Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

79

Наступилъ наконецъ лихорадочно ожидавшійся моментъ, когда всѣ 181 выборщика явились въ губернскій городъ за два дня до открытія мною губернскаго избирательнаго собранія. Къ тому времени я, по соображеніямъ чисто техническаго свойства, оффиціально сложилъ съ себя обязанности предсѣдателя Партіи Порядка и его совѣта, считая сохраненіе этихъ обязанностей несовмѣстимымъ съ предстоявшей мнѣ на губернскомъ избирательномъ собраніи ролью ея отвѣтственнаго руководителя. Впослѣдствіи, при выборномъ производствѣ въ остальныя три Думы, я считалъ долгомъ снимать свою кандидатуру даже въ выборщики, чтобъ занимать опять-таки совершенно независимую позицію предсѣдателя упомянутаго избирательнаго собранія.

Съѣзжавшихся со всѣхъ уѣздныхъ концовъ губерніи крестьянскихъ выборщиковъ не столько встрѣчали, сколько попросту перехватывали ловкіе агенты враждовавшей съ нами „кадетской” партіи, у которой въ этомъ отношеніи организація оказалась болѣе налаженной и дѣйствовала, какъ говорится, безъ всякаго „зазрѣнія совѣсти”, въ духѣ отмѣченныхъ мною выше „министерскихъ” совѣтовъ.

Благодаря заботливости упомянутой партіи, для пріѣзжихъ крестьянъ-выборщиковъ были заранѣе взяты постоялые дворы, гдѣ имъ былъ обезпеченъ надлежащій комфортъ и нѣкоторый запасъ освѣжительныхъ напитковъ. Тамъ же шла раздача напечатанныхъ въ редакціи „Волжскаго Слова” назидательныхъ предвыборныхъ листовокъ, всецѣло направленныхъ противъ возваній и программы Партіи Порядка — по кадетской терминологіи именовавшейся „партіей дворянъ и купцовъ”. Вся лѣвая мѣстная печать была направлена къ тому, чтобы разжечь классовую вражду и возстановить „крестьянскую трудовую массу” противъ помѣщичьяго засилья”. Со стороны той же „кадетской” партіи были пущены въ ходъ всѣ средства, чтобы забрать въ свои руки крестьянскихъ выборщиковъ. Ея лидеры отлично понимали, что, если произойдетъ серьезный расколъ въ крестьянской группѣ, численность коей достигала 101 человѣка, то побѣда перейдетъ къ нашей партіи, успѣвшей образовать сплоченный землевладѣльческій блокъ въ 75 выборщиковъ.

Съ нашей стороны, для заманиванія крестьянских представителей, никакихъ мѣръ не предпринималось. Были только разосланы наши воззванія и номера „Голоса Самары”, и то въ ограниченномъ количествѣ, такъ какъ адреса большинства съѣзжавшихся крестьянъ намъ были неизвѣстны; на путь же ловли, кормежки, спаиванія и подкупа мы не считали возможнымъ становиться.

За день до открытія губернскаго избирательнаго собранія мы рѣшили назначить предусмотрѣнное закономъ общее предвыборное собраніе всѣхъ съѣхавшихся выборщиковъ, о чемъ было оповѣщено во всѣхъ газетахъ и въ особыхъ уличныхъ объявленіяхъ. Иниціативу этого созыва взялъ я на себя, какъ ставропольскій выборщикъ, пригласивъ всѣхъ остальныхъ пожаловать въ зданіе Дворянскаго Собранія.

Пришлось мнѣ, между прочимъ, всесторонне обсудить вопросъ о мѣстѣ для означеннаго собранія. Въ концѣ концовъ я остановился на Дворянскомъ Домѣ, какъ на ноиболѣе безопасномъ мѣстѣ.

Я продолжалъ получать множество угрожающихъ предостереженій террористическаго содержанія. Силою вещей, съ ними приходилось считаться. Устраивая предвыборное собраніе у себя въ Дворянскомъ Домѣ, я могъ принять мѣры предупредительнаго характера, за другія же городскія помѣщенія ручаться было невозможно.

Въ назначенный часъ и день зала Дворянскаго Собранія сплошь заполнилась всевозможными людьми, добрая половина которыхъ имѣла (— да проститъ меня великій создатель Октябрьской конституціи! —) не столько мужицкій, сколько опредѣленно разбойничій видъ. Противно было видѣть, какъ между ними шныряли и явно передъ ними заискивали записные „народные либералы” — изъ разряда разорившихся или во-время успѣвшихъ черезъ Крестьянскій Банкъ распродать свои земли. Эти типы всѣмъ собравшимся въ залѣ земельнымъ общиникамъ, давно и исторически отравленнымъ мечтой о желанномъ „черномъ передѣлѣ”, беззастѣнчиво и нагло расточали сладкорѣчивыя обѣщанія — поднять, если они попадутъ въ Государственную Думу, — вопросъ о справедливой разверсткѣ помѣщичьихъ, казенныхъ и удѣльныхъ земель среди крестьянскаго населенія. Наиболѣе замѣтенъ былъ въ этой роли дворянинъ, землевладѣлецъ Д. Д. Протопоповъ.

Собравшіеся, тѣсно размѣстившись въ нашемъ небольшомъ залѣ, удостоили меня избраніемъ въ предсѣдатели. Это могло быть сочтено за благопріятный признакъ. Открывъ засѣданіе, я выступилъ съ привѣтственной рѣчью, указалъ на важность предстоявшихъ выборовъ и призывалъ всѣхъ къ дѣловому дружному объединенію. Слова мои вызвали общее одобреніе. Настроеніе стало создаваться мирное, если можно такъ выразиться — благоразумное, что совершенно не входило въ разсчетъ кадетскихъ лидеровъ.

Послѣ меня выступилъ съ обстоятельной, спокойно сказанной рѣчью Т. А. Шишковъ, выяснившій собравшимся основы предлагаемаго Партіей Порядка объединенія. Его ясное изложеніе немало импонировало крестьянамъ, которые внимательно прислушивались, и стали все смѣлѣе выкрикивать: „Правильно!”

Кадеты не на шутку заволновались, стали между собой перешептываться и начали произносить рѣчи. Первымъ заговорилъ матерый земецъ, всюду и всегда злобно протестующій, В. А. Племянниковъ. За нимъ выступилъ Протопоповъ, позволившій себѣ, очевидно въ чисто провокаціонныхъ цѣляхъ, рядъ лживыхъ выкриковъ по адресу Партіи Порядка. Онъ съ апломбомъ заявилъ, что ихъ конституціонно-демократическая партія является единственной, которая открыто и честно готова въ Государственной Думѣ отстаивать интересы крестьянскаго населенія, „обездоленнаго помѣщичьимъ засильемъ”. Все это было высказано въ приподнятомъ, вызывающемъ тонѣ. Протопоповъ сталъ дѣлать рѣзкіе выпады противъ правительства, „проливающаго невинную кровь возставшихъ за свободу гражданъ, объявляющаго цѣлые округа на военномъ положеніи, для того, чтобы безъ суда разстрѣливать мирное населеніе”... Тутъ я его остановилъ, указавъ на неумѣстность извращенія фактовъ и выставленія въ односторонне-претенціозномъ видѣ того самаго правительства, которое нынѣ все дѣлаетъ для привлеченія къ законодательной работѣ народныхъ представителей.

Начали выступать ораторы обѣихъ партій. Рѣчи стали принимать острый и страстный политическій характеръ. Особенно запечатлѣлось въ моей памяти выступленіе одного выборщика отъ Николаевскаго уѣзда г. Родзевича, служившаго въ Удѣльномъ Вѣдомствѣ, съ которымъ на этомъ собраніи я впервые познакомился. Родзевичъ былъ несомнѣнно „Божьей милостью” одаренный ораторъ, съ прекрасной дикціей, удивительно ясно и логично умѣвшій излагать свои мысли. Онъ говорилъ безъ паѳоса, просто, красиво, но каждое слово какъ бы вколачивалъ въ головы зачарованныхъ имъ слушателей.

Выступая на нашемъ предвыборномъ собраніи, онъ сразу объявилъ, что является убѣжденнымъ сторонникомъ Партіи Порядка и противникомъ конституціонно-демократовъ, въ особенности, послѣ только что выслушаннаго имъ „самовосхваленія” одного изъ ихъ лидеровъ г. Протопопова, рѣчь котораго Родзевичъ раскритиковалъ со всей силой своего выдающагося ораторскаго таланта. То былъ немилосердный по логичности разборъ протопоповскихъ митинговыхъ выкриковъ, отъ которыхъ живого мѣста не осталось.

Впечатлѣніе получилось въ залѣ огромное. Кадеты вновь заволновались... Надо было имъ дѣйствовать болѣе рѣшительно, иначе крестьянство уйдетъ изъ ихъ .рукъ. Неждано-негаданно тотъ же Родзевичъ имъ помогъ; онъ всталъ на защиту поносимаго Протопоповымъ правительства. Родзевичъ заявилъ, что, по его мнѣнію, власть обязана оберегать мирное населеніе отъ преступныхъ и вредныхъ элементовъ, вродѣ „убійцы Машки Спиридоновой” и ей подобныхъ.

При этихъ словахъ поднялась такая буря, стали раздаваться такіе неистовые вопли со стороны кадетскихъ сторонниковъ, что мой предсѣдательскій звонокъ оказался безсиленъ. Сигналъ былъ данъ, чтобы сорвать неблагопріятно складывавшееся для нихъ собраніе. Кадетскіе лидеры вскакивали со своихъ мѣстъ, кричали на всю залу „Намъ здѣсь не мѣсто! Позорно слушать подобныя рѣчи! Крестьяне, идите за нами — вашими дѣйствительными защитниками”... и пр. Въ залѣ начался такой безпорядокъ, что я вынужденъ былъ закрыть засѣданіе, объявивъ продолженіе его на слѣдующій день, въ канунъ открытія Губернскаго Избирательнаго Собранія.

Карта наша оказалась бита... Не мытьемъ, такъ катаньемъ кадеты добились своего, скомкавъ удачно начатое нами предвыборное объединеніе.

За послѣднія сутки кадетская агентура приняла самыя беззастѣнчивыя мѣры, чтобы отвлечь крестьянство отъ объявленнаго мною продолженія предвыборнаго собранія.

Наканунѣ выборовъ кто-то изъ кадетскихъ лидеровъ устроилъ предвыборное собраніе въ одномъ изъ второразрядныхъ трактирныхъ заведеній, куда — кого калачемъ, а кого и силкомъ — кадетскіе „молодцы” заманивали растерянныхъ мужичковъ-выборщиковъ. Были, невдалекѣ отъ Дома Дворянства, разставлены спеціальные люди, распространявшіе слухъ, что я запретилъ пускать въ него въ этотъ день крестьянскихъ представителей, которымъ предлагали идти на кадетское собраніе въ упомянутый трактиръ, гдѣ все было заготовлено для „приличнаго” угощенія.

Однимъ словомъ, за эти сутки кадеты по-своему сумѣли такъ обработать крестьянскую сотню выборщиковъ, что въ день выборовъ всѣ они, за исключеніемъ небольшой группы, отдали свои шары за кадетскій списокъ, и нашъ землевладѣльческій блокъ, численностью въ 75 человѣкъ, несмотря на присоединеніе къ нему десятка еще другихъ лицъ, оказался въ меньшинствѣ. Въ среднемъ, кадетско-крестьянскій списокъ прошелъ противъ нашего большинствомъ лишь 10 шаровъ. Въ него вошли три интеллигента и десять человѣкъ, принадлежавшихъ къ крестьянскому сословію¹. Въ число первыхъ попали Протопоповъ и докторъ Крыловъ, оба впослѣдствіи участвовавшіе въ подписаніи выборгскаго воззванія.

Разумѣется, побѣдители торжествовали и во всѣ колокола звонили по поводу пораженія нашей партіи. Въ отвѣтъ была помѣщена въ „Голосѣ Самары” превосходная статья, подъ заголовкомъ „Побѣдителей не судятъ” — на которую не смогла реагировать даже кадетско-подпольное „Волжское Слово”...

79

23-го марта, послѣ безсонной ночи, проведеной мною у постели моей жены, къ утру разрѣшившейся дочкой Пашенькой, мнѣ пришлось предсѣдательствовать на экстренномъ земскомъ собраніи, созванномъ для избранія члена Государственнаго Совѣта. Гласные раскололись на два численно-равныхъ лагеря: — половина стояла за „кадета Николая Александровича Шишкова, другая часть — тоже за Шишкова, но Тихона Андреевича — члена нашей партіи. Въ результатѣ, первый прошелъ всего лишь однимъ голосомъ, по поводу котораго Тихонъ Андреевичъ въ тотъ же день покаялся мнѣ въ своемъ неуместномъ благородствѣ: этотъ одинъ шаръ, рѣшившій участь выборовъ, былъ имъ положенъ направо своему противнику.

Тотчасъ же вслѣдъ за земскимъ, пришлось провести экстренное дворянское собраніе, на которомъ въ выборщики на столичный избирательный съѣздъ попали двое наиболѣе уважаемыхъ нашихъ дворянъ: бывшій Губернскій Предводитель Дворянства А. А. Чемодуровъ и бывшій уѣздный Бугурусланскій Предводитель Дворянства А. Н. Карамзинъ.

Въ началѣ собранія дворяне высказали единодушное желаніе послать меня на Петербургскій съѣздъ, хотя я еще не достигъ требуемаго по закону возраста — 40 лѣтъ. Собраніе срочной телеграммой попросило у Министра Внутреннихъ Дѣлъ разрѣшенія допустить избраніе меня въ выборщики. Изъ Петербурга, разумѣется, послѣдовалъ отказъ, послѣ чего и были выбраны оба вышепоименованные лица. Конечно, я былъ глубоко тронутъ оказаннымъ мнѣ вниманіемъ.

Я рѣшилъ отправиться съ выборщиками въ Петербургъ, чтобы провести Чемодурова въ составъ тѣхъ восемнадцати, которые подлежали избранію отъ всероссійскаго съѣзда дворянскихъ выборщиковъ въ члены Государственнаго Совѣта. Помимо этого, у меня зародилось желаніе въ спѣшномъ порядкѣ подѣлиться моими впечатлѣніями о только что проведенныхъ выборахъ съ новымъ Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ П. А. Столыпинымъ, къ которому я питалъ заочныя симпатіи, благодаря доходившимъ до меня слухамъ о его губернаторской дѣятельности ъъ Саратовѣ. Небезъинтересно мнѣ было также повидать Ивана Логгиновича Горемыкина, только что смѣнившаго гр. С. Ю. Витте на посту Предсѣдателя Совѣта Министровъ.

Собраніе, состоявшее изъ сотни выборщиковъ — дворянскихъ представителей со всей Россіи, происходило въ парадной рамкѣ столичнаго Дворянскаго Собранія. Это была картина импозантная. Пользуясь дружескими отношеніями съ княземъ П. Н. Трубецкимъ, продолжавшимъ играть видную роль въ дворянской средѣ, я настойчиво совѣтовалъ внести въ списокъ 18-ти кандидатовъ въ Государственный Совѣтъ А. А. Чемодурова, мотивируя тѣмъ, что отъ дворянства восточныхъ приволжскихъ губерній другого въ спискѣ никого не значилось. Въ результатѣ выборы прошли для Чемодурова благопріятно, и наше самарское самолюбіе было полностью удовлетворено.

Въ томъ же корпусѣ Зимняго Дворца, гдѣ обиталъ раньше Витте, принялъ меня старикъ почтеннаго вида, съ характерными сѣдыми бакенами, Иванъ Логгиновичъ Горемыкинъ, весь какъ бы сотканный изъ медлительныхъ думъ и движеній. Онъ не любилъ говорить, но слушалъ со вниманіемъ, не спуская съ меня большихъ свѣтло-голубыхъ, ясныхъ глазъ. Что бы ни говорили мнѣ про него, особенно впослѣдствіи, но я къ Горемыкину относился съ глубокимъ уваженіемъ еще съ первыхъ шаговъ своей помѣстной службы, благодаря составленному имъ классическому руководству по крестьянскому законоположенію. Горемыкинъ являлся носителемъ опредѣленной твердой государственной идеи; это былъ настоящій мужъ совѣта, умудренный долгимъ опытомъ и знаніемъ государственной жизни и управленія. Съ нимъ можно было не соглашаться, но не уважать его было грѣшно.

Мы коснулись общей характеристики положенія вещей въ нашей провинціи и состоявшихся выборовъ... Въ концѣ концовъ рѣчь свелась къ тому же простому секрету управленія — необходимости твердой, сильной власти снизу доверху... Прощаясь со мной и проводивъ меня до двери, старикъ, въ то время еще бодрый, несмотря на его замѣтную сутулость, сказалъ, обводя рукой свой кабинетъ: „Плохо будетъ, если Вы услышите, что меня отсюда выживаютъ!”...

Новый Министръ Внутреннихъ Дѣлъ, П. А. Столыпинъ, жилъ на казенной дачѣ на островахъ. Петръ Аркадьевичъ сразу же произвелъ на меня самое обаятельное впечатлѣніе. Вся его внѣшность была незаурядная: видный ростъ, привѣтливое обхожденіе, открытое лицо, каріе, дышавшіе правдой и энергіей глаза, — все это вмѣстѣ взятое, выдавало искренность и благородство его натуры.

Встрѣтилъ меня Столыпинъ не только привѣтливо, но тепло и дружески, наговоривъ мнѣ немало лестнаго про мою дѣятельность въ Самарѣ, о которой онъ слышалъ въ бытность саратовскимъ губернаторомъ. Мы заговорили о выборахъ, о нашей партійной дѣятельности, о невозможности проводить желательныхъ кандидатовъ при существовавшемъ выборномъ производствѣ. Основной его дефектъ — излишняя централизація всей губернской выборной схемы. Сотни выборщиковъ съѣзжались изъ своихъ отдаленныхъ угловъ въ губернскій центръ. Совершенно не зная другъ друга, они въ какіе-нибудь дня два должны избрать изъ своей среды достойныхъ депутатовъ. Само собой разумѣется, что крестьянскіе выборщики шли за тѣми, кто умѣлъ беззастѣнчиво подыгрываться подъ ихъ шкурныя вожделѣнія...

Я воспользовался случаемъ, чтобы развернуть передъ умнымъ и симпатичнымъ Министромъ мой идеалъ земскаго народнаго представительства. Вскорѣ, однако, мы оба признали, что объ этомъ теперь нечего и говорить. Приходилось лишь думать, какъ лучше справиться съ полученнымъ отъ Витте наслѣдіемъ.

Вышелъ я отъ Петра Аркадьевича очарованный не только его обаятельной личностью, но вдумчивымъ вниманіемъ высшаго администратора къ нашимъ мѣстнымъ нуждамъ. Между прочимъ, Столыпинъ предложилъ значительно усилить въ нашей губерніи отряды стражниковъ.

Въ бытность мою въ Петербургѣ я узналъ, что назначеніе Петра Аркадьевича Министромъ состоялось по иниціативѣ и настоянію Ивана Логгиновича Горемыкина.

80

Наступила весна. 27-го апрѣля 1906 года произошло торжественное открытіе Государственной Думы, а за ней преобразованнаго Государственнаго Совѣта. Я провелъ всю весну и лѣто безвыѣздно у себя на Волгѣ, большею частью въ Головкикскомъ имѣніи.

Хотя настроеніе сельскаго населенія еще не совсѣмъ успокоилось, тѣмъ не менѣе, въ Головкинѣ мы могли жить безъ особой опаски. Само собой разумѣется, мною были приняты всѣ мѣры для усиленія охраны. Вся служившая у меня на конюшняхъ многочисленная молодежь была снабжена винтовками. Онѣ хранились подъ вѣдѣніемъ преданнаго мнѣ кучера Гаврилы, который руководилъ учебными занятіями съ конюхами по стрѣльбѣ и окарауливанію. Благодаря этимъ мѣрамъ, у меня былъ собственный охранный отрядъ изъ десяти человѣкъ, поочередно безпрерывно дежурившихъ въ нашей усадьбѣ.

Помимо этого, губернская администрація распорядилась, черезъ посредство ставропольскаго исправника, держать вблизи моей усадьбы усиленный отрядъ стражниковъ, набиравшихся изъ лучшихъ запасныхъ кавалерійскихъ частей. Распоряженіе это послѣдовало послѣ того, какъ раннимъ лѣтомъ 1906 года въ Самарѣ былъ убитъ террористами Губернаторъ И. Л. Блокъ. Я былъ у себя въ Головкинѣ и въ одинъ и тотъ же день я получилъ телеграфное сообщеніе объ убійствѣ Начальника Губерніи и другую депешу, безъ подписи, въ которой значилось: „завтракали у Губернатора, пообѣдаемъ у васъ”. Я сталъ собираться въ Самару на похороны Блока, но на другой же день появились у меня: сначала нашъ исправникъ, милѣйшій Агатицкій, а за нимъ — мой самарскій довѣренный, преданнѣйшій А. Д. Мещеряковъ, съ письмомъ отъ секретаря дворянства В. А. Сергина. Всѣ они въ одинъ голосъ умоляли меня отложить мое намѣреніе ѣхать въ Самару, которая за послѣднее время превратилась въ гнѣздо революціонеровъ-террористовъ. Этому содѣйствовала близость расположеннаго на противоположномъ симбирскомъ берегу, села Рождественна, гдѣ въ то время была штабъ-квартира преступныхъ организацій.

Исправникъ предъявилъ мнѣ жандармскія данныя, изъ которыхъ явствовало, что совмѣстно съ покушеніемъ на Блока, готовилось и покушеніе на меня. Полученная мною телеграмма о „завтракѣ у Губернатора и обѣдѣ у меня”, очевидно, исходила изъ той же организаціи. Что же касается Мещерякова и Сергина, то оба они дѣйствовали лишь на основаніи тѣхъ упорныхъ слуховъ о готовившемся на меня покушеніи, которые циркулировали по городу. Пришлось подчиниться голосу благоразумія, и собою зря не рисковать. Поѣздку на похороны Блока я отмѣнилъ.

Благодаря всѣмъ этимъ событіямъ, я оказался въ собственномъ своемъ имѣніи буквально со всѣхъ сторонъ окруженнымъ безчисленнымъ количествомъ стражниковъ. Куда ни сунешься — по хозяйству, въ лѣсъ, въ поле или луга, на охотѣ — всюду, бывало, наткнешься на молодцеватаго, въ форму одѣтаго верхача-стражника. Внезапно выскочитъ изъ своей кустарниковой засады и, съ рукой у козырька, меня привѣтствуетъ: „Здравія желаю, Ваше Превосходительство!” Приходилось съ этимъ мириться, но пріятнаго было мало: привычнаго деревенскаго покоя я въ то время лишился... Лишь одна моя яхточка „Сирена” по-прежнему меня выручала и доставляла истинное наслажденіе и идеальный отдыхъ. Катаемся, бывало, на быстроходномъ нашемъ пароходикѣ съ семейными или съ добрыми друзьями по волжскому простору, гдѣ ни бомбиста, ни стражника не встрѣтишь, и на время вновь свободно вздохнешь и возстановишь свои издерганные нервы.

Величайшимъ духовнымъ и физическимъ благомъ оказалась для меня поѣздка лѣтомъ того же 1906 года въ Саровъ, куда я надумалъ отправиться по двумъ причинамъ. Прежде всего мы съ женой, передъ появленіемъ нашего первенца-сына Александра, усердно молились преподобному о. Серафиму Саровскому о ниспосланіи намъ этой благодати. Наше горячее желаніе исполнилось, и естественно зародилась у насъ мысль совершить паломничество въ Саровскую обитель и отслужить тамъ благодарственный молебенъ у мѣста вѣчнаго упокоенія преподобнаго старца. Помимо этого, ранней весной въ Самарѣ, какъ разъ въ великопостный періодъ обычнаго моего говѣнія, предвыборная политическая борьба приняла столь ожесточенный характеръ, разбушевавшійся партійный водоворотъ такъ разыгрался, что въ него втянуты были не только свѣтскіе люди, но почти все самарское духовенство, включая даже древнихъ протоіерейныхъ соборныхъ старцевъ, изъ которыхъ одинъ, съ виду елейный, о. Лаврскій, оказался завзятымъ „идейнымъ кадетомъ”.

Откровенно говоря, у меня, въ то время виднаго партійнаго руководителя, сердце не лежало идти къ кому-либо изъ нихъ на исповѣдь .Самарскаго духовенства я еще не успѣлъ близко узнать и опасался возможныхъ по тому времени случайностей при исполненіи таинства .покаянія, которыя могли бы нарушить благоговѣйно-религіозное настроеніе вѣрующаго человѣка. Позже возникло у меня непреодолимое желаніе попасть именно въ тихую Саровскую обитель, гдѣ — мнѣ казалось — я могъ найти наилучшую обстановку для желаннаго отдыха и духовнаго передъ Господомъ Богомъ самоочищенія...

Лѣтомъ того же 1906 года, въ одну изъ многочисленныхъ поѣздокъ между Головкинымъ и Самарой, куда мнѣ все же приходилось наѣзжать, я плылъ вверхъ по Волгѣ. Передъ высадкой на симбирской пристани, надумалъ я продолжить, не сходя съ парохода, свое путешествіе до Нижняго, оттуда дальше, до тихаго Сарова. Жену я изъ Симбирска увѣдомилъ телеграммой.

На превосходномъ „Самолетскомъ” пароходѣ, со всѣмъ его уютомъ и комфортомъ, я наслаждался почти двухсуточнымъ путешествіемъ вдоль живописнѣйшихъ береговъ красавицы Волги, съ обычными — гдѣ краткими, гдѣ болѣе продолжительными остановками.

Послѣ Казани пароходъ останавливался лишь у праваго, нагорнаго, берега, сначала около живописно расположеннаго на склонѣ засаженной садами горы Свіяжска, основаннаго при устьѣ рѣки; именемъ ея названъ и самъ городъ; затѣмъ приставали мы къ г. Васильсурску, славившемуся своими янтарными сурскими стерлядями. Дальше подходилъ нашъ пароходъ къ г. Козьмодемьянску, съ его знаменитыми орѣховыми палками-дубинками, обычно закупавшимися безъ всякой нужды проѣзжавшими пароходными туристами, и, наконецъ, проплывя мимо красиво расположеннаго на луговой сторонѣ стариннаго Макарьевскаго монастыря, мы причалили, среди безчисленнаго количества баржей, буксировъ и легкихъ пароходовъ, къ конечной своей пристани у Нижняго Новгорода.

Ранѣе мнѣ никогда не приходилось осматривать Нижній, — все спѣшилъ. Въ этотъ же разъ въ моемъ распоряженіи было нѣсколько свободныхъ часовъ, и я ихъ использовалъ на осмотръ интереснаго во многихъ отношеніяхъ города.

Въ общемъ, Нижній Новгородъ произвелъ на меня чрезвычайно сильное впечатлѣніе своей исключительной красотой, своей стариной, полуразрушенными кремлевскими стѣнами, съ ихъ сторожевыми башнями и памятникомъ. Все напоминало русское прошлое, государственное строительство, тотъ подъемъ и всесословное объединеніе, отъ котораго пошло знаменитое нижегородское ополченіе, спасшее страну отъ лихолѣтья XVII вѣка. Все это особенно ясно мною тогда сознавалось и чутко переживалось, въ связи съ происходившими на Святой Руси сложными политическими событіями, очевидцемъ и участникомъ которыхъ мнѣ самому довелось быть въ описываемое время.

Изъ Нижняго до г. Арзамаса я проѣхалъ по желѣзной дорогѣ, проложенной въ большей своей части вдоль рѣки Оки и живописнѣйшей, довольно плотно заселенной, плодородной ея долины, на которой посѣвы чередовались съ превосходными лугами и раздольными пастбищами. Дорога для меня прошла незамѣтно, такъ какъ я, не отрываясь, жадно всматривался въ новыя коренныя русскія мѣста, со всѣмъ ихъ сельскимъ привольемъ, природной красотой и историческими воспоминаніями.

Пришлось въ Арзамасѣ заночевать, чтобы на другое утро выѣхать по направленію къ Сарову. Нашлась приличная гостиница Колесова, гдѣ подали сытный, превосходный ужинъ, состоявшій изъ сочной яичницы и молодыхъ тетеревовъ, зажаренныхъ въ сметанѣ.

Со мною согласился путешествовать встрѣтившійся на пароходѣ двоюродный братъ моей жены — Иванъ Петровичъ Ушковъ. Раннимъ утромъ, въ рессорной колымагѣ четверикомъ, выѣхали мы изъ Арзамаса и направились по невѣроятно колеистой и тряской дорогѣ въ длинный путь, сначала на Дивѣево, и дальше — въ Саровскую пустынь.

Переѣхавъ съ шумомъ и трескомъ по городскому бревенчатому мосту, мы спустились въ ровную лощину, представлявшую изъ себя сплошное колыхавшееся море спѣющей ржи, съ каждымъ мгновеніемъ все ярче освѣщаемое огненно-золотистыми лучами восходившаго солнца. Было чудное, ясное утро. Предстоялъ жаркій день. Привычныя лошади бодро встряхивались, стараясь не попадать на ходу въ глубочайшія колеи. Спутникъ мой сразу же задремалъ; я же, ненасытный и жадный до новыхъ мѣстъ, почти всю дорогу глазъ не смыкалъ и ко всему присматривался съ огромнымъ интересомъ.

Проѣхавъ 5 - 6 верстъ, я случайно замѣтилъ боковую тѣнь, падавшую отъ нашего экипажа, и къ своему удивленію вдругъ увидалъ, что какой-то субъектъ проворно копошился на задкѣ тарантаса, гдѣ былъ привязанъ нашъ багажъ. Крикнувъ ямщику остановиться, я быстро и какъ разъ во-время выскочилъ: пропусти я еще нѣсколько минутъ, намъ, вѣроятно, пришлось бы разстаться навсегда съ нашими вещами. Дорожному бандиту не удалось докончить свое предпріятіе: онъ только что успѣлъ обрѣзать багажныя веревки, какъ ему пришлось быстро юркнуть въ гущу придорожной высокой ржи. По словамъ ямщика, подобные случаи нерѣдко бывали въ этихъ мѣстахъ. Воришкѣ легко было юркнуть въ ржаное поле, разстилавшееся на добрый десятокъ верстъ.

Мы проѣхали около шести селъ и деревень. Судя по крытымъ крѣпкимъ тесомъ избамъ, съ узорчатыми „полотенчиками”, сходившимися на верхнемъ конькѣ передняго ихъ фасада, по изобилію виднѣвшихся на гумнахъ хлѣбныхъ запасовъ, это были хозяйственно-зажиточныя селенія.

Наконецъ, среди обширныхъ полей, на фонѣ вдалекѣ виднѣвшагося лѣса, показался Дивѣевъ монастырь, съ бѣлокаменнымъ величественнымъ соборомъ и огромной колокольней. Онъ былъ окруженъ высокой бѣлой оградой. Вблизи высилась высокая вѣтряная мельница.

Все въ Дивѣевѣ носило печать удивительной чистоты, начиная съ гостиницы, гдѣ мы остановились, и кончая самыми отдаленными уголками монастырскаго обиталища. О внутреннемъ благолѣпіи всѣхъ церквей и самого собора и говорить нечего — все блестѣло и сіяло, благодаря неусыпнымъ заботамъ многочисленныхъ монашекъ, славившихся своимъ благочестіемъ и трудолюбіемъ.

Исключительный интересъ представляла собою художественная иконописная мастерская. Я восторгался ихъ работой. Расположенный приблизительно въ десяти верстахъ отъ Сарова, Дивѣевскій монастырь благоговѣйно хранилъ память преподобнаго Серафима. Домикъ, въ которомъ святой отецъ спасался много лѣтъ въ глуши Саровскаго лѣса; камень, на которомъ онъ 1000 дней и ночей молился; его одежда, вериги, шапочка и, наконецъ, сама чудотворная икона „Умиленія Божьей Матери”, которую преподобный всю жизнь имѣлъ предъ собой, — все это свято хранилось въ Дивѣевѣ, служа предметомъ поклоненія многочисленныхъ паломниковъ. Чтилась въ обители и „тропочка” — узенькая дорожка вдоль канавки, по которой монахини должны были по уставу, въ память преподобнаго Серафима, ежедневно медленно проходить, читая Богородичныя молитвы.

Обойдя всѣ упомянутыя святыни, и пробывъ на вечерней и утренней церковной службѣ, поразившей насъ своимъ чиннымъ и тихимъ благолѣпіемъ, мы отправились далѣе въ Саровъ, пересѣкая часто попадавшіеся овраги съ перелѣсками, проѣзжая мимо бывшихъ барскихъ усадебъ, частью запущенныхъ и забитыхъ, частью превращенныхъ въ школы или земскія больницы.

За полчаса до въѣзда нашего въ Саровскій дремучій боръ, пространствомъ чуть ли не въ 25.000 десятинъ, мы переѣхали нижегородскую границу и очутились въ предѣлахъ Темниковскаго уѣзда Тамбовской губерніи. Верстъ около пяти ѣхали подъ вѣковыми соснами, вдыхая ихъ живительный ароматъ. Дорога была плохая, нашъ допотопный, т. н. рессорный, экипажъ неистово скрипѣлъ и дребезжалъ, немилосердно насъ подбрасывая по проросшимъ черезъ дорогу корневищамъ. Мы нетерпѣливо досаждали нашему ямщику разспросами „Скоро ли наконецъ Саровъ?” — и получали одинъ и тотъ же меланхолическій отвѣтъ: — „Вотъ до прогалины доѣдемъ, тогда и монастырь окажетъ”... Вотъ выѣхали мы на давно жданную прогалину, гдѣ перекрещивались двѣ лѣсныя дороги. Ямщикъ вытянулъ руку съ надѣтымъ на нее кнутомъ и брякнулъ: „Вонъ Саровъ-отъ!”

При этихъ словахъ мы оба живо приподнялись и въ одинъ голосъ ахнули... Сквозь узкій, высокій, темно-зеленый корридоръ увидали мы незабываемую чудесную картину. Въ дремучемъ лѣсу, въ грандіозной лѣсной рамѣ, передъ нашими глазами вырисовалась волшебная панорама цѣлой группы златоглавыхъ церквей и колоколенъ... Не успѣли мы вдоволь налюбоваться этимъ сказочнымъ — на подобіе Китежъ-града — видѣніемъ, какъ ямщикъ нашъ лѣниво стеганулъ своихъ притомившихся лошадей. Снова все задернулось сплошной хвойной завѣсой...

Спустя еще немного, мы выѣхали изъ темнаго лѣса на свѣтлый просторъ веселой долины рѣчки Саровки, на возвышенномъ берегу которой высился во всей своей красѣ, во всемъ своемъ величіи, широко раскинувшійся, многолюдный и многохозяйственный, старинный монастырь.

У главныхъ его входныхъ воротъ, имѣвшихъ видъ широкой колокольни съ башенными часами наверху, расположенъ былъ рядъ многоэтажныхъ гостиницъ. Къ одной изъ нихъ насъ подвезли, и мы были встрѣчены гостиничнымъ чернобородымъ, услужливымъ монахомъ и молодымъ служкой. Намъ былъ отведенъ большой, низкій номеръ, подъ сводами, съ росписнымъ потолкомъ и голубыми, звѣздочками выкрашенными стѣнами. Вскорѣ на столѣ появился кипящій самоваръ и монастырская ѣда. Насъ предупредили, что ежели она намъ не по вкусу, то въ Саровѣ имѣется для пріѣзжающихъ особый ресторанъ съ разнообразнымъ меню. Само собой, мы предпочли простой монастырскій столъ, состоявшій изъ отличныхъ щей, разныхъ похлебокъ, кашъ, жаренаго картофеля, бѣлыхъ грибовъ и пр., что же касается ржаного хлѣба, то я нигдѣ такого вкуснаго не ѣдалъ.

Пройдя главныя ворота, мы очутились въ самомъ центрѣ монастырской обители, застроенной по окраинамъ безпрерывнымъ рядомъ монашескихъ келій, а въ серединѣ — цѣлой группой церквей. Соборъ возвышался въ глубинѣ двороваго пространства и представлялъ собою старинное, красивое, величественное зданіе, въ стилѣ итальянскаго ренессанса, съ богатымъ внутреннимъ убранствомъ и превосходнымъ, тонкой рѣзьбы, вызолоченнымъ иконостасомъ. Въ правой половинѣ собора, въ серебряномъ гробу, подъ массивнымъ изъ того же металла сдѣланнымъ навѣсомъ, поддерживавшимся четырьмя витыми, колонками, покоились мощи преподобнаго Серафима, всего лишь годъ тому назадъ открытыя въ присутствіи Государя и другихъ Августѣйшихъ Особъ. Надъ священнымъ прахомъ Саровскаго чудотворца день и ночь теплились сотни лампадъ. Впослѣдствіи мы присоединили и нашу семейную лампаду, работы Оловянишникова. Слѣва отъ собора стояла, среди другихъ построекъ, небольшая церковка въ честь св. Зосимы и Савватія, явившихся преподобному Серафиму во время его діаконскаго служенія, извѣстная своимъ деревяннымъ рѣзнымъ иконостасомъ, художественно исполненнымъ самимъ Саровскимъ Святителемъ.

Во дворѣ и въ соборѣ мы встрѣтили массу богомольцевъ — мужчинъ, женщинъ, дѣтей, здоровыхъ и больныхъ, горожанъ и деревенскихъ. Намъ хотѣлось прежде всего приложиться къ основной святынѣ Саровской обители — къ мощамъ преподобнаго Серафима и около нихъ помолиться за себя и за всѣхъ своихъ семейныхъ. Пришлось еще многое претерпѣть, прежде чѣмъ удалось этого достигнуть. Въ то же время мы оказались очевидцами слѣдующей сцены: одновременно съ нами пріѣхалъ изъ Петербурга небезызвѣстный редакторъ-издатель „Колокола” В. М. Скворцовъ, состоявшій чиновникомъ особыхъ порученій при Св. Синодѣ. Онъ былъ торжественно принятъ монастырской адмнистраціей въ особыхъ, т. н. „губернаторскихъ”, апартаментахъ (въ которыхъ въ послѣдующіе годы и меня заставляли останавливаться). Окруженный кольцомъ полицейскихъ, Скворцовъ вошелъ въ соборъ, и тутъ, на нашихъ глазахъ, началось то безобразіе, которое меня до глубины души возмутило. Двое полицейскихъ своими здоровенными ручищами, не безъ содѣйствія шашекъ, стали расчищать „Его Превосходительству” путь среди лицъ, благоговѣйно стоявшихъ и молившихся передъ мощами преподобнаго старца. Подъ соборными сводами, вблизи столь чтимой народной святыни, раздалась солдатская ругань и стоны побитыхъ. Зато цѣль д. с. с. Скворцова была достигнута — его быстро довели до раки, гдѣ онъ торжественно приложился, окруженный безотлучно сопровождавшими его полицейскими стражниками, которые предварительно за шиворотъ оттаскивали отъ столичнаго генерала паломниковъ, издалека пришедшихъ къ святому мѣсту. Эта недостойная сцена меня въ сильной степени возмутила. Не мало усилій пришлось мнѣ надъ собою употребить, чтобы не дать проявиться вспыхнувшему во мнѣ озлобленію противъ синодскаго чиновника, допустившаго столь грубое неуваженіе къ благоговѣйному настроенію собравшагося у чтимой святыни вѣрующаго люда.

Въ Саровѣ было болѣе людно, шумно, житейски сложнѣе, чемъ въ тихомъ, скромномъ Дивѣевѣ. Недаромъ говорилось, что тѣло Святителя покоится въ Саровѣ, но душа его незримо пребываетъ въ Дивѣевѣ.

Въ первый мой пріѣздъ, какъ и во всѣ слѣдующія мои ежегодныя посѣщенія Саровской обители, я прошелъ пѣшкомъ вдоль рѣчки Саровки по лѣсной дорожкѣ, сначала до „ближней”, а затѣмъ и до „дальней” пустынки, гдѣ въ полномъ одиночествѣ годами проживалъ преподобный Серафимъ, гдѣ онъ, среди дремучаго бора, спасался въ непрестанномъ молитвенномъ общеніи съ Всевышнимъ...

Около первой пустынки билъ источникъ, которымъ пользовался въ свое время святой старецъ, и который считался цѣлебнымъ. Паломники искали въ немъ врачеванія отъ разныхъ своихъ болѣзней. Мнѣ передавали о многихъ случаяхъ чудесныхъ исцѣленій. За послѣднее время около источника были выстроены обширныя зданія со спеціальными душами. Бросалась въ глаза неумѣстная вывѣска на ихъ фасадѣ: „дворянскія бани”.

Церковныя службы въ Саровѣ были длительныя. Совершались онѣ по строгой уставности монастырскаго чина.

Обойдя за день лѣсныя пустынки и искупавшись въ цѣлебномъ источникѣ, я шелъ ко всенощной, заканчивавшейся около 8 часовъ вечера, ложился, а къ двумъ часамъ утра вновь приходилъ въ темный, лишь мѣстами освѣщенный восковыми свѣчами и лампадками, соборъ. Во время ночной службы народу бывало немного. Вдоль стѣнъ недвижимо стояли мрачныя, черныя фигуры монаховъ, съ четками въ рукахъ и съ прикрытыми клобуками головами. На этихъ ночныхъ службахъ, продолжавшихся до разсвѣта, я изъ года въ годъ отдавался сосредоточенному молитвенному настроенію, которое помогало моей совѣсти подводить итогъ всему, что я дѣлалъ за истекшій годъ и способствовало моему духовному очищенію и обновленію. Тотчасъ послѣ ночной заутрени начиналась ранняя обѣдня, во время которой я исповѣдывался, обычно у о. іеромонаха Руфима, и затѣмъ пріобщался Св. Таинъ. Въ 9 часовъ утра я возвращался домой и принимался за сборы въ обратную дорогу въ Самару, тѣмъ же путемъ — на Арзамасъ и Нижній.

Съ 1906 года и до войны 1914 года я каждое лѣто посѣщалъ Дивѣево и Саровъ, употребляя на всю поѣздку не свыше десяти дней, являвшихся для меня настоящимъ отдыхомъ, необходимымъ для подкрѣпленія моихъ жизненныхъ силъ.

81

Вернувшись въ серединѣ лѣта 1906 года из Сарова, я засталъ въ Самарѣ общественные круги и всю губернскую администрацію въ крайне тревожномъ настроеніи. Первая Дума Высочайшимъ Указомъ 8 іюля была распущена. На другой день состоялся въ Выборгѣ пресловутый съѣздъ всѣхъ оппозиціонныхъ думскихъ элементовъ, и было выпущено извѣстное воззваніе къ населенію Россійской Имперіи, призывавшее не платить налоговъ и не давать въ армію рекрутовъ. Горемыкинъ былъ смѣщенъ. Невольно вспомнились мнѣ по этому поводу его опасливыя предостереженія. Замѣнилъ его П. А. Столыпинъ. Носились всюду недобрые слухи.

Въ самой Самарѣ чувствовалась среди всѣхъ обывателей крайняя тревога. Послѣ убійства Блока губерніей временно управлялъ Вице-Губернаторъ Иванъ Францевичъ Кошко, бывшій непремѣннымъ членомъ Новгородскаго Губернскаго Присутствія. Онъ оказался человѣкомъ податливымъ, бездарнымъ и ко всему этому, еще взбалмошнымъ.

Налаженный Блокомъ порядокъ и безпощадный по отношенію къ его нарушителямъ режимъ сталъ быстро разваливаться. Мѣры борьбы съ усиливавшимися террористическими организаціями Кошко принималъ слишкомъ слабыя и осторожныя, несмотря на имѣвшіяся въ его распоряженіи очевидныя данныя, на основаніи которыхъ слѣдовало бы самымъ рѣшительнымъ образомъ пресѣчь зловредную работу тайныхъ политическихъ группировокъ, гнѣздившихся, главнымъ образомъ, въ селѣ Рождественнѣ. Недаромъ управляющій имѣніемъ М. К. Ушкова, П. С. Степановъ, самъ принадлежавшій къ крайней лѣвой самарской либеральной партіи и поддерживавшій средствами своего хозяина газету „Волжское Слово”, обивалъ губернаторскіе пороги, настойчиво прося защиты и охраны отъ возможныхъ террористическихъ эксцессовъ со стороны рождественскихъ „товарищей”. По выраженію самого нехрабраго г. Кошко, Самара находилась „на вулканѣ”. Многіе степенные самарцы стали разъѣзжаться, большей частью направляясь въ Оренбургъ. Мои друзья и единомышленники горячо совѣтывали мнѣ семью мою на предстоящую зиму въ Самару не перевозить.

Подошелъ августъ и, 12-го числа этого мѣсяца, разнеслась страшная вѣсть о произведеномъ покушеніи на жизнь Столыпина, жившаго въ то время на своей лѣтней министерской дачѣ на Аптекарскомъ островѣ. Чудомъ спасся самъ Петръ Аркадьевичъ, но пострадали его семейные. Среди посѣтителей и служащихъ было много жертвъ, въ томъ числѣ и мой близкій другъ А. А. Воронинъ. Событіе это побудило меня отправить семью временно, до возможнаго общаго политическаго успокоенія, заграницу. По совѣту знакомыхъ, мы рѣшили устроиться на зиму въ Аркашонѣ. Мама, проживавшая все лѣто съ нами въ Головкинѣ, надумала на зиму вновь переѣхать въ Казань, къ Ольгѣ Наумовой.

Къ этому же времени надо отнести и другое мое рѣшеніе — продать, черезъ посредство Крестьянскаго Банка, Бугульминское имѣніе „Софьевку”. Рѣшеніе это подсказывалось создавшимся положеніемъ вещей, въ связи съ аграрными безпорядками, общимъ настроеніемъ деревенскихъ массъ, неустойчивостью всей государственной политики, дальностью самого имѣнія и дѣйствительной нуждой въ землѣ всѣхъ окрестныхъ крестьянъ, сидѣвшихъ на дарственномъ или т. н. „нищенскомъ” надѣлѣ.

Въ половинѣ сентября того же 1906 года я повезъ заграницу всю свою семью, состоявшую въ то время изъ жены, четырехъ дочерей и сына.

Добравшись до Аркашона, я нашелъ отличную помѣстительную дачу, пробылъ недѣли двѣ и вынужденъ былъ покинуть семью и вернуться обратно въ Россію къ своимъ отвѣтственнымъ дѣламъ. До сихъ поръ вспоминается мнѣ необычайная тяжесть нашей разлуки съ Анютой, которая всѣмъ своимъ помысломъ и сердцемъ ясно сознавала ожидавшую меня въ Самарѣ тяжелую и несомнѣнно опасную обстановку.

Этой стороны моей службы мы съ женой въ нашихъ разговорахъ никогда не касались, несмотря на то, что Анюта, въ свою очередь, получала отъ тѣхъ же террористическихъ организацій письма самаго возмутительнаго содержанія.

Анюта удивительно стойко и мужественно переживала тревожные годы направленныхъ противъ меня террористическихъ угрозъ. Прощаясь, мы не знали, увидимся ли снова. Я спѣшилъ обратно въ Самару, чтобъ не подавать повода моимъ явнымъ и тайнымъ политическимъ врагамъ торжествовать свою побѣду надъ якобы скрывшимся, подъ вліяніемъ террора, главнымъ противникомъ.

Проѣзжая въ вагонѣ изъ Самары до Аркашона и обратно, пересѣкая такимъ образомъ всю Европу съ крайняго востока до конечнаго западнаго ея пункта, я всматривался въ земледѣльческія картины мелькавшихъ мимо моихъ оконъ странъ: Франціи, Бельгіи, Германіи и своей родной Россіи.

Впечатлѣніе вынесъ я тогда отъ всего видѣннаго, долженъ сознаться, для моего національнаго самолюбія мало утѣшительное. Слишкомъ ярко и рѣзко бросалась въ глаза разница между культурной, благоустроенной и сытой земледѣльческой Европой и нашей, хотя и святой, но неряшливой и сравнительно нищей, общинной Русью, съ ея неизмѣннымъ „авось да небось”, мужицкой косностью и климатическими невзгодами...

Въ Петербургѣ я пробылъ лишь отъ поѣзда до поѣзда, перемѣнивъ вагонъ „Нордъ-экспресса” на удобное комфортабельное купэ въ превосходномъ спальномъ вагонѣ сибирскаго поѣзда, приходившаго на вторыя сутки въ Самару. Весь путь съ одного края Европы до другого я продѣлывалъ въ четверо сутокъ.

Въ Петербургѣ я успѣлъ кое-кого повидать и учесть настроеніе, сводившееся главнымъ образомъ, къ усиліямъ правительства подготовить въ странѣ почву для возможно благопріятныхъ выборовъ во Вторую Государственную Думу. Особой разборчивости въ средствахъ для этого придерживаться въ виду не имѣлось... Очевидно, взгляды Крыжановскихъ одерживали верхъ.

Въ Самарѣ я засталъ новаго губернатора — камергера Владиміра Васильевича Якунина, только что къ намъ назначеннаго изъ Херсонской губерніи. Наконецъ, нашелся человѣкъ, обитавшій обычно въ шумной и веселой Одессѣ, который, проживъ и проигравъ все свое и женино состояніе, очутился лицомъ къ лицу передъ роковой жизненной дилеммой: „быть или не быть!” По совѣту своихъ друзей онъ разрѣшилъ этотъ вопросъ путемъ принятія губернаторской должности въ одной изъ опаснѣйшихъ губерній того времени — Самарской.

Владиміръ Васильевичъ имѣлъ довольно представительную внѣшность, особенно когда онъ облекался въ придворную или губернаторскую форму, но въ дѣловомъ отношеніи онъ былъ правителемъ совершенно несвѣдущимъ, всецѣло пользовавшимся при исполненіи своихъ обязанностей совѣтами и подсказами своихъ ближайшихъ сотрудниковъ. Полицмейстеръ Критскій, съ первыхъ же дней, сумѣлъ войти въ особое довѣріе къ новому начальнику. Онъ далъ Якунину понять, что, показываясь вмѣстѣ съ нимъ, Критскимъ, онъ избѣгнетъ всякихъ случайностей террористическаго характера. Въ началѣ самарской службы, Якунина можно было видѣть на улицѣ или на оффиціальныхъ публичныхъ собраніяхъ лишь въ сопровожденіи хитраго и ловкаго полицмейстера, сумѣвшаго стяжать популярность не только въ Клифтоновскихъ кружкахъ, но и глубже — въ средѣ самихъ активныхъ террористовъ.

Во всякомъ случаѣ, не ему и не губернатору Якунину Самара обязана была своимъ политическимъ оздоровленіемъ и разгромомъ рождественскаго террористическаго центра, а исключительно энергіи и неустрашимой дѣятельности самарской жандармеріи. Во главѣ ея стоялъ доблестный полковникъ Бобровъ. Онъ сильно не ладилъ съ губернаторомъ изъ-за его безтактной болтливости и опредѣленно ненавидѣлъ полицмейстера, подозрѣвая его во всемъ томъ, о чемъ было мною выше о немъ упомянуто.

Бобровъ былъ назначенъ Столыпинымъ, и, благодаря своимъ отлично подобраннымъ сотрудникамъ, въ короткій срокъ сумѣлъ разобраться въ революціонномъ самарскомъ подпольѣ. Результатъ сказался быстро. За годъ онъ уничтожилъ всѣ террористическія организаціи. Такъ что Якунинъ могъ не безъ гордости доносить въ своихъ всеподданнѣйшихъ докладахъ о своей блестящей губернаторской дѣятельности, искоренившей революціонную смуту и терроръ.

А на долю дѣйствительнаго защитника Самары судьба выпала иная. Въ концѣ 1907 года, на Дворянской улицѣ, въ Боброва былъ сдѣланъ изъ-за угла выстрѣлъ. Доблестный жандармскій полковникъ былъ убитъ на мѣстѣ. Но съ его смертью энергично начатая имъ работа по очищенію Самарскаго края отъ преступнаго революціоннаго элемента не прекратилась. Бобровъ оставилъ послѣ себя хорошо организованныхъ и умѣло подобранныхъ сотрудниковъ, которые и продолжали въ „Бобровскомъ” духѣ свою энергичную дѣятельность. Они дали возможность лояльнымъ элементамъ снова вернуться къ обычнымъ дѣламъ и спокойно жить въ родныхъ мѣстахъ.

Вернусь къ характеристикѣ Якунина, съ которымъ мнѣ пришлось болѣе двухъ лѣтъ имѣть непосредственныя служебныя отношенія. Можетъ быть Владиміръ Васильевичъ и обладалъ когда-то нѣкоторой благовоспитанностью, но за послѣднее время своей разгульной жизни онъ ее, несомнѣнно, утерялъ. Попавъ ненарокомъ въ губернаторы, онъ старался казаться начальникомъ-джентельменомъ. Это ему плохо удавалось: то, пригласивъ къ себѣ на обѣдъ, самъ отъ него уѣдетъ на охоту, то при оффиціальномъ пріемѣ почтенныхъ общественныхъ дѣятелей, начнетъ съ ними чрезмѣрно балагурить, или „по-извозщичьи” на нихъ кричать, то въ пріятной компаніи, за бутылкой добраго вина, онъ изъ самарскаго Губернатора превратится въ бурнаго и въ нѣкоторыхъ смыслахъ, страстнаго одессита. Владиміръ Васильевичъ вообще отличался крайней несдержанностью. По натурѣ своей онъ былъ игрокъ. Это проглядывало въ немъ во всемъ его обиходѣ, даже служебномъ. Этимъ я объяснялъ себѣ и его личное ко мнѣ отношеніе. Якунинъ никакъ не могъ примириться съ моей популярностью въ общественныхъ кругахъ г. Самары и губерніи, и втайнѣ старался „бить мою карту”.

Но неудачно, что его немало раздражало. Внѣшнѣ онъ былъ со мною всегда любезенъ, даже претендовалъ на нѣкоторую дружескую интимность, особенно, когда его акціи, какъ губернатора, въ Петербургѣ стояли довольно низко. Но я, съ самаго же начала нашей совмѣстной службы, относился къ нему съ большой осторожностью и не безъ предубѣжденія. Въ его ближайшемъ окруженіи было много лицъ, относительно которыхъ у меня не безъ основанія составилось опредѣленно отрицательное мнѣніе. Они, каждый по своему, использовали слабыя стороны губернатора въ своихъ собственныхъ интересахъ и во вредъ общему дѣлу.

Якунинъ былъ женатъ на богатой одесситкѣ, милой и простодушной Варварѣ Ѳедоровнѣ, которую онъ, какъ и самого себя, своими азартными играми въ Монте-Карло и въ одесскихъ клубахъ, разорилъ, но превратилъ ее совершенно неожиданно въ губернаторшу. Взаимоотношенія супруговъ Якуниныхъ были невѣроятныя, но намъ всѣмъ пришлось къ нимъ привыкать, даже къ ихъ непринужденному между собою переругиванію въ присутствіи приглашенныхъ ими гостей. Въ концѣ концовъ милѣйшая Варвара Ѳедоровна не выдержала и изъ Самары сбѣжала къ себѣ на югъ, въ Одессу, а распущенность Якунина, къ концу второго года его самарскаго губернаторства, стала принимать такія формы, что, не безъ моего нѣкотораго содѣйствія, состоялся переводъ его отъ насъ въ Екатеринославскую губернію, гдѣ онъ продолжалъ вести себя самымъ невѣроятнымъ образомъ.

1

На Самарскую губернію, согласно узаконенному расписанію, полагалось избраніе тринадцати членовъ Государственной Думы.