Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга II Anthology

156

Въ бытность мою министромъ, я побывалъ у Государя не болѣе двадцати разъ, изъ которыхъ въ семнадцати случаяхъ являлся къ Его Величеству со своими служебными докладами. Государь большей частью меня принималъ въ Царскосельскомъ Дворцѣ, но пять разъ я выѣзжалъ всеподданѣйше докладывать въ Могилевскую Ставку.

Я не буду останавливаться на описаніи подробностей моихъ Царскосельскихъ докладовъ, каждаго въ отдѣльности. Объ общемъ ихъ характерѣ я скажу нѣсколько ниже. Доклады обычно протекали въ болѣе или менѣе одинаковыхъ условіяхъ, — все тѣ же понедѣльники и утренніе часы, та же пріемная, въ которой приходилось нерѣдко подолгу бесѣдовать съ лицами изъ ближайшаго царскаго окруженія; тотъ же Государевъ кабинетъ съ его глаголеобразнымъ письменнымъ столомъ. Единственно, что иногда нарушало порядокъ Царскосельскихъ докладовъ — это — всегда радостное, какъ для Государя, такъ и для его министра, — появленіе въ отцовскомъ кабинетѣ Наслѣдника Цесаревича.

Не такъ обстояло дѣло съ Могилевскими докладами. Начать съ того, что самая форма одежды для пріѣзжавшихъ въ Ставку министровъ была иная, чѣмъ для обычныхъ Царскосельскихъ пріемовъ. Вицмундирный фракъ замѣнялся для Могилева походной формой, представлявшей собою для министровъ нѣкоторое подобіе одежды участниковъ дѣйствующей арміи. Военнаго покроя „френчъ” цвѣта „хакки”, шашка, высокіе сапоги со шпорами — все это придавало министрамъ въ нѣкоторомъ смыслѣ боевой видъ Только плечевые жгуты, вмѣсто погонъ, да гражданская кокарда на форменной фуражкѣ выдавали, что мы штатскіе тыловые чины. Могилевскіе доклады происходили всегда въ разные, особо назначенные Государемъ дни и часы. Всѣ пріѣзжавшіе въ Ставку министры обычно приглашались къ Высочайшимъ трапезамъ, къ завтраку или обѣду, за которымъ приходилось встрѣчаться съ рядомъ новыхъ лицъ, не считая постоянныхъ ихъ участниковъ свитскихъ, или проживавшихъ въ Могилевѣ представителей военныхъ миссій союзныхъ державъ. Помимо этого, лично для меня, какъ Министра Земледѣлія, состоявшаго одновременно Предсѣдателемъ Особаго Продовольственнаго Совѣщанія, каждая поѣздка въ Верховную Ставку, сопровождалась дѣловыми свиданіями съ многочисленными гражданскими и военными властями, осмотромъ мѣстныхъ вѣдомственныхъ учрежденій, иногда даже заѣздами въ штабные центры дѣйствующихъ фронтовъ.

Первую свою поѣздку въ Могилевъ я предпринялъ въ началѣ января 1916 года, не столько въ силу накопившихся для всеподданѣйшаго доклада дѣлъ, сколько вслѣдствіе необходимости скорѣйшимъ образомъ разрѣшить на мѣстѣ рядъ сложнѣйшихъ продовольственныхъ вопросовъ, возникшихъ частью въ центрѣ сахарнаго производства — Кіевѣ, частью въ районѣ юго-западнаго фронта.

Считаю небезинтереснымъ остановиться болѣе подробно на описаніи моихъ докладовъ въ Ставкѣ. Тѣмъ болѣе, что въ нѣкоторыхъ случаяхъ мои Могилевскія аудіенціи у Государя носили исключительный характеръ.

Выѣхавъ 3-го января въ сопровожденіи С. Н. Ленина и Н. А. Гаврилова изъ Петрограда, я на другой день использовалъ свой проѣздъ черезъ Москву для свиданія съ съѣхавшимися со всѣхъ концовъ Россіи представителями Губернскихъ земствъ, которые были моими уполномоченными по продовольственнымъ операціямъ. Этотъ съѣздъ, созванный для обсужденія цѣлаго ряда основныхъ вопросовъ, касавшихся пріобрѣтенія и распредѣленія продуктовъ питанія первой необходимости, засѣдалъ въ зданіи Московской Губернской Земской Управы, куда я въ сопровожденіи ея Предсѣдателя А. Е. Грузинова, проѣхалъ прямо съ вокзала. Подъ моимъ предсѣдательствомъ состоялось совѣщаніе по наиболѣе животрепещущимъ продовольственнымъ вопросамъ. Съ многими изъ присутствовавшихъ я былъ раньше знакомъ по прошлымъ всероссійскимъ съѣздамъ. Говорить съ ними мнѣ было легко. Я самъ принадлежалъ къ этой родной мнѣ земской средѣ. Закрывая наше совѣщаніе, я обратился къ участникамъ Съѣзда съ горячимъ призывомъ протянуть мнѣ руку помощи для преодолѣнія огромнаго государственнаго дѣла, требовавшаго всеобщаго энергичнаго сотрудничества. Мои слова нашли единодушный откликъ среди участниковъ съѣзда и они обѣщали оказать мнѣ полное содѣйствіе для выполненія намѣченныхъ мною продовольственныхъ заданій...

Вспоминая прошлое, могу засвидѣтельствовать, что эти земскіе дѣятели, большинство изъ которыхъ состояло предсѣдателями Губернскихъ Управъ, крѣпко сдержали данное ими слово: — продовольственное ихъ сотрудничество нельзя иначе назвать, какъ работой самоотверженной, преисполненной любовью къ родинѣ и сознаніемъ важности принятой ими на себя отвѣтственности.

Не могу не привести одинъ фактъ, въ достаточной степени характеризующій жертвенно-идейное отношеніе земскихъ людей того времени къ общей нашей работѣ. Въ возмѣщеніе расходовъ, вызываемыхъ исполненіемъ продовольственныхъ обязанностей, я предложилъ земскимъ уполномоченнымъ по продовольствію суточное вознагражденіе въ размѣрѣ десяти рублей, на что отъ всѣхъ нихъ получилъ рѣшительный отказъ.

Черезъ годъ съ небольшимъ картина рѣзко измѣнилась. При Временномъ Правительствѣ въ составъ продовольственныхъ уполномоченныхъ влились иныя силы, и въ ихъ настроеніи свершился крутой переломъ. Въ концѣ марта 1917 года Товарищъ Министра Продовольствія, мой землякъ — самарецъ В. Н. Башкировъ привелъ мнѣ въ примѣръ такую параллель: въ бытность мою Министромъ, на работу продовольственныхъ организацій въ Самарскомъ районѣ никакихъ правительственныхъ денежныхъ ассигновокъ не отпускалось. При Временномъ же Правительствѣ на одинъ означенный районъ на оплату продовольственныхъ учрежденій предположено было выдавать до 11 милліоновъ рублей. Въ результатѣ, накладные расходы по заготовкѣ продовольственныхъ продуктовъ за годъ со времени моего ухода изъ Министровъ выросли на 100 и болѣе процентовъ.

Вечеромъ, 4 янв., я выѣхалъ изъ Москвы черезъ Орелъ и Курскъ, гдѣ принималъ продовольственные доклады отъ Предсѣдателей Губернскихъ Земскихъ Управъ: умнаго С. Н. Маслова и обстоятельнаго К. А. Раппа. На слѣдующій день, къ четырем часамъ дня, я прибылъ въ Кіевъ, гдѣ былъ встрѣченъ многочисленной группой мѣстныхъ чиновъ, во главѣ съ Кіевскимъ губернаторомъ гр. А. Н. Игнатьевымъ и предсѣдателемъ Кіевской Губернской Земской Управы М. А. Суковкинымъ. Въ парадныхъ комнатахъ Кіевскаго вокзала, гдѣ состоялся общій пріемъ, находились губернаторы Таврическій и Бессарабскій, чины Министерства Земледѣлія, нѣсколько депутацій и рядъ уполномоченныхъ по продовольствію Кіевской, Волынской, Подольской и другихъ смежныхъ губерній. Города Кіева мнѣ не пришлось увидать. Прямо съ вокзала въ закрытомъ автомобилѣ меня увезли на обѣдъ къ мѣстному Губернатору, послѣ котораго я долженъ былъ спѣшить на два засѣданія, сначала — областного съѣзда сахарозаводчиковъ, а затѣмъ — продовольственнаго совѣщанія, закончившагося лишь къ 11-ти часамъ вечера. Въ томъ же автомобилѣ меня доставили на вокзалъ, гдѣ я принялъ еще нѣсколькихъ лицъ, а въ 12 часовъ ночи я выѣхалъ изъ Кіева по направленію къ г. Бердичеву, гдѣ находилось центральное Управленіе Штаба Юго-Западнаго фронта.

На послѣднихъ двухъ засѣданіяхъ въ Кіевѣ настроеніе было нервное и напряженное, вслѣдствіе, съ одной стороны, чрезмѣрныхъ своекорыстныхъ требованій сахарозаводчиковъ, а съ другой, крайне натянутыхъ отношеній, создавшихся у продовольственныхъ работниковъ Кіевскаго района съ представителями главнаго командованія Юго-Западнаго фронта.

Первое, что пришлось выслушать отъ явившагося ко мнѣ въ вагонъ предсѣдателя Кіевской Губернской Земской Управы Суковкина, былъ его отказъ отъ обязанностей продовольственнаго уполномоченнаго. Онъ считалъ невозможнымъ имѣть дѣло съ грубымъ и чрезмѣрно придирчивымъ Начальникомъ Штаба Юго-Западнаго фронта, ген. Мавринымъ. Его заявленіе отражало общее мнѣніе и настроеніе всѣхъ мѣстныхъ моихъ сотрудниковъ по закупкѣ продовольственныхъ продуктовъ. Пришлось немало усилій употребить, чтобъ их умиротворить. Подѣйствовало, главнымъ образомъ, мое обѣщаніе упорядочить сложившіяся ненормальныя отношенія путемъ моихъ переговоровъ какъ съ Главнокомандующимъ Юго-Западной арміей, генераломъ Н. I. Ивановымъ, такъ и съ самимъ генераломъ Мавринымъ.

Что касается съѣзда сахарозаводчиковъ, то, откровенно говоря, онъ произвелъ на меня довольно расхолаживающее впечатлѣніе. Надо сказать, что на этотъ съѣздъ собрались почти всѣ наиболѣе извѣстные и крупные сахарозаводчики: графы Бобринскіе, гр. Мусинъ-Пушкинъ, Бродскій, Харитоненко и др. Представляя мнѣ участниковъ съѣзда, М. А. Суковкинъ обратилъ мое вниманіе на скромно себя державшаго молодого человѣка, съ бритымъ и довольно выразительнымъ лицомъ американскаго типа, изъ выдающихся дѣятелей послѣдняго времени. Это былъ М. И. Терещенко, впослѣдствіи вступившій въ составъ революціоннаго Временнаго Правительства въ качествѣ его перваго Министра Финансовъ.

Стремясь въ продовольственной политикѣ установить плановое единство управленія, я, естественно, имѣлъ въ виду подобное же единство и въ области снабженія арміи и населенія сахаромъ, регулируя изъ центра его заготовку, оплату и распредѣленіе. Въ этихъ цѣляхъ рѣшено было въ Кіевѣ, являвшемся средоточіемъ всего россійскаго сахарнаго производства, организовать особое учрежденіе, которое служило бы мѣстнымъ филіаломъ центральнаго общеимперскаго продовольственнаго органа по сахарному снабженію. Этотъ планъ Министерство Земледѣлія выработало въ полномъ согласіи съ Особымъ Продовольственнымъ Совѣщаніемъ. Но онъ пришелся многимъ крупнымъ вліятельнымъ сахарозаводчикамъ далеко не по вкусу, такъ какъ ставилъ для ихъ все разыгрывавшихся аппетитовъ твердыя преграды. Вотъ почему на Кіевскомъ съѣздѣ г.г. сахарозаводчики стали сначала несмѣло, а затѣмъ и болѣе рьяно выступать съ критикой принятыхъ мною мѣръ, которыя они объявляли стѣснительными для производства и сбыта сахара, а также убыточными для его производителей. Одинъ изъ участниковъ съѣзда, крупный сахарозаводчикъ Бродскій, позволилъ себѣ сдѣлать намекъ на то, что всѣ означенныя мѣропріятія принимались исключительно лишь въ цѣляхъ предоставленія правительству удобствъ по надзору за сахарнымъ производствомъ и его учету. Въ своей отвѣтной рѣчи я высказалъ по этому поводу рѣзкій протестъ, сославшись на рядъ данныхъ, съ достаточной убѣдительностью показывавшихъ, что намѣченныя мною мѣры проводились въ жизнь въ интересахъ всего населенія. Въ концѣ концовъ, съѣздъ присоединился къ нашему проекту общеимперской централизаціи всего дѣла сахарнаго снабженія и образованія въ Кіевѣ особаго въ этихъ цѣляхъ распорядительнаго бюро.

Вопросы, обсуждавшіеся на обоихъ кіевскихъ съѣздахъ, такъ живо затрагивали ихъ участниковъ, что часть ихъ просилі позволенія выѣхать со мною изъ Кіева съ тѣмъ, чтобъ въ вагонѣ еще выяснить нѣкоторыя детали нашихъ злободневныхъ продовольственныхъ дѣлъ. Наши вагонныя собесѣдованія затянулись до двухъ съ половиной часовъ утра.

6-го января, въ 10 утра, мы подъѣхали къ Бердичеву. Надо сказать, что изъ самого Петрограда въ моемъ поѣздѣ, но въ отдѣльномъ своемъ служебномъ вагонѣ, ѣхалъ Министръ Путей Сообщенія А. Ѳ. Треповъ, у котораго по пути велись свои вѣдомственные разговоры съ подначальными ему лицами. Ему по дѣламъ транспорта надо было повидать представителей Главнаго Командованія Юго-Западнаго фронта. На Бердичевскомъ вокзалѣ насъ встрѣтилъ генералъ-адъютантъ Н. I. Ивановъ, генералъ Мавринъ, членъ Государственнаго Совѣта С. Н. Гербель, состоявшій въ то время моимъ Главноуполномоченнымъ въ юго-западномъ районѣ, Волынскій и Подольскій губернаторы и рядъ вѣдомственныхъ чиновъ.

Первый, кто вошелъ ко мнѣ въ вагонъ — былъ Гербель, съ которымъ меня связывала давняя и прочная дружба. Изъ его словъ я понялъ, какая невѣроятно тяжелая обстановка создалась въ отношеніяхъ представителей центральнаго Продовольственнаго Вѣдомства съ штабнымъ командованіемъ, допускавшимъ въ сношеніяхъ съ нашей агентурой ничѣмъ неоправдываемую рѣзкость, придирчивость и нервировавшую раздражительность. Особенной грубостью и дѣловой нетерпимостью отличался Начальникъ Штаба генералъ Мавринъ.

Вскорѣ, вслѣдъ за Гербелемъ, вошли ко мнѣ въ вагонъ Главнокомандующій Юго-Западной арміей генералъ адъютантъ Николай Іудовичъ Ивановъ, въ сопровожденіи генерала Маврина. Выше средняго роста, плотный, съ широкимъ, чисто русскимъ лицомъ, обрамленнымъ большой, темно-русой, съ сильной просѣдью, густой бородой, Ивановъ, одѣтый въ походную генеральскую форму, съ двумя Георгіями на груди, оказался собесѣдникомъ мало разговорчивымъ, явно чѣмъ-то разстроеннымъ. Онъ обо всемъ отзывался крайне пессимистически. Оба — Ивановъ и Мавринъ — были явно переутомлены, неохотно отвѣчая на мои вопросы о ходѣ боевыхъ дѣйствій. Когда я спросилъ о возможности наступленія нашей арміи, Ивановъ мрачно промолчалъ, а генералъ Мавринъ только рукой махнулъ.

Въ тотъ же день, 6-го января, въ небольшой комнатѣ Главнокомандующаго состоялось многолюдное совѣщаніе по вопросамъ, связаннымъ съ продовольствіемъ и съ желѣзнодорожнымъ транспортомъ. Участвовало на этомъ совѣщаніи нѣсколько генераловъ съ Н. I. Ивановымъ во главѣ, два Министра (Треповъ и я), С. Н. Гербель, С. Н. Ленинъ, главный полевой интендантъ генералъ Д. С. Шуваевъ и рядъ офицеровъ военнаго штаба.

Съ первыхъ же словъ опредѣлилось коренное расхожденіе во взглядахъ на постановку продовольственно-транспортнаго дѣла между представителями Главнаго Командованія Юго-Западнымъ фронтомъ и всѣми нами, руководителями министерской работы въ центрѣ. Генералъ Ивановъ, поддерживаемый рѣзкими выступленіями генерала Маврина, съ необычайнымъ упорствомъ отстаивалъ свою точку зрѣнія, сводившуюся къ необходимости въ дѣлѣ продовольственнаго снабженія признать за всей примыкавшей къ Юго-Западному фронту областью Россіи полную районную автономію. Иначе говоря, генералъ Ивановъ имѣлъ въ виду совершенно отрѣзать отъ остальной Россіи и другихъ фронтовъ всю плодороднѣйшую юго-западную окраину, съ ея богатыми запасами и предстоявшимъ урожаемъ. Все изобиліе продуктовъ этой области онъ предлагалъ направлять на нужды его фронта.

Всѣ наши доводы о явной несправедливости и нецѣлесообразности подобнаго требованія оказались безуспѣшны. Рядъ ясныхъ цифровыхъ выкладокъ, говорившихъ объ избыткѣ въ указанной области продовольственныхъ запасовъ, что въ ней, сверхъ того, что нужно для питанія юго-западной арміи есть излишки, которыми надо воспользоваться для продовольствованія остальныхъ фронтовыхъ и тыловыхъ мѣстностей Россіи, не переубѣдили генерала Иванова и его единомышленниковъ.

Затянувшіяся пренія, которыя велись въ крайне нервномъ и приподнятомъ тонѣ, заставили въ концѣ концовъ меня самымъ категорическимъ образомъ заявить, что я, какъ отвѣтственный руководитель всего общеимперскаго продовольственнаго снабженія, обязанъ заботиться не только объ одномъ Юго-Западномъ фронтѣ, но обо всей дѣйствующей арміи. Я ни въ коемъ случаѣ не могу согласиться съ точкой зрѣнія представителей Главнаго Командованія Юго-Западной арміи и безповоротно остаюсь при убѣжденіи, что необходимо сохранить общее руководство всѣмъ дѣломъ продовольственнаго снабженія за центральнымъ вѣдомствомъ, которому должно подчиняться и Главное Командованіе Юго-Западнаго фронта. Имѣя въ этомъ отношеніи поддержку Министра Путей сообщенія Трепова, генерала Шуваева и Главноуполномоченнаго по продовольствію Гербеля, я предупредилъ генерала Иванова, что своей политики мѣнять я не намѣренъ, о чемъ, а также о встрѣченномъ въ Бердичеве на этотъ счетъ разномысліи — сочту долгомъ довести до свѣдѣнія Штаба Верховнаго Главнокомандующаго.

Мое заявленіе положило конецъ нашимъ спорамъ. Совѣщаніе было закрыто. Оно оставило среди насъ тяжелое впечатлѣніе, но дѣлу принесло несомнѣнную и существенную пользу: Ставка подтвердила представителямъ Главнаго Командованія Юго-Западнымъ фронтомъ необходимость согласовывать ихъ продовольственную дѣятельность съ распоряженіями, исходившими изъ столичнаго руководящаго Центра. Благодаря этому, взаимоотношенія Петроградскаго вѣдомства и всей его мѣстной продовольственной агентуры съ военными чинами Юго-Западнаго фронта пришли въ нормальный порядокъ.

Отъѣздъ изъ Бердичева состоялся вечеромъ того же 6-го января, а на другой день, въ два съ половиной часа пополудни, мы были въ Могилевѣ. Я принялъ тамъ Губернатора Пильца и чиновъ моего вѣдомства и поспѣшилъ, передъ назначеннымъ мнѣ на 4 часа дня всеподданѣйшимъ докладомъ, повидать Начальника штаба Верховнаго Главнокомандующаго, генерала Михаила Васильевича Алексѣева, съ которымъ мнѣ необходимо было предварительно переговорить о цѣломъ рядѣ продовольственныхъ дѣлъ.

Съ вокзала я поѣхалъ на автомобилѣ по длинной невзрачной улицѣ, съ сѣренькими домишками, до просторной площади, окруженной бѣлыми каменными солидными зданіями. Слѣва возвышался многоглавый соборъ. Противъ него, на краю спуска къ Днѣпру, стояли почти рядомъ два бѣлыхъ дома: первый — поменьше, а за нимъ — болѣе видный и помѣстительный, одной стороной примыкавшій къ обширному саду.

Въ первомъ домѣ помѣщался штабъ Верховнаго Главнокомандующаго и его начальникъ генералъ Алексѣевъ. Въ большомъ домѣ, ранѣе служившемъ квартирой губернатора, проживалъ со своей свитой Государь. Около параднаго крыльца стоялъ военный караулъ и дежурили конвойцы.

Генералъ Алексѣевъ принялъ меня въ сравнительно небольшой, узкой комнатѣ, почти цѣликомъ занятой большимъ длиннымъ столомъ, на которомъ была разложена подробная карта всѣхъ фронтовъ и боевыхъ позицій. Какъ потомъ я узналъ, въ этой комнатѣ, ежедневно, по утрамъ, происходили занятія Верховнаго Главнокомандующаго съ его Начальникомъ Штаба, который по картѣ объяснялъ Его Величеству весь ходъ происходившихъ боевыхъ дѣйствій. Меня встрѣтилъ средняго роста, худощавый, скромный на видъ генералъ, въ походной формѣ, съ Георгіемъ на шеѣ. Усадивъ меня около письменнаго стола, Михаилъ Васильевичъ принялся меня разспрашивать про общее положеніе продовольственнаго дѣла и предупредилъ, что отъ этой области зависитъ многое для успѣшнаго веденія войны. Я видѣлъ передъ собой человѣка съ некрасивымъ, но умнымъ лицомъ. Изъ-за очковъ смотрѣли на меня сѣрые проницательные глаза. Алексѣевъ выглядѣлъ усталымъ, но не нервнымъ. Онъ спокойно и обстоятельно обсуждалъ возникавшіе вопросы

Объ общемъ положеніи военныхъ дѣйствій Михаилъ Васильевичъ избѣгалъ говорить. Онъ произвелъ на меня впечатлѣніе человѣка вдумчиваго, знающаго и толковаго. Первоначально привѣтливостью онъ не отличался, но впослѣдствіи, когда у насъ установился прочный дѣловой контактъ, Михаилъ Васильевичъ сталъ относиться ко мнѣ съ явнымъ радушіемъ и искренней благожелательностью.

Окончивъ переговоры, я отъ генерала Алексѣева прямо направился въ сосѣдній, бывшій губернаторскій, домъ, называвшійся нынѣ „дворцомъ”. Пройдя сквозь строй военнаго караула, раздѣлся въ небольшой нижней передней, поднялся по скромно убранной лѣстницѣ во второй этажъ и вошелъ въ залу, служившую пріемной для лицъ, ожидавшихъ царской аудіенціи

Это была сравнительно небольшая комната съ бѣлыми стѣнами, паркетнымъ поломъ, нѣсколькими выходившими на площадь окнами. Обставлена она была чрезвычайно прост Десятка два стульевъ вдоль стѣнъ и рояль, слѣва отъ входа — вотъ и все, что въ ней находилось. Въ залѣ имѣлись три двери: одна выходила на парадную лѣстницу, другая соединялась со столовой, а третья вела вь кабинетъ Государя.

Ждать пришлось мнѣ недолго. Его Величество встрѣтилъ меня съ присущей ему ласковой привѣтливостью, усадилъ противъ себя за свой небольшой письменный столъ и предложилъ приступить къ докладу. Поблагодаривъ за полученныя мною къ Новому Году Высочайшія награды, я перешелъ къ подробному изложенію всего хода налаженнаго мною продовольственнаго снабженія и дальнѣйшихъ мѣръ, которыя были намѣчены, согласно выработанному мною, совмѣстно съ Особымъ Совѣщаніемъ, плану дѣйствій. Въ видѣ иллюстрацій, мною были представлены на благовоззрѣніе Государя составленныя моими сотрудниками интересныя картограммы, гдѣ было отчетливо указано имѣвшееся въ странѣ количество всякаго рода продовольственныхъ запасовъ. Не преминулъ я также указать на ту пользу, которую приноситъ „Советъ пяти министровъ”, какъ столичный центръ, объединяющій представителей всѣхъ вѣдомствъ, такъ или иначе обслуживавшихъ продовольственное снабженіе. На мой взглядъ такое же объединеніе повсемѣстно въ провинціи явилось бы въ высокой степени желательной мѣрой, къ осуществленію которой я имѣлъ въ виду немедленно приступить. Его Величество все мною доложенное полностью одобрилъ, поблагодарилъ меня за мою работу и обѣщалъ оказывать во всѣхъ моихъ начинаніяхъ твердую поддержку и защиту отъ возможныхъ, какъ Государь выразился, — „постороннихъ помѣхъ и вмѣшательствъ”.

Покончивъ съ продовольственными дѣлами, я перешелъ къ изложенію своего ходатайства о разрѣшеніи использовать въ случаяхъ, когда представится тому возможность, свободныя тыловыя войсковыя части для сельскохозяйственныхъ работъ въ періодъ ихъ наибольшей рабочей спѣшки, хотя бы для уборки предстоявшаго урожая. Его Величество далъ мнѣ на это свое принципіальное согласіе, послѣ чего сталъ мнѣ задавать вопросы, интересуясь знать мое мнѣніе относительно общаго экономическаго положенія нашего отечества, въ связи съ предстоявшей въ Парижѣ конференціей по финансово-экономическимъ вопросамъ. Государь неоднократно высказывалъ опасеніе относительно возраставшей задолженности Россіи, доходившей въ описываемое время до 330 милліардовъ золотыхъ рублей, включая займы на войну 1914 года. Въ этомъ отношеніи я счелъ возможнымъ всемѣрно успокаивать Государя. Я утверждалъ, что подобная цифра задолженности, сама по себѣ, несомнѣнно, значительная, не представляется страшной при неисчерпаемыхъ природных богатствахъ Россіи. Но при непремѣнномъ условіи однако, чтобъ использованіе этих богатствъ въ цѣляхъ финансово-экономическаго возрожденія Россіи шло по заранѣе разработанному и всесторонне обдуманному плану. Подобный имперскій планъ долженъ быть намѣченъ на много лѣтъ впередъ, какъ для внутренняго государственнаго устроенія, такъ и для установленія внѣшней Россійской политики. Тутъ Его Величество прервалъ меня замѣчаніемъ, немало меня удивившимъ: „лишь бы на Алексѣеву жизнь хватило”...

Передъ уходомъ изъ кабинета, я вспомнилъ данное мною въ Кіевѣ обѣщаніе спеціально прибывшей ко мнѣ съ юга депутации, представить Государю отъ имени винодѣловъ и виноградарей ходатайство о разрѣшеніи населенію употреблять виноградныя вина умѣренной крѣпости. Мотивомъ подобнаго своего обращенія къ Его Величеству просители выставляли то обстоятельство, что послѣ изданнаго при объявленіи войны 1914 года Высочайшаго указа о запрещеніи продажи спиртныхъ напитковъ винодѣліе, а съ нимъ вмѣстѣ и виноградарство, были поставлены въ условія, грозившія полной гибелью этой цѣннѣйшей, съ такимъ трудомъ насаждавшейся, культуры. Въ означенномъ ходатайствѣ былъ приведенъ рядъ авторитетныхъ медицинскихъ справокъ, доказывавшихъ несомнѣнную пользу умѣреннаго употребленія винограднаго вина. Доложивъ объ этомъ ходатайствѣ, я счелъ долгомъ заявить Государю, что со своей стороны я всецѣло къ нему присоединяюсь, въ силу чего просилъ его удовлетворить. Его Величество выразилъ на это свое согласіе, отмѣтивъ, что запретительный указъ имѣлъ въ виду лишь употребленіе водки и другихъ крѣпкихъ напитковъ. Это разрѣшеніе вскорѣ послѣдовало и было, конечно, восторженно встрѣчено на югѣ Россіи, гдѣ населеніе было заинтересовано сохраненіемъ виноградной культуры.

Приглашенный на обѣдъ къ Высочайшему столу, я поспѣшилъ использовать оставшееся мнѣ до семи съ половиной часовъ вечера время, чтобы посѣтить проживавшаго въ нижнемъ этажѣ резиденціи Государя Министра Двора графа Владиміра Борисовича Фредерикса и еще разъ повидать генерала Алексѣева.

Графъ Владиміръ Борисовичъ занималъ, какъ и всѣ свитскіе, чрезвычайно скромное помѣщеніе. Все въ его комнатѣ имѣло видъ чего-то временнаго, неуютнаго, и самъ Министръ одѣтъ былъ въ необычную для него походную, цвѣта хакки, генеральскую форму. Несмотря на свой почти восьмидесятилѣтній возрастъ, графъ Фредериксъ держался прямо, молодцевато несъ свою красивую, съ большими пушистыми усами, сѣдую голову. Бесѣдуя съ нимъ, глядя въ его голубые, ясные, привѣтливые глаза, я чувствовалъ около себя морально чистаго, душевнаго человѣка, честнаго и преданнаго слугу своего Державнаго хозяина.

Съ первыхъ же его привѣтственныхъ словъ и разспросовъ графъ Владиміръ Борисовичъ завоевалъ мою искреннюю симпатію, меня потянуло именно къ нему, а не кому другому откровенно высказаться по одному наболѣвшему вопросу, занимавшему въ то время умы и сердца многихъ государственныхъ дѣятелей.

Графъ Фредериксъ, искренне любившій своего монарха и принимавшій близко къ сердцу всѣ невзгоды военнаго лихолѣтья, сталъ мнѣ высказывать свои опасенія по поводу начинавшихъ возникать въ тылу настроеній, по его мнѣнію чреватыхъ возможностью грядущихъ, еще худшихъ, осложненій. Почтенный старикъ закончилъ свои невеселыя думы вопросомъ: „Что вы по этому поводу скажете?” Свой отвѣтъ я построилъ съ тѣмъ расчетомъ, чтобы откровенно высказать человѣку близкому къ Государю мое убѣжденіе въ необходимости, прежде всего, въ скорѣйшемъ времени созвать законодательныя палаты, и принять всѣ мѣры для установленія наилучшихъ отношеній между Государемъ и народными представителями въ лицѣ Государственной Думы. Министръ съ большимъ вниманіемъ прислушивался къ моимъ словамъ и, пожимая мнѣ на прощанье руку, промолвилъ: „Вы, пожалуй, правы... Хорошо, если бы вы сами обо всемъ этомъ доложили Государю”... Въ ближайшій же январскій мой докладъ въ Царскомъ пожеланіе графа Фредерикса сбылось.

Наступилъ часъ обѣда. Въ пріемной залѣ, въ ожиданіи выхода Государя, собралось человѣкъ двадцать, среди которыхъ выдѣлялся своимъ ростомъ Великій Князь Сергій Михайловичъ. Тутъ же находились лица изъ ближайшаго Государева окруженія съ графомъ Фредериксомъ во главѣ, а также представители всѣхъ пяти союзныхъ военныхъ миссій — Франціи, Англіи, Италіи, Бельгіи и Сербіи. Наконецъ А. Ф. Треповъ, генералъ Алексѣевъ, помощникъ Военнаго Министра генералъ Бѣляевъ и нѣсколько генераловъ, прикомандированныхъ къ Ставкѣ.

Простота и радушіе — вотъ что бросалось въ глаза каждому, кто попадалъ въ число приглашенныхъ въ Могилевѣ къ Высочайшимъ трапезамъ. Самый „дворецъ” представлялъ собой скромное зданіе стариннаго помѣщичьяго типа. Все въ немъ казалось уютнымъ и похожимъ на обыденную домашнюю обстановку.

Царственный хозяинъ этого временнаго могилевскаго обиталища усугублялъ общее впечатлѣніе теплой привѣтливости, создавая вокругъ себя настроеніе полной непринужденности и задушевности, которое передавалось приглашеннымъ, какъ только они вступали, вслѣдъ за Государемъ, въ обширную столовую, где въ сторонкѣ у стѣны, какъ и полагалось для старо-помѣщичьяго быта, виднѣлся небольшой столикъ съ закусками и граненымъ графинчикомъ водки. Обычно Государь становился около столика сбоку и предлагалъ гостямъ и приступить къ закускѣ.

Со мною, когда я впервые попалъ въ Могилевскую обстановку царской трапезы, случился слѣдующій казусъ. Подходя въ общей группѣ къ закусочному столу, я очутился далеко не въ первыхъ рядахъ и, съ любопытствомъ присматривался къ новой и крайне интересной для меня обстановкѣ. Разумѣется, я слѣдилъ съ особымъ вниманіемъ за всѣмъ, что говорилъ и какъ себя велъ въ домашнемъ быту Государь. Пока я стоялъ позади нѣсколькихъ лицъ въ ожиданіи свободнаго доступа къ закусочному столику, я замѣтилъ неоднократно останавливавшіеся на мнѣ пристальные взгляды Его Величества. Я въ то время, по своей неопытности, особаго значенія этому придавать не имѣлъ никакого основанія, пока ко мнѣ не подошелъ Министръ Двора. Онъ тихо мнѣ сказалъ: „Подходите же скорѣй къ Государю Его Величество васъ къ себѣ вызываетъ!”... Оказывается, у Государя была особая манера отличать того или другого изъ своихъ гостей, выражавшаяся въ томъ, что особымъ пристально-привѣтливымъ взглядомъ онъ приглашалъ это лицо приблизиться къ нему. Тогда Его Величество предлагалъ ему рюмку водки и самъ съ нимъ выпивалъ свою. Послушавшись графа Фредерикса, я выдвинулся впередъ. Государь, подозвавъ меня ближе къ себѣ спросилъ, пью ли я водку, причемъ напитокъ этотъ онъ назвалъ „челышевкой”, сославшись, что такъ научилъ его П. А. Столыпинъ... „Вѣдь Челышевъ былъ Вашъ Самарскій?”... спросилъ, привѣтливо посмѣиваясь, Государь. Въ томъ же веселомъ духѣ Его Величество продолжалъ нѣкоторое время бесѣдовать со мной, одновременно попросту, какъ подобаетъ доброму хозяину, рекомендуя мнѣ брать ту или другую стоявшую передъ нами закуску.

Послѣ рюмки водки за закусочнымъ столомъ, всѣ разсаживались за общій большой столъ, просто и скромно сервированный Въ центрѣ его, лицомъ къ окнамъ, помѣщался Державный Хозяинъ — всегда ровный, со всѣми привѣтливый, умѣвшій всякому сказать ласковое слово.

Меня посадили почти противъ Государя между военными атташе: сухимъ, усатымъ англичаниномъ и стройнымъ, красивымъ итальянцемъ, оказавшимся чрезвычайно милымъ и разговорчивымъ собесѣдникомъ. Одно его курьезное замѣчаніе я даже привелъ въ своей думской рѣчи 18-го февраля 1916 года. Я разказалъ ему, какія колоссальныя партіи мясныхъ, мучныхъ и прочихъ продуктовъ приходилось ежедневно доставлять на нашу многомилліонную армію. Мой итальянецъ, всплеснувъ руками, воскликнулъ: „Да вѣдь надо быть своего рода Микелемъ Анджело, чтобы творить подобную работу!”...

Меню царскихъ трапезъ отличалось крайней простотой — завтракъ изъ двухъ блюдъ, обѣдъ изъ трехъ, включая сладкое. Еда состояла изъ чисто-русскихъ кушаній. Подавались часто щи, селянки, похлебки, уха, разныя каши и пр. На ряду съ винами, разливался удивительно вкусный бѣлый сухарный квасъ, а генералъ Воейковъ не разставался со своей „Кувака” (усиленно рекламируемая имъ самая обыкновенная вода изъ его имѣнія...).

Государь за ѣдой обычно выпивалъ одну большую рюмку излюбленной своей мадеры. Послѣ поданнаго кофе вынималъ папиросу, вставлялъ ее въ изогнутый небольшой янтарный мундштучекъ и предлагалъ всѣмъ курить.

Въ описываемый первый мой пріѣздъ въ Ставку, опять-таки по своей неопытности и незнанію установившагося этикета, я позволилъ себѣ поступокъ, заставившій нѣкоторыхъ свитскихъ лицъ, вродѣ Воейкова, отзываться потомъ обо мнѣ, какъ о небывало „вольномъ” въ своемъ поведеніи министрѣ, а престарѣлаго графа Фредерикса обратиться ко мнѣ съ чрезвычайно деликатнымъ, но все же предупрежденіемъ.

Дѣло въ томъ, что я былъ очень озабоченъ обезпеченіемъ сельскаго хозяйства рабочей силой, о чемъ и упомянулъ въ свомъ всеподданѣйшемъ докладѣ. Въ тотъ же день въ Могилевѣ былъ съ докладомъ у Государя замѣщавшій Военнаго Министра генералъ Бѣляевъ. Я былъ до чрезвычайности заинтересованъ тѣмъ, чтобъ Государь ему сообщилъ о своемъ согласіи на использованіе тыловыхъ воинскихъ частей для сельскохозяйственныхъ работъ. Безпокоило меня также, что, при распредѣленіи между вѣдомствами военноплѣнныхъ рабочихъ генералъ Бѣляевъ убѣдитъ Государя большую ихъ часть передать въ распоряженіе военнаго вѣдомства, а не для сельскихъ работъ. По окончаніи обѣда, всѣ вышли изъ столовой въ залу, и Государь, обходя всѣхъ находившихся въ т. н. „серклѣ”, остановился нѣсколько дольше около генерала Бѣляева, который что-то горячо Его Величеству докладывалъ. По доходившимъ до моего слуха отрывочнымъ словамъ, мнѣ казалось, что дѣло идетъ о рабочемъ вопросѣ. Далекій отъ мысли, что въ такихъ случаяхъ есть придворный этикетъ, я рѣшился тотчасъ же послѣ Бѣляева подойти къ Его Величеству и ему напомнить о томъ огромномъ жизненномъ значеніи, которое имѣло правильное разрѣшеніе рабочаго вопроса для сельскаго хозяйства. Я позволилъ себѣ еще разъ почтительно попросить Государя заступиться за Вѣдомство Земледѣлія при распредѣленіи рабочихъ рукъ.

— Простите, Ваше Величество, мою назойливость! — закончилъ я свое обращеніе къ Государю.

Его Величество мнѣ ласково замѣтилъ: — Не по личному же вы хлопочете дѣлу, а для общаго блага!

На что я отвѣтилъ: — Я, Государь, никогда по личнымъ дѣламъ Васъ не безпокоилъ, и впредь о нихъ отъ меня вы не услышите !

Его Величество привѣтливо улыбнулся и кивнулъ головой. Вскорѣ Государь, обойдя всѣхъ, сдѣлалъ общій поклонъ и удалился къ себѣ въ кабинетъ.

Около парадной лѣстницы, ко мнѣ подошелъ графъ Фредериксъ ъ любезно, привѣтливо мнѣ замѣтилъ:

— Въ случаяхъ необходимости, предпочтительнѣе имѣть У Его Величества разрѣшеніе на дополнительный докладъ, чѣмъ обращаться къ нему съ дѣловыми вопросами во время его прощальнаго обхода „Circle”. Самъ Государь — добавилъ графъ — никогда вамъ объ этомъ по своей деликатности не скажетъ, но я знаю, что онъ подобныхъ обращеній не долюбливаетъ, о чемъ я рѣшилъ васъ дружески предупредить.

Этимъ нѣсколько неожиданнымъ, но, какъ потомъ оказалось, благопріятно повліявшимъ на судьбу озабочивавшаго меня рабочаго вопроса, обстоятельствомъ, завершился мой первый всеподданнѣйшій докладъ въ Ставкѣ. Посѣтивъ передъ отъѣздомъ Могилевскаго епископа Константина, бывшаго нашего Самарскаго архипастыря, въ 12 часовъ ночи, съ экстреннымъ поѣздомъ, выѣхалъ я обратно въ Петроградъ.

Вторичная моя поѣздка въ Могилевъ, состоявшаяся 14-го марта 1916 года, совпала съ періодомъ происходившихъ на западныхъ фронтахъ крупныхъ боевыхъ операцій. Среди обитателей Ставки въ то время чувствовалось напряженно-нервное настроеніе, не столь замѣтное у всегда сдержаннаго Государя, сколько у геенерала Алексѣева, который, несмотря на приходившія съ фронтовъ сравнительно благопріятныя вѣсти, имѣлъ чрезвычайно озабоченный видъ и отличался сугубой неразговорчивостью.

Въ тотъ же мой пріѣздъ въ Ставку произошло неожиданное для всѣхъ увольненіе съ поста Военнаго Министра Поливанова и замѣна его Шуваевымъ, о чемъ было мною въ этихъ записяхъ разсказано ранѣе.

14-го марта, пріѣхавъ въ Ставку, я въ тотъ же день, въ шесть часовъ вечера былъ у Государя съ докладомъ, затянувшимся почти до самаго обѣда и прошедшимъ въ условіяхъ все того же ласково-привѣтливаго ко мнѣ со стороны Его Величества отношенія.

Приглашенный къ Высочайшему обѣду, я предварительно успѣлъ на нѣкоторое время зайти къ дворцовому коменданту генералу Владиміру Николаевичу Воейкову, позвавшему меня къ себѣ переговорить о своихъ „хозяйственныхъ” дѣлахъ.

Нанималъ онъ въ томъ же нижнемъ этажѣ Могилевскаго „дворца”, гдѣ помѣщался и Министръ Двора, небольшой скромно, на походную ногу обставленный аппартаментъ, состоявшій изъ двухъ узенькихъ комнатъ, раздѣленныхъ тонкой перегородкой. Въ одной изъ нихъ помѣщался пріемный кабинетик, а въ другой стояла кровать и рядомъ съ ней ванная.

Средняго роста, упитанный, съ розоватой бритой физіономіей В. Н. Воейковъ имѣлъ цвѣтущій видъ не столько жизнерадостный, сколько самодовольный.

Я уже приводилъ его характеристику со словъ князя Владиміра Михайловича Волконскаго, который считалъ его самымъ вреднымъ лицомъ въ окруженіи Государя. Въ такомъ же свѣтѣ выставлялъ мнѣ его состоявшій при Ставкѣ протопресвитеръ Шавельскій, не разъ намекавшій на то, что на совѣсти Воейкова лежалъ великій грѣхъ попустительства въ дѣлѣ сближенія царской семьи съ фатальнымъ „старцемъ” Распутинымъ. Не столь прозрачно, въ болѣе неопредѣленныхъ выраженіяхъ, мнѣ о томъ же говорилъ гр. Фредериксъ, на дочери котораго былъ женатъ ген. Воейковъ.

Всякій разъ, какъ я попадалъ въ Ставку, само собой, я вынужденъ бывалъ сталкиваться съ дворцовымъ комендантомъ, На меня онъ производилъ впечатлѣніе человѣка, заинтересованнаго лишь устройствомъ собственныхъ дѣлъ, или служебныхъ, или касавшихся его матерьяльнаго благополучія.

Пригласивъ меня къ себѣ, Воейковъ принялся тотчасъ же говорить о своей знаменитой водѣ „Кувакѣ”, въ распространеніи которой онъ просилъ меня, какъ Министра Земледѣлія и Продовольствія, оказать ему возможное содѣйствіе. То же повторялось и въ послѣдующіе мои пріѣзды въ Могилевъ. Онъ бралъ меня обычно подъ руку, высказывалъ мнѣ всякіе комплименты, а разговоръ сводился къ той или другой просьбѣ по „хозяйственной части”: то ему нужно было сѣмена добыть, то заводскихъ производителей достать, то выписать для его имѣнія тракторы и т. п.. Это не мѣшало Воейкову распускать про меня недобрые слухи и дѣлать все возможное, чтобы отвратить отъ меня расположеніе Государя.

Изучивъ до мельчайшихъ подробностей натуру Государя, и слѣдя въ интересахъ собственнаго своего служебнаго благополучія за каждымъ его шагомъ, Воейковъ ревниво относился ко всѣмъ новымъ симпатіямъ Его Величества, въ частности, и ко мнѣ. Стоило Государю назначить меня Министромъ и тѣмъ самымъ приблизить къ себѣ, какъ Воейковъ принялся за свою обычную тактику, разсчитанную на особенныя свойства хорошо изученнаго имъ характера Царя, — слабовольнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ, болѣзненно самолюбиваго, чутко оберегавшаго свою дѣловую самостоятельность...

Если Его Величеству, послѣ моего доклада, бывало, заблагоразсудится въ кругу своихъ приближенныхъ высказаться по поводу желательнаго разрѣшенія того или другого государственнаго вопроса, тотчасъ же Воейковъ, въ осторожной, но достигавшей своей цѣли, формѣ, намекалъ, что высказанное Его Величествомъ мнѣніе, видимо, сложилось вслѣдствіе только что состоявшагося доклада новаго Министра Наумова. Получалось желанное дѣйствіе. Государь замолкалъ, но былъ невольно возстановленъ противъ того, о комъ говорили, какъ о лицѣ, на него, повліявшемъ.

Навѣрное знаю, что такъ было съ моими совѣтами Государю, направленными на сближеніе его съ членами законодательныхъ палатъ. Одно лишь энергичное въ этомъ смыслѣ воздѣйствіе на Его Величество, проявленное, какъ я слышалъ, въ концѣ января 1916 года со стороны графа Фредерикса, принесло хоть временно желанный результатъ. Дѣйствуя такъ, Воейковъ руководился соображеніями не государственнаго порядка, а исключительно эгоистическаго свойства, оберегая свое служебное положеніе и близость къ Престолу.

Коснувшись характристики личности дворцоваго коменданта, не могу не упомянуть и про то, что по поводу его послѣдняго фатально-гибельнаго воздѣйствія на Государя я слышалъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ отъ нынѣ покойнаго герцога Николая Николаевича Лейхтенбергскаго, состоявшаго въ роковые дни конца царствованія Николая Александровича дежурнымъ при особѣ Его Величества.

Въ числѣ нѣкоторыхъ другихъ приближенныхъ въ то время лицъ, герцогъ Лейхтенбергскій горячо настаивалъ на томъ, чтобы немедленно послѣ полученія изъ столицы свѣдѣній о начавшемся солдатскомъ бунтѣ — вытребовать съ сѣверо-западнаго фронта доблестную стрѣлковую часть и направить ее въ Петроградъ для усмиренія мятежа. Государь склонялся къ этому рѣшенію. Вдругъ генералъ Воейковъ сталъ высказывать Его Величеству свои сомнѣнія по этому поводу, обронивъ такую фразу: „Если вы, Ваше Величество, снимете эту часть съ фронта, да вдругъ случится послѣ этого прорывъ вражескихъ войскъ, что скажетъ тогда исторія?! Не понесете ли вы, Государь, тогда за это тяжкую роковую отвѣтственность?!” Этого было достаточно, чтобъ Его Величество раздумалъ и отмѣнилъ свое первоначальное рѣшеніе... Черезъ сутки схватились за генерала Иванова, но было уже поздно!..

Пріѣхавъ въ Ставку 14-го марта, я имѣлъ у Государя въ тотъ же день докладъ и пробылъ въ Могилевѣ еще весь послѣдующій день, проведенный мною, если не считать пребыванія моего во Дворцѣ за Высочайшимъ завтракомъ, въ занятіяхъ съ моими вѣдомственными чинами. Я остался не особенно доволенъ осмотромъ и ревизіей Могилевскаго Управленія Министерства Земледѣлія, находившагося въ рукахъ плохенькаго и устарѣвшаго начальника — Чанцева.

Мое неожиданное появленіе въ стѣнахъ подвѣдомственнаго мнѣ мѣстнаго Управленія произвело среди его чиновъ всеобщій переполохъ. Оказалось, что въ этомъ Управленіи не нашлось даже картъ на нѣкоторыя недвижимыя государственныя имущества мѣстнато округа. Пришлось съ его начальствомъ серьезно говорить и вскорѣ заняться обновленіемъ Управленія.

Слѣдующій мой пріѣздъ въ Ставку состоялся 20-го мая — въ дни успѣшныхъ боевыхъ дѣйствій нашей арміи на Юго-Западномъ фронтѣ. Русскія войска побѣдоносно щли на Черновицы, забирая на своемъ доблестномъ пути десятки тысячъ плѣнныхъ. Общее настроеніе въ Ставкѣ, сравнительно съ прежнимъ, я нашелъ болѣе бодрымъ и увѣреннымъ, да и самъ генералъ Алексѣевъ казался значительно спокойнѣе, проявляя не только большую общительность, но даже привѣтлизость.

Въ шесть съ половиной часовъ вечера я былъ съ докладомъ у Государя, котораго я послѣ своей апрѣльской крымской поѣздки еще не имѣлъ случая видѣть. Я счелъ своимъ долгомъ познакомить Его Величество съ наиболѣе въ государственномъ отношеніи интересными впечатлѣніями, которыя я вынесъ изъ посѣщенія мною юга Россіи. Положеніе продовольственнаго снабженія; состояніе посѣвовъ и общіе виды, на урожай; результаты землеустроительной дѣятельности въ южныхъ земледѣльческихъ районахъ — обо всемъ этомъ я старался обстоятельно доложить Его Величеству. Государь неоднократно прерывалъ меня вопросами, касавшимися не дѣловой стороны моего служебнаго объѣзда, а скорѣе представлявшими для него интересъ съ точки зрѣнія выясненія житейски-бытовыхъ мелочей. Напримеръ, когда я развертывалъ передъ моимъ Августѣйшимъ слушателемъ общую картину землеустроительныхъ работъ и успѣшныхъ ихъ достиженій, которую я наблюдалъ при объѣздѣ земледѣльческихъ районовъ при селеніяхъ Новоалексѣевкѣ и Павловскомъ, Его Величество, года два тому назадъ лично посѣтившій тѣ же самыя мѣста, сталъ меня подробнѣйшимъ образомъ разспрашивать, какъ меня тамъ принимали, сколько встрѣчало народа, служили ли молебенъ, звонили ли въ колокола, какая была погода, были ли дѣти, цвѣты и пр., оставляя въ сторонѣ серьезно-дѣловую часть моего доклада

Долженъ сознаться, что подобное отношеніе Государя къ вопросамъ существеннаго государственнаго значенія произвело на меня въ то время самое расхолаживающее впечатлѣніе. Вообще, въ мой пріѣздъ 20-го мая 1916 г. для меня съ особой ясностью выявилась одна характерная черта Государя, которую я объясняю общимъ нервнымъ переутомленіемъ, явившимся въ результатѣ всѣхъ невзгодъ, сопровождавшихъ его царствованіе и тѣхъ необычайныхъ осложненій, которыя встрѣтились на пути его управленія съ начала войны 1914 года. Подобно неврастенику, у котораго спокойное состояніе сохраняется лишь до тѣхъ поръ, пока не касаются какихъ-то наболѣвшихъ местъ, Государь, видимо переутомившійся подъ гнетомъ сложнѣйшихъ государственныхъ думъ и непосильной отвѣтственности, инстинктивно искалъ спокойствія, предпочиталъ во время докладовъ говорить и думать о болѣе пріятномъ и легкомъ, чѣмъ выслушивать и обсуждать что-либо злободневно-дѣловое, трудно разрѣшимое, волнующее.

Случилось такъ, что въ означенный мой пріѣздъ я считалъ себя вынужденнымъ во всеподданѣйшемъ своемъ докладѣ затронуть одинъ острый вопросъ, касавшійся общей постановки продовольственнаго снабженія, требовавшій срочнаго разрѣшенія именно со стороны Верховнаго Правителя государства. Послѣ вступительной части моего доклада, я довелъ до свѣдѣнія Государя о ненормальности тѣхъ условій, при которыхъ я вынужденъ былъ вести дѣло продовольственнаго снабженія арміи и тыла.

Хотя въ Петроградѣ и былъ созданъ, въ свое время, особый Совѣтъ изъ пяти министровъ для совмѣстнаго обсужденія и принятія согласительныхъ мѣръ, касавшихся дѣла снабженія, тѣмъ не менѣе, остро чувствовалось отсутствіе сильной, объединяющей всѣ отрасли снабженія, власти, безъ которой, по моему мнѣнію, невозможно было достичь настоящаго упорядоченія продовольственнаго дѣла. Не касаясь лицъ, я фактически обрисовалъ положеніе и сталъ выяснять Государю вредъ, происходившій изъ-за отсутствія должной согласованности въ дѣйствіяхъ отдѣльныхъ вѣдомствъ. Какъ одинъ изъ примѣровъ, я сослался на слѣдующій фактъ исключительно вслѣдствіе полнѣйшей нераспорядительности надлежащих властей, несмотря на изобиліе угольнаго запаса в Донецкомъ бассейнѣ, мельницы и сахаро-рафинадные заводы южной Россіи стояли изъ-за отсутствія топлива. Мои горячія настоянія о предоставленіи для нихъ Донецкаго топлива при содѣйствіи черноморскаго транспорта оставались безъ результата. Время шло, и на югѣ положеніе съ продовольствіемъ начало сильно ухудшаться. Такія затрудненія, въ силу все той же полнѣйшей зависимости продовольствія отъ транспорта и топлива, приходилось мнѣ встрѣчать и во многихъ другихъ случаяхъ. Обо всемъ этомъ я счелъ долгомъ доложить Государю.

Съ нелегкимъ чувствомъ докладывалъ я обо всемъ этомъ Царю. Для меня это былъ остро-наболѣвшій вопросъ. А, главное, Государь моимъ сообщеніемъ былъ видимо встревоженъ и, какъ мнѣ показалось, — даже недоволенъ... Раза два во время моего доклада Его Величество порывисто вставалъ, отходилъ къ окну, усиленно курилъ и нѣкоторое время тамъ стоялъ, какъ бы желая уйти отъ непріятныхъ вѣстей. Потомъ онъ вновь возвращался на свое мѣсто. Я все продолжалъ говоритъ. Государь ни разу не прервалъ меня и дослушалъ до конца. Тогда его обычно привѣтливый взглядъ сталъ строгимъ. Онъ ударилъ кулакомъ по столу и въ рѣзкомъ, повелительномъ тонѣ вдругъ воскликнулъ:

— Да скажите всѣмъ этимъ министрамъ отъ моего имени, чтобъ они дѣйствовали въ полномъ согласіи съ вами!..

На это я не выдержалъ, и со своей стороны заявиль:

— Ваше Величество! не мнѣ это надо, говорить, а вамъ самимъ слѣдуетъ всѣхъ насъ объединить!..

Государь замолкъ. Быстро охватившій его гнѣвъ отошелъ. Вскинувъ на меня свои по-прежнему спокойно-привѣтливые глаза, онъ тихо промолвилъ:

— Ну, займемся дальше! Какія еще у вас дѣла остались?..

Въ дальнѣйшей части моего доклада на очереди стояли другіе вопросы, тоже въ достаточной степени злободневные и требовавшіе верховной санкціи: распредѣленіе военноплѣнныхъ, число которыхъ, благодаря успѣшнымъ дѣйствіямъ Юго-Западной арміи съ каждымъ днемъ увеличивалось, и использованіе для сельскохозяйственныхъ работъ свободныхъ тыловыхъ воинскихъ частей.

При обсужденіи и разрѣшеніи обоихъ этихъ вопросовъ, я продолжалъ встрѣчать со стороны не только военнаго, но и другихъ вѣдомствъ рядъ досадныхъ препятствій, пагубно отбывавшихся на заданіяхъ Министерства Земледѣлія, которое стремилось своевременно помочь срочнымъ сельскохозяйственнымъ работамъ. Я рѣшилъ вновь обратиться къ Государю съ горячимъ ходатайствомъ взять на себя защиту нашего сельскаго хозяйства, которое служитъ опорой, придаетъ силу сопротивленію россійской арміи. Государь слушалъ меня теперь спокойно, обѣщалъ исполнить мою просьбу, такъ же благосклонно отнесся къ остальной части моего болѣе чѣмъ полуторачасового доклада, послѣ котораго Его Величество прослѣдовалъ вмѣстѣ со мной прямо на обѣдъ въ столовую.

Среди приглашенныхъ къ Высочайшему столу я встрѣтилъ тогда предсѣдателя Государственнаго Совѣта Анатолія Николаевича Куломзина и бывшаго Главнокомандующаго Юго-Западной арміей генералъ-адъютанта Николая Іудовича Иванова, замѣненнаго генераломъ Брусиловымъ и прикомандированнаго въ Ставкѣ къ Особѣ Его Величества.

Обѣдъ мнѣ этотъ памятенъ тѣмъ, что сидѣвшій около меня А. Н. Куломзинъ мнѣ сообщилъ одно меня касавшееся обстоятельство, цѣликомъ занесенное въ тотъ же вечеръ въ мою записную книжку.

— Государь — сказалъ мнѣ Куломзинъ — всѣ уши мнѣ прожужжалъ про васъ, всячески всегда васъ восхваляя, и все, бывало, хотѣлъ назначить васъ въ Государственный Совѣтъ, а я всегда былъ противъ этого, опасаясь, какой, въ случаѣ вашего назначенія, будетъ исходъ новыхъ самарскихъ выборовъ на ваше мѣсто. И вотъ, въ концѣ концовъ, Государь успокоился, назначивъ васъ Министромъ!..

Въ Ставкѣ я пробылъ и весь слѣдующій день, 21-го мая. Съ ранняго утра, въ сопровожденіи начальника мѣстныхъ Гидротехническихъ организацій Кожевникова, объѣхалъ я дальнія окрестности Могилева, гдѣ чинами Министерства Земледѣлія производились разнаго рода, связанныя съ фронтомъ, гидротехническія работы, буреніе артезіанскихъ колодцевъ, окопка, осушка траншей и пр.

Погода стояла чудная. Майское яркое солнце согрѣвало и вызывало къ жизни всѣ могучіе соки отходившей отъ зимней стужи земли, свѣтло-изумруднымъ цвѣтомъ окрашивая свѣжую зелень и щедро украшая окрестные лѣса ароматною маслянистой вешнею листвой...

Спустившись съ городской площади, на которой красовался освѣщенный ранними лучами восходящаго солнца многоглавый соборъ и бѣлѣлъ скромный царскій временный „дворецъ”, я былъ очарованъ общимъ видомъ на блестѣвшій, извилистый Днѣпръ и простиравшееся за нимъ живописное лѣсисто-луговое зарѣчье. Переѣзжая по мосту черезъ Днѣпръ, Кожевниковъ обратилъ мое вниманіе на открывшуюся съ моста красочную панораму рѣчного городского побережья. Къ нему примыкалъ покрытый хвойно-лиственнымъ паркомъ склонъ холма, на верху котораго ярко выдѣлялось бѣлое строеніе „дворца”, съ развѣвавшимся надъ нимъ царскимъ штандартомъ. У берега, подъ самымъ паркомъ, виднѣлась цѣлая лодочная флотилія. Оказалось, что гребной спортъ являлся однимъ изъ любимѣйшихъ развлеченій Государя.

Скоро мы, по живописнымъ дорогамъ Заднѣпровья, подъѣхали къ довольно обширной полянѣ, уставленной рядомъ артиллерійскихъ орудій особаго устройства, спеціально приспособленныхъ для защиты Могилевской резиденціи Государя, на случай налета непріятельскихъ аэроплановъ. Нашъ осмотръ гидротехническихъ работъ произвелъ на меня самое благопріятное впечатлѣніе, и я отъ души поблагодарилъ за нихъ моего симпатичнаго спутника.

По возвращеніи нашемъ въ Могилевъ и до Высочайшаго завтрака, на который я получилъ приглашеніе, у меня оставалось еще около часа времени, и я имъ воспользовался, чтобы навѣстить проживавшаго за городомъ на своей архіерейской дачѣ сердечно почитаемаго мною епископа Константина. Происходя изъ купеческой почтенной семьи, бывшій Самарскій, нынѣ Могилевскій, владыка былъ человѣкъ прекрасныхъ душевныхъ, качествъ. Между нами еще съ Самары установились теплыя и сердечныя отношенія. Въ Самарѣ основной связью между нами служила тѣсная и многолѣтняя дружба между моей матерью и родительницей епископа Костантина — милой и не по годамъ еще бодрой Августой Bapсонофьевной.

Могилевская архіерейская дача представляла изъ себя изумительное мѣсто по красотѣ мѣстоположенія, а въ особенности по богатству своей мощной растительности. Такихъ вѣковыхъ шапкообразныхъ липъ, развѣсистыхъ кедровъ и толстоствольныхъ грандіозныхъ туй я, кажется, нигдѣ не встрѣчалъ. Съ просторнаго балкона помѣстительной дачи открывался превосходный видъ на Днѣпровскую даль, а вокругъ зданія находилась широкая лужайка для цвѣточныхъ клумбъ.

Владыка Константинъ говорилъ пріятнымъ, мягкимъ, слегка картавымъ голосомъ. У него были добрые, привѣтливые сѣро-голубоватые глаза. Вся повадка его была тихая, скромная и, вмѣстѣ съ тѣмъ, внушительная и представительная. Служилъ онъ превосходно, проповѣди говорилъ ясно и умно. Я радъ былъ найти епископа Константина въ Могилевѣ, гдѣ иной разъ приходилось переживать довольно острыя настроенія, которыми мнѣ было легко дѣлиться съ душевно любимымъ Архипастыремъ. Какая участь постигла его въ безбожной Совдепіи, мнѣ неизвѣстно. Но могу себѣ представить, какъ скорбѣлъ чистый сердцемъ владыка Константинъ обо всемъ, что принесло нашей родинѣ сатанинско-мрачное лихолѣтье.

Зайдя передъ Высочайшимъ завтракомъ къ себѣ въ вагонъ, я къ удивленію своему засталъ въ немъ только-что пріѣхавшаго въ Ставку Штюрмера, который сталъ разспрашивать меня про могилевскія новости и про то, былъ ли у меня съ Царемъ разговоръ о моемъ уходѣ изъ министровъ.

Дѣло въ томъ, что наканунѣ моего отъѣзда изъ столицы въ Ставку, я, въ силу цѣлаго ряда причинъ, имѣлъ серьезное намѣреніе на докладѣ у Государя поднять вопросъ объ оставленіи мною министерской службы. Премьеръ былъ объ этомъ освѣдомленъ. Вотъ почему этотъ господинъ, лелѣявшій мечту скорѣйшимъ образомъ освободить себя отъ моего присутствія въ Совѣтѣ Министровъ, живо интересовался результатомъ моего вчерашняго всеподданнѣйшаго доклада. Узнавъ отъ меня, что я пока раздумалъ заявлять Государю о своемъ уходѣ, мой рыжій собесѣдникъ раскрылъ ротъ въ видѣ буквы „о”, издалъ носомъ какой-то неопредѣленный звукъ и затѣмъ, какъ и подобало лживому ханжѣ, перекрестился, пробурчавъ:

— Hy и слава Богу, что не рѣшились!..

Я сталъ при немъ торопливо переодѣваться, чтобы ѣхать во дворецъ на завтракъ, на который, къ моему немалому недоумѣнію и его замѣтному огорченію, премьеръ приглашенія не удостоился.

Впервые въ этотъ день встрѣтилъ я въ Ставкѣ отпущеннаго къ отцу на побывку Наслѣдника Цесаревича, который за завтракомъ былъ посаженъ между Государемъ и генераломъ Н. I. Ивановымъ, игравшимъ около царственнаго отрока роль „дядьки”.

Бросилась мнѣ прежде всего въ глаза рѣзкая перемѣна въ поведеніи двѣнадцатилѣтняго Цесаревича въ обстановкѣ Могилевскаго домашняго быта, по сравненію съ тѣмъ, какъ онъ велъ себя въ отцовскомъ царскосельскомъ кабинетѣ. Изъ тихаго, спокойнаго, внимательно слушавшаго министерскіе доклады мальчика, какимъ онъ мнѣ представлялся при встрѣчахъ нашихъ въ столичной царской резиденціи, въ Могилевѣ Наслѣдникъ превращался въ отчаяннаго озорника, который шалилъ даже за столомъ, подъ бокомъ у своего добряка-отца. Еще прежде чѣмъ мы усѣлись за завтракъ, я своимъ глазамъ не повѣрилъ, увидавъ, какъ Наслѣдникъ, наклонивъ впередъ свою головку и разбѣжавшись по залѣ, со всего размаху налетѣлъ на добродушнаго толстяка, бельгійскаго военнаго агента и сталъ съ хохотомъ похлопывать ладонями по мягкимъ округлостямъ своей жертвы. Правда, мнѣ говорили, что подобныя продѣлки Алексѣй Николаевичъ позволялъ себѣ лишь въ отношеніи этого симпатичнаго бельгійца, который съ милой снисходительностью относился къ озорству по дѣтски привязавшагося къ нему Наслѣдника.

Сидѣлъ я за завтракомъ противъ Алексѣя Николаевича, рядомъ съ его любимцемъ — бельгійскимъ атташе, котораго Его Высочество не оставлялъ въ покоѣ даже за столомъ, все время поддразнивая его, строя ему всевозможныя гримасы. Въ концѣ концовъ, когда подали сладкое блюдо, онъ крикнулъ мнѣ: „Не давайте ему!”.. На что, разведя руками, я Наслѣднику шутя отвѣтилъ: „Вынужденъ ослушаться Вашего Высочества!” При этомъ я невольно перевелъ свой взглядъ на Государя, который, вмѣсто того, чтобы сдерживать своего расшалившагося сына, только улыбался счастливой улыбкой и до конца завтрака предоставилъ ему полную свободу. Пользуясь этимъ, Алексѣй Николаевичъ не переставалъ продѣлывать рядъ дѣтски-невинныхъ, но какъ мнѣ казалось, неподобающихъ въ данной обстановкѣ шалостей. Со стороны сидѣвшаго вдали отъ своего воспитанника гувернера Жильяра онѣ вызывали укоризненные взоры и жесты. А въ то же время на лицѣ генерала Воейкова, сидѣвшаго почти рядомъ съ гувернеромъ, выражалось явное сочувствіе Цесаревичу.

Однимъ изъ любимыхъ его занятій во время завтрака являлось выскабливаніе ножикомъ государственнаго герба, изображеннаго на лежавшихъ передъ каждымъ приборомъ небольшихъ картонныхъ меню. Каждый разъ, когда мнѣ приходилось видѣть Наслѣдника въ Могилевѣ за обѣденнымъ столомъ, Его Высочество всегда съ удивительной настойчивостью занимался уничтоженіемъ государственной эмблемы. Это мелочь, но теперь и она вспоминается какъ что-то роковое.

Наслѣдникъ то переглядывался съ сидѣвшими за столомъ лицами, то перешептывался съ ген. Ивановымъ, который неоднократно что-то назидательно шепталъ на ухо юному шалуну. Однихъ онъ дарилъ привѣтливой, чарующей улыбкой, а другимъ строилъ невѣроятныя гримасы. Особенно щедро преподносилъ ихъ бѣдному Жильяру, издали грозившему ему пальцемъ. Однимъ изъ обычныхъ застольныхъ развлеченій Алексѣя Николаевича было также переливаніе въ свой стаканъ напитковъ, разлитыхъ для его сосѣдей, иначе говоря, для Государя и генерала Иванова. Это продѣлывалось потихоньку, въ то время, когда Государь и генералъ Ивановъ отвлекались разговоромъ. Учинивъ подобное опустошеніе сосѣднихъ стакановъ и рюмокъ, Алексѣй Николаевичъ на время притихалъ, лукаво на всѣхъ оглядывался, выжидалъ момента, когда отецъ или сѣдобородый генералъ возьмутся за свои пустыя рюмки и можно будетъ расхохотаться. Желанный моментъ, наконецъ, наступалъ, и Цесаревичъ приходилъ въ неистовый восторгъ. При этомъ его сосѣдъ справа продолжалъ все такъ же благодушно улыбаться, а сидѣвшій слѣва Ивановъ принимался вновь что-то нашептывать ему на ухо.

Мнѣ Наслѣдникъ гримасъ не строилъ, относился ко мнѣ привѣтливо, а генералъ Ивановъ, съ которымъ мы послѣ завтрака ближе познакомились, продѣлавъ вмѣстѣ большую прогулку, меня не мало обрадовалъ, сообщивъ мнѣ, что Наслѣдникъ Цесаревичъ питаетъ ко мнѣ самую горячую симпатію.

Заканчивая свои воспоминанія о Высочайшемъ завтракѣ 21-го мая 1916 года, я не могу не привести здѣсь того, что въ тотъ же день занесъ въ мою записную книжку:

„Вставъ по окончаніи завтрака изъ-за стола, Государь, прежде чѣмъ прослѣдовать въ залу для обхода „серкля”, вдругъ подходитъ прямо ко мнѣ и говоритъ: „благодарю васъ за самоотверженную работу... Все, что вы мнѣ вчера докладывали, будетъ исполнено”.

Въ тотъ же день я былъ приглашенъ къ тремъ съ половиной часамъ дня къ великому князю Сергію Михайловичу, который въ бесѣдѣ со мной по поводу снабженія указывалъ на отсутствіе необходимой централизаціи этого дѣла даже въ сферѣ военно-фронтового хозяйства. Его Высочество передалъ мнѣ то отрицательное впечатлѣніе, которое произвела наша постановка воинскаго снабженія на пріѣзжавшаго въ Россію французскаго министра Альбера Тома. По словамъ великаго князя, — „онъ такъ и не добился толкомъ, кто же, въ концѣ концовъ, въ Россіи является подлиннымъ руководителемъ военнаго снабженія арміи. Генералъ Маниковскій отсылалъ его къ генералу Бѣляеву, Бѣляевъ — къ генералу Алексѣеву, а послѣдній направлялъ французскаго министра къ генералу Жилинскому, находившемуся въ Париже(!)”...

Въ описываемое мною время, въ Ставкѣ постоянно находился, въ качествѣ Главноуполномоченнаго Краснаго Креста, состоявшій при Верховномъ Главнокомандущемъ членъ Государственнаго Совѣта оберъ-гофмейстеръ Петръ Михайловичъ Кауфманъ-Туркестанскій, съ которымъ я былъ знакомъ еще съ того времени, когда онъ былъ Министромъ Народнаго Просвѣщенія, и затѣмъ, по совмѣстному участію въ работахъ Верхней Законодательной Палаты. Высокаго роста, прямо державшійся, представительный старикъ, съ импозантной внѣшностью истаго патріарха, Петръ Михайловичъ отличался удивительнымъ спокойствіемъ, огромной выдержкой и дѣловой уравновѣшенностью. Честный, умный и благородный, онъ велъ себя скромно, но, будучи искренно, преданъ царю, вмѣстѣ съ тѣм являлся однимъ изъ тѣхъ, кто старался направлять Государеву волю въ русло отечественной пользы и народной правды. Послѣ назначенія меня Министромъ, Петръ Михайловичъ явно сталъ проявлять ко мнѣ особую симпатію, перешедшую затѣмъ въ душевно-дружескія отношенія, длившіяся до дня его кончины въ эмигрантскомъ зарубежьѣ.

21-го мая, въ четыре съ половиной часа дня, я сѣлъ въ свой вагонъ, чтобы ѣхать обратно въ столицу. По сосѣдству со мной оказался въ поѣздѣ также направлявшійся въ Петроградъ и Кауфманъ. Онъ вскорѣ зашелъ ко мнѣ, и, подъ мягкій гулъ вагонныхъ колесъ, мы весь вечеръ, до поздней ночи, говорили обо всемъ, что волновало сердца всѣхъ мало-мальски мыслившихъ и любившихъ свою родину русскихъ людей.

Перебирая всякія злободневныя политическія и общегосударственныя темы, мы стали обсуждать одинъ, особо нервировавшій русское общество, фактъ, — возславленія высшаго въ странѣ административнаго учрежденія позорнѣйшей и бездарнѣйшей личностью Штюрмера. Всецѣло, сходясь со мной въ расцѣнкѣ нашего „горе-премьера”, Кауфманъ подыскивалъ ему земѣстителя, сталъ долго, но безуспѣшно, перебирать всѣхъ видныхъ государственныхъ дѣятелей, которыхъ онъ давно и близко лично зналъ. Его обезкураживало слѣдующее соображеніе: по его понятію, подходящимъ для несенія обязанностей предсѣдателя Совѣта Министровъ долженъ быть человѣкъ энергичный, полный силъ и знаній, въ достаточной степени властный и способный вокругъ себя объединить людей, необходимыхъ для достиженія опредѣленныхъ государственныхъ задачъ.

— Но подобное лицо... ну, скажемъ, хотя бы вы, — промолвилъ, вскинувъ на меня сквозь пенснэ большіе вдумчивые глаза, Кауфманъ — по моему твердому убѣжденію, никогда у власти оставаться долго не сможетъ, по той простой причинѣ, что этому всегда будутъ служить непреодолимымъ препятствіемъ личныя свойства самого Государя, слабовольнаго по натурѣ, но одновременно ревниво относящагося ко всѣмъ, кто начинаетъ пріобрѣтать явную популярность и авторитетъ.

Отъ этихъ сужденій Петръ Михайловичъ перешелъ къ болѣе детальной обрисовкѣ личности нашего Государя и къ интереснымъ для меня подробностямъ о томъ, какъ занимался Его Величество, и какъ онъ проводилъ свой день въ Могилевѣ. По отзыву Кауфмана, Государь, въ общемъ, занимался немного у генерала Алексѣева в его штабномъ рабочемъ кабинетѣ. Его Величество ежедневно, съ 11 час. и до 12½ ч. дня, знакомился съ ходомъ военныхъ событій, послѣ чего возвращался къ себѣ во дворецъ и принималъ доклады до завтрака, который подавался въ 1½ ч. дня. Въ 2½ ч. дня обычно совершались при участіи тѣхъ или другихъ лицъ свиты прогулки на автомобилѣ по окрестностям Могилева. Остановившись въ какой-нибудь излюбленной, большей частью лѣсной, мѣстности, Государь выходилъ изъ машины и немного гулялъ пѣшкомъ. Иногда эти прогулки замѣнялись катаньемъ на лодкѣ. Обычно Его Величество садился на весла, а за руль брался адмиралъ Нилов. Къ 6½ час. вечера всѣ возвращались во дворецъ. Съ этого часа и до обѣда, подававшагося къ 8 час. веч., у Государя происходилъ пріемъ докладовъ. Вскорѣ послѣ обѣда, на четверть часа заходилъ къ Царю въ кабинетъ со своимъ спеціальнымъ докладомъ Министръ Двора гр. Фредериксъ. Затѣмъ Государь игралъ въ домино или бесѣдовалъ съ наиболѣе приближенными лицами, какъ Воейковъ, Ниловъ, Нарышкинъ, гр. Мордвиновъ. Отъ 10 — 11 час. веч. подавался чай, послѣ котораго Его Величество у себя въ кабинетѣ просматривалъ нужныя бумаги, а въ 12 ч. веч. всѣ расходились спать.

Осталось также у меня въ памяти изъ нашего съ Кауфманомъ длительнаго и интереснаго вагоннаго разговора одно обстоятельство, лично меня близко касавшееся и до нѣкоторой степени ознакомившее меня съ подробностями назначенія моего на министерскій постъ.

По словамъ П. М. Кауфмана, осенью 1915 г., послѣ отставки Министровъ А. Д. Самарина и кн. Н. Б. Щербатова, въ ближайшемъ къ Царю окруженіи создалась увѣренность въ необходимости срочно сгладить то неблагопріятное впечатлѣніе, которое произвело въ широкихъ дворянскихъ и общественныхъ кругахъ исключеніе изъ Министровъ двухъ видныхъ общественныхъ дѣятелей, бывшихъ Губернскихъ Предводителей Дворянства. Вотъ почему, при обсужденіи кандидата, который долженъ былъ замѣнить уходившаго Кривошеина, Государю подсказали остановиться выборомъ на комъ-либо изъ той же дворянской и общественной среды, къ которой принадлежали Самаринъ и кн. Щербатовъ. Когда Его Величеству былъ представленъ списокъ такихъ кандидатовъ, ему благоугодно было остановить свой выборъ на мнѣ.