довольно громко, крикливымъ голосомъ, воскликнулъ, показывая костлявою рукой на высившіяся передъ нимъ груды всякой закусочной снѣди: — Что это?! Реклама россійскаго продовольственнаго благополучія?! Зачѣмъ же тогда копья ломать изъ страха грядущаго голода!...

А когда, одновременно съ пышной кулебякой и янтарной ухой, торжественно, по-придворному, разодѣтая прислуга стала разносить и разливать шампанское, обычно спокойный и уравновѣшенный Куломзинъ не выдержалъ и на ухо мнѣ промолвилъ:

— Долженъ вамъ сознаться, что все это пиршество мнѣ поперекъ горла встаетъ — не ко времени оно и не по карману... Не могу понять, для чего вся эта шумиха?!

Завершилась эта гастрономическая „шумиха”, по крайней мѣрѣ, для меня, совершенно неожиданнымъ образомъ. По окончаніи обѣда, за которымъ никакихъ тостовъ не было произнесено, всѣ его участники были приглашены спуститься въ обширный, расположенный въ нижнемъ этажѣ, кабинетъ, гдѣ было предложено кофе. Размѣстившись отдѣльными группами, съ чашками въ рукахъ, Штюрмеровскіе гости принялись между собой мирно бесѣдовать. Я вынужденъ былъ спѣшить домой, гдѣ меня ожидали все тѣ же срочныя продовольственныя дѣла. Не успѣлъ я подойти проститься къ хозяину, переходившему отъ одной группы къ другой, какъ онъ вдругъ во всеуслышаніе заявляетъ:

Господа! воспользуемся случаемъ, что среди насъ находится Министръ Земледѣлія и спросимъ его, какъ нынѣ обстоитъ все продовольственное дѣло въ странѣ, въ частности, — в нашей сѣверной столицѣ. Вопросъ злободневный, всѣхъ насъ глубоко волнующій!.. Дорогой Александръ Николаевичъ, не откажите удовлетворить наше любопытство!

Услышавъ подобный неумѣстный, какъ мнѣ показалось, хозяйскій призывъ, походившій скорѣе на своего рода вызовъ, я былъ имъ сильно возмущенъ. Во-первыхъ, потому, что о продовольственномъ положеніи всѣмъ присутствовавшимъ было и безъ того достаточно хорошо извѣстно, благодаря моимъ же неоднократнымъ выступленіямъ и разъясненіямъ. Во-вторыхъ, мнѣ положительно претило говорить о серьезныхъ продовольственныхъ затрудненіяхъ, въ обстановкѣ, гдѣ гости собрались сладко и мирно кейфовать послѣ сверхъ-обильнаго угощенія.

— Что, не ожидали? — густымъ баскомъ спросилъ, видимо, тоже озадаченный финаломъ Штюрмеровскаго пиршества Предсѣдатель Государственной Думы Михаилъ Владиміровичъ Родзянко.

Въ моей головѣ вдругъ мелькнула мыслъ: не имѣлъ ли въ виду всячески подкапывавшійся подъ меня тупой, но лукавый Штюрмеръ своимъ внезапнымъ запросомъ поймать меня врасплохъ и поставить нежелательнаго ему Министра въ явно затруднительное положеніе передъ избраннымъ обществомъ? Подъ вліяніемъ моего вообще недружелюбнаго чувства къ личности хозяина, съ языка моего сорвался озорной отвѣтъ, который многихъ изъ присутствовашихъ потѣшилъ,

— Послѣ вашего лукулловскаго угощенія, — сказалъ я стоявшему передо мной, какъ истуканъ, Штюрмеру, — страннымъ представляется мнѣ ваше любопытство относительно-продовольственнаго положенія нашей столицы. Все то, что мы сейчасъ видѣли на вашемъ обѣденномъ столѣ — не есть ли лучшее доказательство полнаго благополучія нашей родины?!..

Среди присутствовавшихъ произошло нѣкоторое замѣшательство. Послышался смѣхъ. Раздались возгласы одобренія, и, въ концѣ концовъ, большинство находившихся въ кабинетѣ стало выражать мнѣ явное сочувствіе.

Былъ моментъ, когда я рѣшилъ этимъ лишь ограничиться и отправиться домой. Самъ Штюрмеръ, послѣ моей реплики, видимо, растерялся, почему-то надѣлъ на свою мясистую рыжую физіономію роговые очки и сталъ вокругъ себя растерянно огладываться, какъ бы ища помощи.

Въ этотъ моментъ подходитъ вдругъ къ нему Коковцовъ и, сказав ему что-то на ухо, къ немалому моему изумлѣнію, заявляетъ, что онъ вполнѣ присоединяется къ мысли хозяина и былъ бы, со своей стороны, признателенъ, если бы я освѣтилъ нѣкоторые продовольственные вопросы. При этомъ графъ Владиміръ Николаевичъ, расположившись противъ меня на мягкомъ креслѣ и не давъ мнѣ что-либо ему отвѣтить, принялся по своему обыкновенію пространно и долго разглагольствовать на тему продовольственнаго снабженія.

Слушая его длиннѣйшія умствованія, въ нѣкоторомъ родѣ, даже нравоученія, я понялъ, что придется перейти на серьезно-дѣловой тонъ, тѣмъ болѣе, что Коковцовъ, умышленно или невзначай, но затронулъ мое дѣловое самолюбіе, упрекнувъ меня, что я, отвѣтственный руководитель организаціи продовольствія во всей Имперіи, игнорирую тѣ огромные зерновые запасы, которые лежатъ безъ употребленія въ обширныхъ сибирскихъ и средне-азіатскихъ районахъ...

Тутъ я не выдержалъ и рѣзко остановилъ Коковцова немало смутившимъ его замѣчаніемъ:

— Кто же въ этомъ виноватъ, какъ не вы сами, графъ! Если бы вы, въ свое время, рѣшительно поддержали финансированіе хотя бы того желѣзнодорожнаго пути, который проектировался для присоединенія к общей россійской сѣти обширной и плодоносной Акмолинской области, вашъ упрекъ продовольственному вѣдомству не имѣлъ бы нынѣ мѣста, и тѣ 300 милліоновъ пудовъ пшеницы, которые въ данное время гніютъ въ упомянутой области, сдѣлались бы достояніемъ потребителей Европейской Россіи...

Графъ Владиміръ Николаевичъ густо покраснѣлъ, посмотрѣлъ на часы и вскорѣ удалился, надолго сохранивъ противъ меня „зубъ”.

А мнѣ пришлось продолжать мои продовольственныя разъясненія въ отвѣтъ на рядъ вопросовъ, которые мнѣ задавались со всѣхъ сторонъ, съ нелегкой руки Коковцова, послѣ его ухода. Затянувшуюся нашу бесѣду я закончилъ при общемъ одобреніи многочисленными слушателями моихъ основныхъ выводовъ. Они сводились къ необходимости упорядочить весь имперскій транспортъ и установить въ странѣ сильную объединяющую власть... Разставаясь со своей случайно образовавшейся аудиторіей, я посовѣтовалъ всѣмъ русскимъ людямъ другъ другу посильно помогать и „духа не угашать”.

¹ Текстъ этой рѣчи напечатанъ въ приложеніи.