Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

135

Согласно моему сговору съ генераломъ А. А. Маниковскимъ, мы должны были выѣхать изъ Петрограда въ Царицынъ 25-го октября.¹

Передъ моимъ отъѣздомъ на вокзалъ, у меня въ номерѣ Европейской гостиницы состоялся обѣдъ съ самарцами — гр. А. Н. Толстымъ, Б. Н. Карамзинымъ и С. Д. Самаринымъ. Двое послѣднихъ были отъ самарскаго дворянства выборщиками и только-что принимали участіе въ Всероссійскомъ съѣздѣ, собранномъ для избранія членовъ Государственнаго Совѣта отъ дворянства. Наканунѣ дня моего отъѣзда выборы закончились, и пришедшіе ко мнѣ проститься земляки-самарцы передавали свои далеко не радостныя впечатлѣнія, которыя они въ теченіе ряда дней наблюдали на съѣздѣ.

Подъ вліяніемъ общей нервности и всевозможныхъ слуховъ, сословные выборщики отошли отъ прежнихъ обычаевъ, отличавшихся общей согласованностью и взаимной уступчивостью. Съ перваго же дня съѣзда обнаружился рѣзкій расколъ. Образовались двѣ непримиримыя группы, съ явнымъ преобладаніемъ лѣво-оппозиціоннаго теченія. Борьба шла между обѣими сторонами упорная и продолжительная. Въ концѣ концовъ, въ Верхнюю законодательную палату избраны были лица, выставленныя лѣвой группой (Менделѣевъ, Скадовскій и др.).

Во всякомъ случаѣ, дворянскіе выборы въ Государственный Совѣтъ, по всей своей обстановкѣ и результатамъ, явились показателемъ общаго тревожнаго настроенія, которое переживала страна въ описываемую эпоху.

Выѣхавъ 25-го октября изъ Петрограда, я имѣлъ въ виду заѣхать на нѣкоторое время къ своимъ въ Самару, побыть въ родномъ кругу и провести вмѣстѣ съ моей старушкой матерью день ея именинъ — 28-е октября. Къ заѣзду въ Самару принуждали меня также и неотложныя предводительскія дѣла.

Остановившись отъ поѣзда до поѣзда 26-го октября въ Москвѣ, я, какъ обычно, просмотрѣлъ съ довѣреннымъ А. А. Семеновымъ свои конторскія дѣла и повидался съ А. Д. Самаринымъ, съ которымъ откровенно поговорилъ насчетъ слуховъ о назначеніи меня Министромъ, вмѣсто Кривошеина. Самаринъ горячо одобрилъ мое безповоротное рѣшеніе отъ этой высокой, но по многимъ соображеніямъ тяжкой чести уклониться.

Въ Самару я пріѣхалъ въ ночь съ 27-го на 28-е октября, во второмъ часу утра. Съ радостнымъ чувствомъ попалъ я, наконецъ, въ родную обстановку нашего чуднаго и уютнаго дома. Несмотря на поздній часъ, меня встрѣтила обрадованная нашимъ свиданіемъ жена и милая моя старушка-мать.

Войдя къ себѣ въ кабинетъ, я принялся пересказывать женѣ кое-какія столичныя новости. Передо мною, на письменномъ столѣ, лежала папка, куда обычно секретарь дворянства клалъ бумаги срочной важности. Прежде всего бросилась мне въ глаза лежавшая сверху нераспечатанная телеграмма. Продолжая бесѣдовать, я ее раскрылъ. Надо думать, что читая ее я сильно измѣнился въ лицѣ, такъ какъ жена съ тревогой въ голосѣ меня спросила: — Что случилось?!

Содержаніе депеши оказалось слѣдующее: „Покорнѣйше прошу Ваше Превосходительство возможно незамедлительно пожаловать Петроградъ. Статсъ-Секретарь Горемыкин”. Для меня стало очевиднымъ, что подобный срочный вызовъ находится въ прямой связи съ настойчивыми слухами о моемъ назначеніи Министромъ.

Передавъ телеграмму женѣ, я долгое время сидѣлъ молча, охваченный вихремъ овладѣвшихъ мной думъ и чувствъ... Усѣвшись затѣмъ вмѣстѣ съ вѣрной моей спутницей, Анютой, на любимомъ угловомъ диванѣ, я разсказалъ ей столичные слухи о моемъ назначеніи Министромъ, и о тѣхъ невеселыхъ перспективахъ, которыя меня ожидали въ будущемъ. Закончилъ я нашу ночную бесѣду завѣреніемъ, что со своей стороны я предприму все возможное, чтобы избѣжать готовящейся мнѣ страшной участи.

Горемыкинская телеграмма круто измѣнила намѣченный мною порядокъ жизни и дѣйствій. О Царицынѣ нечего было и думать, такъ же, какъ и о желанномъ, хотя бы краткомъ отдыхѣ въ Самарѣ.

Проведя 28-е октября въ кругу своей семьи, гдѣ въ этотъ день праздновались двѣ именинницы — моя мать и дочь Пашенька, я вынужденъ былъ задержаться въ Самарѣ еще на однѣ сутки, въ силу цѣлаго ряда неотложныхъ служебно-общественныхъ дѣлъ.

Днемъ 29-го октября состоялось въ домѣ Дворянскаго Собранія скромное торжество освященія иконы, сооруженной самарскимъ дворянствомъ въ честь 300-лѣтняго юбилея царствованія Дома Романовыхъ, послѣ чего собравшіеся дворяне устроили частное совѣщаніе, на которомъ обсуждался рядъ вопросовъ, связанныхъ съ дѣятельностью мѣстныхъ общественныхъ организацій, работавшихъ на нужды военнаго времени. По этому поводу раздавались сѣтованія на то, что усилія Самарскаго военно-промышленнаго комитета не могли давать желательныхъ результатовъ изъ-за крайне неудовлетворительнаго состоянія путей сообщенія, причинявшаго постоянныя задержки въ доставкѣ нужнаго матеріала, а также вслѣдствіе неосвобожденія отъ воинскаго призыва необходимаго для работъ техническаго персонала.

На томъ же совѣщаніи нѣкоторыми дворянами былъ возбужденъ вопросъ, нервировавшій въ то время всѣхъ болѣе или менѣе мыслившихъ людей. Зашла рѣчь о роли гр. Распутина въ близкихъ къ царской семьѣ сферахъ, о его вмѣшательствѣ въ государственное управленіе, о слухахъ по поводу отстраненія Государя и замѣнѣ его Императрицей Александрой Ѳеодоровной въ качествѣ регентши и т. п. Надо сказать, что главнымъ виновникомъ, будоражившимъ самарское общество, являлся неудовлетворенный царскимъ вниманіемъ, болѣзненно неуравновѣшенный, В. Н. Львовъ, всякій разъ по пріѣздѣ своемъ въ Самару привозившій запасъ чудовищныхъ слуховъ. Пользуясь положеніемъ старшаго сословнаго избранника, я считалъ сзоимъ долгомъ посильно успокаивать взбудраженные умы своихъ дворянъ, убѣждая ихъ съ особой осмотрительностью относиться къ распространяемымъ по странѣ ложнымъ слухамъ. Я бралъ на себя смѣлость съ увѣренностью опровергать распускаемую клевету про Августѣйшую семью, т. к. былъ "убѣжденъ въ примѣрной чистотѣ ихъ семейнаго уклада. Также не вѣрилъ я ни въ пораженческія настроенія, приписываемыя Государынѣ Александрѣ Ѳеодоровнѣ, ни тѣмъ болѣе въ ея, якобы, вѣроломныя намѣренія предать Россію во вражьи руки.

Вліяніе Распутина на психику Императрицы несомнѣнно существовало. Съ этимъ фактомъ волей-неволей приходилось, съ тяжелымъ чувствомъ, считаться и бороться. Но бороться надлежало, конечно, не путемъ открытаго всенароднаго дискредитированія династическаго и монархическаго стяга, ослабляя его огромное объединяющее значеніе для цѣлости и мощи Имперіи, ея тыла и всего боевого фронта. Въ цѣляхъ этой борьбы, всему русскому обществу, и прежде всего.— высшимъ петроградскимъ чиновнымъ кругамъ надлежало единодушно разоблачить сибирскаго проходимца въ глазахъ мистически настроенной царицы. Межъ тѣмъ, вмѣсто подобной борьбы, не мало лицъ, принадлежавшихъ къ столичному высшему обществу, подъ вліяніемъ своекорыстныхъ и честолюбивыхъ побужденій, не только не чуждались Распутина, но своимъ поведеніемъ упрочивали его положеніе. Распутинъ, въ нѣкоторой части столичнаго общества, встрѣчалъ не протестъ, а угодничество, что служило къ вящему его возвеличенію въ глазахъ Государыни, которая была признательна „сибирскому старцу” за врачеваніе ея любимаго сына. Положеніе Распутина создавало недовѣріе царицы, а безпринципный оппортунизмъ свѣтскаго общества. Вмѣсто того, чтобы открыто и смѣло всячески бойкотировать Распутина, общество, а за нимъ и вся страна, принялись грязью забрасывать безупречно чистую царскую семью, чернить и ломать національно-боевую скрѣпу всей Россійской Имперіи. Результаты налицо!

30-го октября я выѣхалъ изъ Самары обратно въ Петроградъ, напутствуемый своими многочисленными сословными и общественными сотрудниками и друзьями, съ которыми пришлось въ сиду необходимости подѣлиться своими опасеніями по случаю экстреннаго вызова меня въ столицу, и отъ которыхъ я выслушалъ единодушный совѣтъ пойти навстрѣчу царскому выбору и желанію.

Утромъ, 1-го ноября, я былъ уже у себя въ номерѣ Европейской гостиницы, гдѣ меня ожидалъ чиновникъ, передавшій мнѣ приглашеніе И. Л. Горемыкина быть у него въ 2½ ч. дня. Утро у меня прошло въ безпрерывныхъ переговорахъ, личныхъ и по телефону, съ цѣлымъ рядомъ друзей, знакомыхъ и многочисленными газетными сотрудниками. Было ясно, что вопросъ о моемъ назначеніи на министерскій постъ сдѣлался извѣстенъ петроградскому обществу.

Повидался я съ моимъ двоюроднымъ братомъ, членомъ Государственной Думы А. М. Наумовымъ, сообщившимъ мнѣ, что слухъ о моемъ назначеніи встрѣченъ въ Таврическомъ Дворцѣ весьма благосклонно. Видѣлся я затѣмъ съ Алексѣемъ Борисовичемъ Нейдгардтомъ, предсѣдателемъ той группы членовъ Гогударственнаго Совѣта, къ которой я себя причислялъ. По обыкновенію спокойный, взвѣшивавшій каждое свое слово, Алексѣй Борисовичъ убѣждалъ меня принять предлагаемый постъ по ряду соображеній, изъ которыхъ самымъ существеннымъ, по его мнѣнію, было то, что я являлся практикомъ-сельскимъ хозяиномъ и опытнымъ земцемъ. Заканчивая свою бесѣду со мной, онь сказалъ: — Такіе люди теперь для Россіи нужны. Судя по всему, какъ бы вы ни отговаривались, врядъ ли вамъ удастся вывернуться!...

Какъ разъ обратное выслушалъ я отъ А. Д. Самарина, который горячо настаивалъ, чтобы я отказался отъ должности Министра.

Въ условленный часъ я вошелъ въ кабинетъ къ И. Л. Горемыкину, который встрѣтилъ меня и провелъ всю нашу довольно длительную бесѣду чрезвычайно любезно и, я бы сказалъ, даже задушевно. Послѣ февральской революціи, А. Н. Хвастовъ, давая показанія въ Чрезвычайной Слѣдственной Комиссіи, совсѣмъ иначе обрисовалъ этотъ разговоръ.

Сообщивъ объ уходѣ А. В. Кривошеина, Горемыкинъ обратился ко мнѣ со слѣдующими словами:

—Передъ отъѣздомъ на фронтъ Его Величеству благоугодно было поручить мнѣ передать вамъ его Высочайшую волю, чтобы вы приняли на себя освободившійся постъ Министра Земледѣлія. При этомъ я обязанъ довести до вашего свѣдѣнія, что кандидатура ваша исходитъ непосредственно отъ самого Государя Императора, слова коего привожу вамъ подлинныя: „Я Наумова хорошо знаю, и хочу видѣть его своимъ Министромъ”.

Выслушавъ не безъ волненія сообщеніе Предсѣдателя Совѣта Министровъ, я обратился къ нему съ просьбой прежде всего довести до свѣдѣнія Его Величества мою вѣрноподданническую благодарность за оказанную честь и довѣріе. Вмѣстѣ съ тѣмъ, я горячо просилъ Горемыкина быть ходатаемъ за меня предъ лицомъ Государя, въ смыслѣ освобожденія меня отъ принятія предлагаемой должности. Основнымъ мотивомъ моего рѣшенія я выставилъ свою неподготовленность для принятія обязанностей Министра Земледѣлія, поставленнаго во главѣ продовольственнаго снабженія фронта и многихъ тыловыхъ областей Имперіи. Я настойчиво доказывалъ Горемыкину всю нежелательность назначенія лица, совершенно незнакомаго съ постановкой сложнаго и отвѣтственнаго дѣла, исключительной государственной важности. Было бы раціональнѣе поручить его лицу, преемственно связанному съ дѣятельностью уходящаго Кривошеина. Всякій новый человѣкъ, не стоявшій раньше близко къ имперской продовольственной организаціи неизбѣжно потратитъ немалое время для ознакомленія съ ней, что можетъ неблагопріятно отозваться прежде всего на общемъ ходѣ снабженія арміи. Помимо этого, я выразилъ Горемыкину желаніе свое довести до конца возложенное на меня Государемъ дѣло, тоже исключительно „серьезнаго" государственнаго значенія, — работу Верховной Слѣдственной Комиссіи.

Мое обращеніе къ престарѣдому Ивану Логгиновичу носило характеръ искренней просьбы. Онъ отнесся ко мнѣ тепло и задушевно. То, что пришлось мнѣ позже прочесть, какъ сказано выше, въ показаніях бывшего Министра Внутреннихъ Дѣлъ А. Н. Хвостова,² а также то, что, со словъ Хвостова, писала Государю Императрица Александра Ѳеодоровна по поводу моего отказа отъ назначенія — не соотвѣтствуетъ дѣйствительности.

Въ своемъ письмѣ отъ 3-го ноября 1915 года за № 148³ Государыня пишетъ слѣдующее:

„Повидимому старикъ (т. е. Горемыкинъ) предложилъ не въ любезной формѣ министерскій постъ Наумову, такъ что тотъ нашелъ себя вынужденнымъ отклонить предложеніе”...

Хвостовъ же въ своихъ показаніяхъ⁴ говоритъ такъ: „Я спросилъ Наумова, было ли ему какое-нибудь предложеніе. Онъ говоритъ: „Избави меня Богъ отъ всего этого: позвалъ меня Горемыкинъ, сѣлъ ко мнѣ почти спиной, и такъ предложилъ. Разъ мнѣ было въ такой формѣ предложено, этого довольно. Онъ сказалъ, что Государь поручилъ это передать, но отъ себя — никакихъ словъ приглашенія. Тогда я, конечно, отказался”. Я почувствовалъ изъ этихъ словъ, что это отказъ неискренній, что форма предложенія Горемыкина его не удовлетворила, хотя онъ и говорилъ: „Хорошо, что такъ вышло, я не принялъ бы эту должность”. Когда я пріѣхалъ въ Ставку и бывшій Императоръ подалъ мнѣ это письмо съ отказомъ Наумова, я ему сказалъ, что по моимъ свѣдѣніямъ Горемыкинъ къ нему сѣлъ спиной”...

Повторяю и утверждаю, что почтенный Иванъ Логгинрвичъ не только не повернулъ мнѣ спину, но отнесся къ моему нелегкому положенію чрезвычайно отзывчиво и явно душевно!

Выслушавъ мои всѣ доводы, Предсѣдатель Совѣта Министровъ заявилъ, что въ данное время онъ лишенъ возможности лично видѣть Государя, находившагося на одномъ изъ западныхъ фронтовъ. Онъ просилъ меня написать Его Величеству письмо, въ которомъ онъ рекомендовалъ изложить то, что мною ему было только что сказано. Со своей стороны, старикъ обѣщалъ тоже написать Государю, прося удовлетворить мое ходатайство не давать мнѣ министерскаго поста.

Бесѣда наша съ Иваномъ Логгиновичемъ на этомъ не ограничилась. Задержавъ меня еще на нѣкоторое время и угощая меня чаемъ, онъ перешедъ на разныя животрепещущія темы, связанныя съ ходомъ военнымъ дѣйствій и политическимъ положеніемъ страны. Коснувшись личности Государя, онъ подчеркнулъ, что въ сношеніяхъ съ Его Величествомъ надлежало бы, по его мнѣнію, всегда считаться съ женственностью его характера.

Вызванный на откровенный разговоръ, я не могъ не подѣлиться съ почтеннымъ хозяиномъ нѣкоторыми своими соображеніями по поводу государственнаго управленія, въ основу котораго я клалъ сильную, согласованную въ своемъ единствѣ, власть. Параллельно съ этимъ, въ странѣ, сверху до низу, долженъ быть установленъ планомѣрный всесторонній контроль, въ лицѣ реформированнаго Сената. Коснулся я также роли земства, какъ желательной основы всего представительнаго строя государства... „Напишите-ка все это Государю!”, — промолвилъ мнѣ своимъ тихимъ, но внушительнымъ голосомъ Горемыкинъ.

Вернувшись къ себѣ домой, я засталъ въ своемъ номерѣ A.Наумова и, кромѣ того, съ нетерпѣніемъ ожидавшихъ меня B.Н. Львова и гр. В. А. Бобринскаго которые, съ присущей имъ обоимъ горячностью, накинулись на меня съ уговорами — во что бы то ни стало отказаться отъ предложеннаго мнѣ портфеля, считая назначеніе на постъ Министра въ условіяхъ переживаемаго времени дѣломъ непопулярнымъ, и совѣтуя мнѣ „сохранить себя для будущаго.”

Отъ изступленныхъ выкриковъ темпераментныхъ моихъ посѣтителей — Бобринскаго и Львоза — въ номерѣ стоялъ невѣроятный шумъ, что, признаюсь, немало мѣшало мнѣ составлять письмо на имя Государя, которое должно было быть строго обдумано и обстоятельно изложено. Письмо это я обѣщалъ Горемыкину лично привезти часа черезъ два, чтобы его ему прочесть и съ особымъ курьеромъ отослать въ Ставку, къ Государю. Пришлось, несмотря на помѣхи, спѣшить. Въ концѣ концовъ, письмо было написано, и даже единодушно одобрено всѣми свидѣтелями моего творчества.

Въ своемъ письменномъ обращеніи къ Царю, я всеподданнѣйше просилъ освободить меня отъ принятія министерскаго поста, мотивируя свое ходатайство соображеніями, высказанными Горемыкину. Я прибавилъ, что вся прежняя моя служба и общественная дѣятельность проходили въ условіяхъ независимости и самостоятельности, которыя зиждились на довѣріи ко мнѣ моихъ мѣстныхъ избирателей. Я прошу Государя оставить меня въ привычной для меня обстановкѣ работы, гдѣ я смогу принести больше пользы, чѣмъ въ совершенно чуждой для меня средѣ высшей столичной бюрократіи.

Въ условленный часъ, я вновь посѣтилъ Горемыкина, который, прочтя мое письмо, его одобрилъ, присовокупивъ отъ себя: „Думаю, что Государь насиловать васъ не будетъ!”

Вечеромъ того же дня я былъ у А. В. Кривошеина, который, какъ онъ меня завѣрялъ, „жаждалъ” меня видѣть... Встрѣтивъ меня съ подчеркнутой любезностью, Александръ Васильевичъ сталъ горячо упрекать меня за мой отказъ, назвавъ при этомъ меня „единственно достойнымъ” замѣстителемъ по его вѣдомству... (какъ мнѣ потомъ стало извѣстно — тотъ же Александръ Васильевичъ проводилъ себѣ въ преемники Г. В. Глинку). Разставаясь со мной, Кривошеинъ бросилъ мнѣ памятную фразу: „се qui est remis n’est pas perdu!”...

Съ этого дня началось для меня выжидательно-„кошмарное” (такъ опредѣлилъ я его въ моемъ дневникѣ) время. Нескончаемые разспросы, вызовы, визиты, переговоры, безпрерывные телефонные звонки... Толчея людей, словъ и переживаній...

2-го ноября, словно золотыми обручами стянутый въ камергерскомъ мундирѣ, заѣзжаетъ ко мнѣ отъ Великой Княгини Маріи Павловны Министръ Внутреннихъ Дѣлъ, съ пухлой, но плутовской физіономіей, жирный Алексѣй Николаевичъ Хвостовъ, просидѣвшій у меня не менѣе двухъ часовъ и успѣвшій наговорить мнѣ кучу всяческихъ придворныхъ сплетенъ, своихъ личныхъ соображеній и по моему адресу незаслуженныхъ комплиментовъ.

Еле помѣщаясь въ креслѣ, жестикулируя коротенькими ручками вокругъ своего объемистаго живота, Хвостовъ говорилъ красно, убаюкивая своего собесѣдника задушевной вкрадчивостью своего тона и голоса. Прежде чѣмъ приступить къ пересказу, хотя бы краткому, разговора моего съ Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ, я долженъ здѣсь отмѣтить, что содержаніе нашей бесѣды, очевидно, легло въ основаніе той части показаній А. Н. Хвостова Чрезвычайной Слѣдственной Комиссіи 1917 г., которую я уже приводилъ выше, и которая абсолютно не соотвѣтствовала истинѣ.

Хвостовъ началъ съ того, что сталъ высказывать сожалѣніе по поводу моего отказа, и принялся настойчиво меня просить взять его обратно. Про Горемыкина и его поведеніе по отношенію ко мнѣ ни слова не било сказано. Надо сознаться, что особой охоты откровенничать съ сидѣвшимъ передо мною типомъ, симпатій къ которому я никогда не ощущалъ, у меня не было. Ограничился я лишь указаніемъ на мое безповоротное рѣшеніе не принимать министерскаго поста. При этомъ я невзначай обронилъ, фразу, заставившую всю жирную, зажатую въ тѣсный раззолоченный мундиръ, фигуру моего собесѣдника заерзать. „Слишкомъ я дорожу, — сорвалось у меня съ языка, — своей независимостью и репутаціей, чтобы мѣнять все это на министерское званіе, назначенія на которое за послѣдніе времена вызываютъ въ обществѣ немало порочащихъ слуховъ”... Засопѣвъ и торопясь, Хвостовъ сталъ меня увѣрять, что мое назначеніе исходитъ непосредственно отъ Государя; что мое имя стоитъ внѣ всякихъ слуховъ и подозрѣній, и что, напротивъ, — мой отказъ „даетъ дорогу подлинному Распутинцу — Глинкѣ”, товарищу Министра Земледѣлія, о кандидатурѣ котораго настойчиво, но неудачно, хлопоталъ Кривошеинъ. Что же касается Распутина, то онъ, Хвостовъ, пошелъ въ Министры, задавшись спеціальной цѣлью скорѣйшимъ образомъ этого лихого старца извести. Пока имъ — Хвостовымъ поручено кому слѣдуетъ „Гришку” всемѣрно „спаивать”, а мѣсяца черезъ два этотъ „фатальный” человѣкъ будетъ „ликвидированъ”. Въ своихъ циничныхъ признаніяхъ Хвостовъ не постѣснялся обрисовать воображаемую имъ обстановку намѣченнаго плана: Распутинъ, приглашенный имъ въ желѣзнодорожный вагонъ для совмѣстнаго путешествія, какъ бы нечаянно, на ходу, сваливается съ площадки вагона и... попадаетъ подъ колеса...

Смотрѣлъ я на раскрывавшаго передо мной свои тайные замыслы Министра Россійской Имперіи, слушалъ его циничную брехню и приходилъ въ ужасъ отъ той страшной дѣйствительности, которая окружаетъ тронъ и правитъ государствомъ!

Перескакивая затѣмъ съ одного вопроса на другой, обнаруживая при этомъ удивительную освѣдомленность обо всѣхъ даже мельчайшихъ, подробностяхъ столичной жизни, Хвостовъ закончилъ свой затянувшійся визитъ бахвальнымъ завѣреніемъ, что онъ, какъ Министръ Внутреннихъ Дѣлъ, никакихъ революціонныхъ эксцессовъ не боится, ибо, по его мнѣнію, ни англійское, ни французское посольства этого въ Россіи не допустятъ!

Отъ посѣщенія Хвостова у меня осталось впечатлѣніе самое тяжелое. Въ моемъ дневникѣ помѣчено: „пройдоха”. Держался я съ нимъ впослѣдствіи насторожѣ, съ опаской ему довѣряя и ограждаясь отъ его вѣдомственнаго вмѣшательства самымъ рѣшительнымъ образомъ.

¹ Всѣ даты, помѣченныя въ моихъ записяхъ, относятся къ старому стилю.

² Хвостовъ допрашивался въ Муравьевской Слѣдственной Комиссіи, образованной послѣ февральскаго переворота 1917 года.

³ См.: „Письма Императрицы Александры Ѳеодоровны къ Императору Николаю II”, томъ I, книгоиздательство „Слово”, Берлинъ, 1922 г.)

⁴ См.: стр. 18, томъ ѴI - „Паденіе Царскаго режима” — стенографическіе отчеты допросовъ и показаній, данныхъ въ 1917 году въ Чрезвычайной Слѣдственной Комиссіи Временнаго Правительства. Редакція Щеголева. Государственное Издательство, Москва 1926 г. Ленинградъ.