Лекции по Библии

Лука 3

Третья глава открывается новой сценой: “В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря [ибо люди быстро уходят и не остаётся глубокого следа на земле от содеянного великими], когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четвертовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилинее, при первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне”. Какое странное положение вещей! Мы не только узнаем, что верховная власть перешла в другие руки, не только видим едомитян - политический беспорядок в стране, - но и религиозный Вавилон. Какое отступление от религиозных законов! Кто прежде слышал о двух первосвященниках? Такими были события в то время, когда близилось свидетельство Христа, - “при первосвященниках Анне и Каиафе”. Никакие изменения в мире, ни усугубление положения народа Бога, ни странный союз священников, ни расчленение страны чужеземцами - ничто не могло помешать целям милосердия, которое, напротив, желало вывести людей из их наихудшего состояния и показать, что Бог повернулся к страдающим. Поэтому здесь появляется Иоанн креститель , но не так, как мы прослеживали его путь в евангелии по Матфею или евангелии по Марку, но особым образом, близким по своему характеру замыслу Луки. “И он проходил по всей окрестной стране Иорданской, проповедуя крещение покаяния для прощения грехов”. Здесь мы видим замечательное величие его свидетельства: “Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся [эта цитата действительно обличает язычников, а не только иудеев или их цели] ... и узрит всякая плоть спасение Божие”.

Становится очевидным, что эти слова служат намёком на расширение сферы влияния божественного милосердия; об этом ясно из манеры Иоанна крестителя говорить. Обратите внимание, как он судит о массах, когда обращается к ним. Здесь он не просто укоряет фарисеев или саддукеев, пришедших к нему креститься, как у Матфея, а строго предупреждает всех. Автор евангелия приводит его слова, обращённые к каждому сословию. Они остались такими же, как и во дни пророков, они ничуть не стали мягче с тех пор. Человек далеко не как Бог, он был грешен; а без покаяния и веры, какая польза от их религиозных привилегий? До какой степени развращённости могли бы докатиться они из-за неверия? “Порождения ехиднины! - говорит он, - кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойные плоды покаяния и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам”. Это опять-таки объясняет особенности различных слоёв населения, которые предстали перед Иоанном крестителем, и практически связано с обязанностями каждого. Думаю, это настолько важно, чтобы взять себе на вооружение, ибо Бог думает о душах, и всякий раз, когда мы получаем урок нравственного воспитания, согласно его замыслу, то сталкиваемся с людьми, какие они есть как бы взятые из их повседневной жизни. Мытари, солдаты, народ - каждый соответственно получает своё наставление. Следовательно, в этом покаянии, которое евангелие считает своим неизменным сопровождением, нужно принять во внимание то, что хотя все и сбились с пути, но каждый также последовал своей дорогой.

И вновь мы видим свидетельство о Мессии. “Когда же народ был в ожидании, и все помышляли в сердцах своих об Иоанне, не Христос ли он, - Иоанн всем отвечал: я крещу вас водою, но идёт Сильнейший меня, у Которого я недостоин развязать ремень обуви; Он будет крестить вас Духом Святым и огнём. Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Своё и соберёт пшеницу в житницу Свою, а солому сожжёт огнём неугасимым. Многое и другое благовествовал он народу, поучая его”. И это тоже очевидная и выразительная иллюстрация манеры Луки. Представив Иоанна, он заканчивает свою историю о нем прежде, чем переходит к повествованию о Господе Иисусе. Поэтому он добавляет к этому ещё одно событие: “Ирод же четвертовластник, обличаемый от него... за все, что сделал... худого, прибавил ко всему прочему и то, что заключил Иоанна в темницу”. Отсюда следует, что порядок, в котором Лука описывает события, во всяком случае здесь, не соответствует хронологической действительности. Здесь нет ничего удивительного. Любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с историками, древними или современными, должен знать, что они делают то же самое. Это привычно и почти неизбежно. Не то чтобы они делали это в большей степени, чем авторы евангелий, но к этому прибегают многие историки, которых даже относят к наиболее точным, чтобы не просто перечислять события в простом хронологическом порядке, как в годовых реестрах, что по общему признанию является довольно скучным и грубым способом передачи информации. Они предпочитают группировать события по классам, чтобы выявить скрытые пружины и те обстоятельства, о которых и не подозреваешь, и, одним словом, все они стремятся уловить момент в его наиболее ярком и наиболее сильном проявлении. Следовательно, Лука, представляя здесь Иоанна, не боится нарушить последующее повествование о нашем Господе, пока посланники Иоанна не явятся иллюстрацией для другой темы. Это краткое повествование о преданном поведении крестителя от начала до конца и последствиях этого не оставляет повода для сомнений. Это все так правдиво, что Лука повествует о крещении Иоанном нашего Господа сразу после того, как упоминает о заключении Иоанна в тюрьму. Хронологическая последовательность здесь явно уступает более серьёзным требованиям.

Далее следует крещение тех, кто обращался к Иоанну, и прежде всего Христа. “Иисус, начиная Своё служение, был лет тридцати, и был, как думали, Сын Иосифов”. На первый взгляд вставка родословия в этот момент кажется довольно странной, но Писание всегда право, и мудрость оправдана её детьми. Это выражение значительной истины. Господь показан всецело обращённым к оставшимся праведным, то есть показан тем, кем Он был для Израиля. Милосердие Бога и его верность данным им обещаниям явились для них замечательным свидетельством. Более того, оно было явлено перед лицом ставшей великой Римской империи. Мы увидели священника, исполнявшего свои обязанности в храме, затем последовало посещение ангелом Захарии, Марии и, наконец, пастухов. Мы также явились свидетелями великого пророческого знамения Еммануила, рождённого девой. И вот теперь нам представлен предвестник, величайший из пророков, Иоанн креститель, предтеча Христа. Но все было напрасно. Они были порождением ехидны, как свидетельствовал о них сам Иоанн. Тем не менее со стороны Христа проявлялось несказанное милосердие везде, где приняли призыв Иоанна, хотя божественная жизнь оказала слабое действие на их души. Исповедуя суд Бога против себя, осознав, что были грешны, они тем самым привлекли к себе душу Иисуса. В нем не было греха, ни малейшего намёка на грех, ни малейшей связи с ним, но тем не менее Иисус был с теми, кто прибегнул к крещению Иоанна. Это соответствовало воле Бога. Не настоятельная потребность в грехе привела его сюда, а, напротив, милосердие, истинный плод божественного милосердия в нем. Он, кому не в чем было исповедоваться или каяться, был не меньше чем самим выражением милосердия Бога. Он не стал бы отделяться от тех, кто хотя бы в незначительной степени ответил на милосердие Бога. Поэтому Иисус пока не выводит народ из Израиля, так сказать, чтобы они лично общались с ним. Он связывает себя с теми, кто признавал своё нравственное состояние перед лицом Бога. Он поддержал бы их в этом признании (не ради себя, конечно, утверждая якобы необходимость своего присутствия), но по своему милосердию, будучи их товарищем. Положимся на то, что эта самая истина связана со всей деятельностью Господа Иисуса. Какие бы изменения ни имели место до или в момент его смерти, они только в большей степени продемонстрировали бы этот могущественный и плодотворный принцип.

Кто был тогда этот принимавший крещение человек, для которого, когда Он молился, раскрылись небеса, и Дух Святой нисшел, и голос с небес произнёс: “Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Моё благоволение!”? Это был тот, кого любит вдохновляющий Дух, чтобы в конце концов предстать в родословии как Сын “Адамов, Божий”. И ему предстояло быть искушаемым, как Адаму, - нет, так никогда не искушали Адама, ибо не в раю, а в пустыне предстояло быть искушаемым второму Адаму. Это происходило на развалинах мира, это было на сцене смерти, над которой навис приговор Бога, где и речи не было о невинности, но речь шла о священной божественной силе, окружённой злом, где тот единственный, который полностью зависел от Бога, без еды, без воды жил одним словом Бога. Таким и гораздо большим был этот человек Иисус Христос. И поэтому родословие Иисуса, как мне кажется, должно быть представлено таким у Луки, каким оно должно было быть на самом деле, хотим мы этого или нет. Если бы Матфей вставил родословие после крещения Иисуса, то это показалось бы странным и необычным. Там такая вставка была бы не на своём месте, потому что любой иудей хотел бы прежде всего узнать о происхождении Иисуса согласно пророчествам Ветхого Завета. Мы можем сказать, что все, что хотел знать в первую очередь иудей, так это то, что Сын, который был дан, - это младенец, который родился согласно предсказаниям Исаии и Михея. Здесь же мы видим Господа человеком, а также проявление исполненного совершенства милосердия в человеке - полное отсутствие греха. И все же именно его мы видим в обществе тех, кто исповедовался сам в грехе! “Сын... Адамов, Божий”. Это значит, что Он был единственным, кто, будучи человеком, доказал, что Он был Сыном Бога.

Лука 4

Четвёртая глава основывается на этом, и здесь это не просто стиль Матфея, подсказанный провидением Бога, который мы узнаем по цитатам, но это до конца исполнено нравственного смысла. В евангелии по Матфею, при первом искушении, наш Господь проявляет себя как человек, живущий не простыми потребностями естества, а словом Бога; во время второго искушения Он исповедуется и остаётся верным себе, чтобы стать Мессией, ибо испытание было дано ему с этой целью; и последнее ясно предполагает славу Сына человека. Это я и называю произволением Бога. Конечно, точно таким был путь испытания. В первом испытании проверялась прочность позиции человека. Христос не сдал бы своей позиции. Он говорит: “Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим”. Гораздо более важно сохранить слово Бога, чем жить; и Он во всяком случае ценил только такую жизнь, когда человек живёт словом Бога. Это и есть совершенство. Верующий убеждён в том, что Бог знает, как позаботиться о человеке. И обязанность человека - хранить слово Бога. Бог не забудет сохранить и защитить его. Планы сатаны были, следовательно, расстроены. Затем сатана искушал его цитатой из 91-го псалма, в которой ясно говорится о Мессии. Конечно же, Иисус не собирался отрицать написанное. Он верил и по вере действовал. Если Он был Мессия, то почему бы, согласно Слову, Богу не подтвердить это? Но Господь Иисус противостоит сатане и здесь, хотя я не считаю нужным вдаваться в подробности того, что мы уже рассматривали. Далее последовало последнее его испытание, но не как Мессии, о котором говорилось в псалме, но, скорее, как Сына человека, могущего получить все царства мира. Здесь сатана испытывал его как бы вопрошая: “Почему бы тебе не завладеть и не возрадоваться теперь?” Однако Он мог бы принять это только от Бога как отвергнутый человеком и как страдающий за грех, а не как живущий на земле Мессия, который бы поспешил завладеть обещанным ему. Напрасно пред ним расставляли ловушки - только один Бог мог дать это тому, кто действительно был в силах удержать все царства мира. В данном же случае платить нужно было слишком дорогой ценой, ценой поклонения дьяволу. Иисус вслед за этим отказывается от всего, чем искушает его сатана.

В евангелии по Луке мы имеем нечто другое. Здесь нет того установленного произволением Бога порядка искушений, какой подходит для евангелия по Матфею. Такой порядок, напоминающий здесь и порядок следования событий, точно соответствует замыслу Святого Духа в евангелии по Матфею. Но он не подходит никакому другому евангелию. От Марка требовалось лишь представить повествование об искушении, изобразив мрачную сцену, а затем перейти к описанию действенного служения нашего благословенного Господа. Напротив, Лука преднамеренно изменяет порядок. Это смелый шаг, как кажется, тем более, если он знал, как я полагаю, что было написано предшествующими авторами евангелий. Но, согласно его замыслу и замыслу Бога, было необходимо показать, что Он сам наложил печать на это отклонение по времени. Ибо прежде всего перед нами Иисус, искушаемый здесь как человек. Так должно быть в каждом рассказе об этом искушении. При этом, конечно, Сын Бога был искушаем сатаной как человек. Здесь, однако, на втором месте мы видим предложение царств мира. Таким образом, это будет восприниматься не как у Матфея, который подчёркивает то важное изменение в произволении Бога, явившееся результатом его отвержения иудеями. Это действительно показывает, что именно выдвигает здесь на передний план Святой Дух - искушения, возвышающие одного над другими в плане нравственного превосходства и величия. Я полагаю, что это и является причиной изменения порядка у Луки. Первым было искушение его телесными потребностями - разве Бог приказал, чтобы Ты ничего не ел? Ведь Ты волен сделать камни хлебами! Вера оправдывает Бога, оставаясь зависимой от него и надеясь на то, что Он в нужное время воздаст нам. Затем следует предложение царств вселенной. Если добрый человек хочет творить добро, то какие перед ним открываются перспективы! Но Иисус явился сюда, чтобы прославить Бога. Ему одному Он поклонился бы, ему одному бы служил. Покорность, подчинённость воле Бога, поклонение ему - таков щит против всех уловок врагов. И, наконец, третье искушение словом Бога на крыле храма. Оно было обращено не к телесным нуждам, но к его духовному чувству. Должен ли я отметить, что искушение духа для святой личности является более тяжёлым и более глубоким, чем любое другое искушение, связанное либо с нашими мирскими потребностями, либо с нашими желаниями? Итак, искушения были: телесное или физическое, мирское и духовное. Чтобы достичь этого нравственного порядка, Лука отказывается от последовательности во времени. Время от времени Матфей, и никто более, как он, не отступает от простого порядка событий, когда этого требует цель Духа, но в данном случае Матфей сохранил тот порядок, ибо посредством этого он подчёркивает истину провидения Бога, тогда как Лука путём изменения порядка искушений выявляет их нравственное значение наиболее замечательным и поучительным образом. Соответственно, из 8-го стиха 4-ой главы самые авторитетные редакторы опускают фразу “отойди от Меня, сатана , ибо...”. Изменение порядка искушений требует убрать её. Переписчики часто приписывают Луке то, что в действительности является сказанным Матфеем; и даже некоторые критики были не в состоянии обнаружить эту ошибку. Как написано в общепризнанном греческом тексте и английском авторизованном переводе, сатане приказано отойти {Прим. ред.: эта фраза имеется и в русской синодальной Библии (см. ст. 8)}, но, по-видимому, он остаётся и вновь искушает Господа, сводя на нет его повеление. Понятно, что это предположение, о котором я говорю (а не просто слово “ибо”, как думает Блумфилд), не имеет никакого права быть упомянутым здесь, ибо это лишено всяких оснований. Есть много хороших рукописей, содержащих это предложение, которое употребляется с целью показать их древность, своеобразие и многообразие древних рукописей, не говоря о внутреннем свидетельстве, которое явилось бы решающим, в большей мере подчиняясь внешнему свидетельству. Следовательно, здесь едва ли можно говорить о том, что сатана был изгнан силой негодования, как в евангелии по Матфею. “И, окончив все искушение, дьявол отошёл от Него до времени”. Это доказывает ещё одну важную истину, состоящую в том, что сатана только отошёл на время, а потом вернётся. И это он сделал, чтобы отложить искушение на конец жизни Господа, что весьма тщательно описывается Лукой; только в его компетенции показать нравственную сторону душевных страданий Господа в саду Гефсимании.

Затем “возвратился Иисус в силе духа в Галилею”. Человек одержал победу над дьяволом. Не в пример первому Адаму, второй человек выходит с силой, свидетельствующей о торжестве веры. Как же Он использует эту силу? Он направляется в свою презираемую страну. “И разнеслась молва о Нем по всей окрестной стране. Он учил в синагогах их, и от всех был прославляем. И пришёл в Назарет, где был воспитан”. Следующее обстоятельство так подробно упоминается только здесь и более нигде; какие бы иллюзии ни возникли на этот счёт где-либо ещё, только здесь дан при помощи Духа Бога наиболее живой и характерный портрет нашего Господа Иисуса, приступающего к своему служению среди людей согласно цели и путям божественного милосердия. Проявление силы является не чем иным, как внешней формой его славы; совсем иначе, чем у Марка, который подчёркивает, что Он учил, как никто другой, а затем изгонял нечистую силу перед всеми. Совсем не такое начало служения описывает Лука. Это больше, чем каскад чудес и одновременно весть и печать его учения, как у Матфея; и не так, как у Иоанна, который говорит об индивидуальном общении с душами, показывая, как Он привлекал сердца тех, кто был с крестителем или кто был занят своим делом, когда Он призывал их следовать за ним. Здесь же по своему обыкновению Он идёт в синагогу и принимается читать.

“Ему подали книгу пророка Исаии”. Что за момент! Тот, кто является Богом, становится ближе, снисходит до человеческих дел среди людей. “И Он, раскрыв книгу, нашёл место, где было написано: Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим [это есть человек Иисус Христос; Дух Сущего обитал в нем, не как в Боге, а как в человеке, и помазал его благовествовать нищим; какая полная гармония с тем, что мы только что видели!], и послал Меня исцелять сокрушённых сердцем, проповедывать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедывать лето Господне благоприятное. И, закрыв книгу и отдав служителю, сел; и глаза всех в синагоге были устремлены на Него. И Он начал говорить им: ныне исполнилось писание сие, слышанное вами”. Перед ними был настоящий человек и вместе с тем - сосуд милосердия Бога на земле, и на это наиболее полно указывает данный отрывок Писания. Но где бы мы могли найти это самое удачное применение пророчества, как ни у Луки, для кого это фактически характерно? Все евангелие развивает эту мысль или, по меньшей мере, перекликается с ней.

“И все засвидетельствовали Ему это, и дивились словам благодати, исходившим из уст Его, и [но тут же они проявляют неверие] говорили: не Иосифов ли это сын? Он сказал им: конечно, вы скажете Мне присловие: врач! исцели Самого Себя; сделай и здесь, в Твоём отечестве, то, что, мы слышали, было в Капернауме”. Он уже принялся за работу среди тех, кого Матфей называет “Его народ”, но Дух Бога умалчивает обо всем, что было совершено для того, чтобы показать в полном блеске то, что Он, будучи богат, обнищал ради нас. Вот о чем говорит Лука. Затем наш Господь указывает на нравственную причину препятствия, непреодолимого в их сознании: “Истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своём отечестве. Поистине говорю вам: много вдов было в Израиле во дни Илии, когда заключено было небо три года и шесть месяцев, так что сделался большой голод по всей земле, и ни к одной из них не был послан Илия, а только ко вдове в Сарепту Сидонскую”. Наш Господь ещё не призывает мытаря и не принимает язычника, как будет сказано в 5-ой и 7-ой главах теми словами, которые они читали и слышали, но не поняли. Это был его ответ на недоверчивость иудеев, его братьев по плоти. Как серьёзно звучат предостережения милосердия! Именно к вдове язычника, а не иудея Бог проявил милосердие в дни измены Израиля. “Много также было прокажённых в Израиле при пророке Елисее, и ни один из них не очистился, кроме Неемана Сириянина”. И сразу поднялся враждебный гнев и возмущение; в человеческом естестве зародилась подозрительность по отношению к божественной доброте незнакомца. Те, кто минуту назад восхищался его словами милосердия, теперь пришли в бешенство и были готовы разорвать его на куски. “И, встав, выгнали Его вон из города и повели на вершину горы, на которой город их был построен, чтобы свергнуть Его; но Он, пройдя посреди них, удалился. И пришёл в Капернаум, город Галилейский, и учил их в дни субботние. И дивились учению Его, ибо слово Его было со властью”. Это то, на что делается у Луки особое ударение. И это справедливо, потому как этим выражается мысль о том, что есть Бог для человека. Это именно то слово, которое испытывает человека.

Вот две характерные особенности данного евангелия:

1) что значит Бог для человека;

2) какой есть человек, теперь раскрытый, освидетельствованный и постигнутый Словом Бога.

В связи с этим воссияло милосердие; посредством этого было нравственно доказано зло в человеке - не просто человеком, но ещё больше явленным Словом и личностью Христа. Человеку, однако, это не нравится, и в этом нет ничего удивительного, ибо когда он исполнен добра и милосердия, то в нем не остаётся места для гордости, тщеславия, самоуверенности, короче, напускной важности в любой форме. Есть одно благо, и это Бог.

Но это ещё не вся истина, ибо власть сатаны ещё сильна в мире. И это слишком очевидно и известно всем, чтобы остаться незамеченным; и если человек проявил неверие даже о славе Иисуса, то сатана тогда, по меньшей мере, почувствовал свою силу. Такое было с человеком, душа которого была нечиста. “И он закричал громким голосом: оставь; что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришёл погубить нас; знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий”. Заметьте, как Иисус, воплощение и исполнитель слова Бога, доводит до завершения закон и обещание, пророчества и псалмы. Бесы признают в нем “Святого Божия” и, как мы вскоре увидим, помазанного (Христа), Сына Бога. В 4-ой главе видно, что Он действует, скорее, как Сущий. “Иисус запретил ему, сказав: замолчи и выйди из него. И бес, повергнув его посреди синагоги, вышел из него, нимало не повредив ему”. Это доказывает, что во Христе было не только милосердие по отношению к людским нуждам, но и власть над дьяволом. Он покорил дьявола и продолжает использовать свою силу в интересах людей.

Затем Он входит в дом Симона и исцеляет его тёщу; “при захождении же солнца все, имевшие больных различными болезнями, приводили их к Нему и Он, возлагая на каждого из них руки, исцелял их. Выходили также и бесы из многих с криком и говорили: Ты Христос, Сын Божий. А Он запрещал им сказывать, что они знают, что Он Христос”. Здесь мы находим много общего с более ранними евангелиями. Когда его действия привлекли внимание людей, Он удаляется. Вместо того, чтобы воспользоваться тем, что люди называют “влиянием”, Он не терпит страстного желания людей удержать его в их среде. Он ходит в вере, святой Бога, не довольствуясь ничем, что побуждает человека омрачить его славу. Даже удаляясь в пустынное место, подальше от восхищённой толпы, Он даёт им знать, что должен благовествовать царство Бога и другим городам, ибо для этого Он был послан. “И проповедывал в синагогах галилейских”.

Лука 5

И теперь, в начале пятой главы, мы знакомимся с событием, которое совершенно выходит за рамки своего исторического места действия. Имеется в виду призвание первых апостолов, а точнее Симона, который избирается точно так же, как и уже известные нам слепой или бесноватый, получившие исцеление, хотя их могло быть и больше. Итак, сын Ионы является главным объектом милосердия, проявленного Господом, хотя и другие призывались в то же самое время. У него были товарищи, оставившие все и последовавшие за Христом, но в подробностях мы читаем лишь о нем, а не о них. Из других источников нам становится известно, что призвание Петра предшествовало вхождению Господа в дом Симона и исцелению его тёщи. Мы также знаем, что в евангелии по Иоанну говорится о том моменте, когда Симон впервые увидел Господа Иисуса, а в евангелии по Марку указано время, когда Симон был отозван от своих дел и покинул свою лодку. Лука показал нам, какое милосердие проявлял Господь по отношению к людям, начиная от посещения синагоги в Назарете и вплоть до того, как проповедовал по всей Галилее, где, между тем, изгонял бесов и исцелял от болезней. В сущности, это и есть проявление в нем силы Бога, которая словом побеждает дьявола и все человеческие беды. Сначала даётся полная картина всего этого; и чтобы не нарушать её целостности, подробный рассказ о призвании Симона выпадает из своей временной последовательности. Но поскольку в этом случае представляется путь Господа, то этот эпизод был прибережён для того, чтобы рассказать о нем здесь. Этим, в сущности, и объясняется такой метод группировки, характерный для Луки, который используется вместо простого повествования о событиях в том порядке, как они происходят.

“Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского, увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, выйдя из них, вымывали сети. Войдя в одну лодку, которая была Симонова, Он просил его отплыть несколько от берега и, сев, учил народ из лодки. Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину и закиньте сети свои для лова. Симон сказал Ему в ответ: Наставник! мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но по слову Твоему закину сеть”. Ясно, что слово Иисуса явилось первым большим испытанием. Симон уже долго и усиленно трудился, но одного слова Иисуса было достаточно. “Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась. И дали знак товарищам, находившимся на другой лодке, чтобы пришли помочь им; и пришли, и наполнили обе лодки, так что они начинали тонуть [далее показан результат нравственного характера]. Увидев это, Симон Пётр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный”. Это было самым естественным чувством, на какое только способна душа, не только восхищённая величием поступка, совершенного Господом, но и удостоверившаяся в том, что его слову можно безоглядно верить и что божественная сила ответила на слово человека Христа Иисуса. Его безупречность поразила совесть Петра ослепительной молнией. Слово Христа пролилось ему в душу светом Бога. “Выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный”. То было истинное осознание греха и раскаяние; даже сама поза Петра у ног Иисуса доказывает то, что он далёк был от мысли о том, что Господь должен был покинуть его, хотя его совесть осознавала, что так должно было быть. Он гораздо глубже, чем когда-либо прежде, понимал свою греховность. И уже истинное влечение к Христу поселилось в сердце Симона. Он был возрождён Богом, насколько мы можем судить, ещё до этого. Он почувствовал это сразу, когда услышал и узнал голос Иисуса, - первый раз Иоанн позволяет нам увидеть это. Но теперь такое трогательное слово нашло путь к его сердцу, так что само высказывание вызвало поток чувств в его душе и побудило к явно противоречивому действию - припасть к ногам Иисуса и сказать: “Выйди от меня, Господи!” Это противоречие не носило глубинного характера, но являлось внешней стороной сказанного, ибо в глубине души он страстно желал быть с Иисусом и радоваться о нем, прилепившись к нему всем своим сердцем, хотя в то же время очень сильно сознавая свою вину и полагая, что не имеет ни малейшего права находиться там. Так что он мог бы даже в определённом смысле вынести себе приговор, хотя и вопреки всем своим желаниям. Чем больше он видел, что представляет собой Иисус, тем меньше находил себя достойным для его общества. Именно к такому результату приводило милосердие в своих более ранних действиях. Я не говорю - в своих самых ранних, но в своих более ранних действиях, ибо мы не должны слишком торопиться в душе с путями Бога. Потрясённый увиденным чудом, Пётр говорит это Господу, но милостивый ответ успокаивает его: “Не бойся, - говорит Христос, - отныне будешь ловить человеков”. Я ссылаюсь на этот отрывок, чтобы подчеркнуть нравственную силу нашего евангелия. Это была божественная личность, которая если и являла ведение и силу Бога, то проявляла себя в милосердии и, воздействуя на совесть нравственно, изгоняла всякий страх.

Затем следует исцеление прокажённого, а за ним - прощение человека, который был парализован: опять доказательство присутствия там Сущего и исполнения замысла Духа из псалма 104; но Он был также и Сыном человека. Такова была тайна его личности, являющейся в милосердии, доказанная силой Бога в том, кто полностью зависим от Бога. И, наконец, следует призвание Левия-мытаря. Господь также показывает насколько хорошо Он знал, какое действие на человека окажет истинное милосердие, являемое в среде тех, кто привык следовать закону. Поистине невозможно вливать молодое вино милосердия в старые сосуды человеческих законов. Господь добавляет здесь (и мы находим это только в евангелии по Луке), что человек предпочитает (в присутствии нового от Бога) старые религиозные чувства, мышление, пути, учения, привычки, обычаи. “И никто, пив старое вино, не захочет тотчас молодого, ибо говорит: старое лучше”. Человек отдаёт предпочтение закону со всеми его неясностями, со всей его неопределённостью и такому далёкому от Бога, а не тому божественному милосердию, бесконечно более благословенному, которое во Христе являет человека Бога и приближает человека к Богу ценою крови его на кресте.

Лука 6

В следующей, шестой главе, эта мысль доводится до конца. Мы видим в два субботних дня учеников, осуждаемых за срывание колосьев, и Господа, почти вызывающе исцеляющего сухорукого в синагоге. Господь сам не срывает колосья злаков, но Он оправдывает виновных в этом и делает это на нравственной основе. Здесь мы не встречаемся с подробностями, изложенными по воле Бога в евангелии по Матфею. Хотя ссылка делается на те же события, но о них в данном евангелии рассуждений не ведётся. Здесь предметом рассуждения является, скорее, приближающееся изменение божественного промысла, но носит это нравственный характер. Подобное замечание относится и к случаю исцеления сухорукого. Суббота (или печать старого завета) никогда не давалась Богом для обвинения человека, проявившего в этот день благость по отношению к нуждающимся и несчастным. Таким образом, Сын человека был господином субботы и имел милосердие вольно благословлять человека и славить Бога. Тотчас после этого над обречённой головой нашего Господа сгущаются тучи. “Они же пришли в бешенство и говорили между собою, что бы им сделать с Иисусом”.

Господь восходит на гору, пребывая там всю ночь в молитве к Богу. На следующий день Он выбирает из своих учеников двенадцать, которые должны были наилучшим образом благовествовать о нем после его отшествия. Он назначает 12 апостолов. Затем он произносит то, что принято называть нагорной проповедью. Но какая поразительная разница в способах изложения этой проповеди у Матфея и у Луки! Лука объединяет две противоположных части, одну из которых опускает Матфей, во всяком случае в начале этой проповеди, в своём евангелии. Лука объединяет блаженства и проклятия, тогда как Матфей приберегает проклятия для другого подходящего момента. Не то чтобы следовало подтвердить, что Господь не произносит проклятий, какие встречаются в 23-ей главе у Матфея при других и более поздних обстоятельствах, но можно с уверенностью сказать, что первый евангелист в нагорной проповеди обходил все, касающееся проклятий. Лука же, напротив, говорит о том и другом. Кто не сумеет заметить в данном случае поразительные особенности каждого из евангелистов, а также определённые замыслы того, кто вдохновлял их? Лука не ограничивается светлой стороной, но добавляет ещё и мрачную. Здесь столько же предостережения совести, сколько и милосердия, взывающего к сердцу. Именно это и выражает Лука таким замечательным образом. Но есть ещё одно отличие. У Матфея Христос представлен больше как законодатель. Несомненно, Он был более велик, чем Моисей, ибо Он был Сущий, Еммануил. Поэтому Он так несравненно лучше берётся за углубление, развитие и даже ведение принципов Слова Бога, чтобы ослабить то, что было сказано древним. Следовательно, при сохранении авторитета старого закона и пророков теперь происходит непредвиденное изменение, превосходящее все прежние, имевшие тогда место - изменение, которое соответствует присутствию его проявившейся тогда славы и откровению имени его Отца. Многое ещё предстояло, но это предназначалось для явления в силе Святого Духа, как говорит нам Иоанн (Иоан. 16).

Здесь, у Луки, преследуется иная цель. Здесь Он не утверждает принципы или характеристику категорий людей, могущих рассчитывать на долю в царстве как “блаженные нищие” и другие. Господь смотрит на своих учеников и обращается к ним как имеющим непосредственное отношение к этому: “Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие”. Это все касается личности с точки зрения общества, благочестивых людей, окружавших его. Поэтому Он говорит: “Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь” и так далее. Теперь были горе и страдания, ибо Он, исполнивший обещанное в псалмах и пророками, был отвергнут, и царство Бога ещё не могло наступить в силе и славе. Сначала ему должно было выстрадать многое.

Таким образом, все здесь является не только описанием, но и прямым обращением к сердцу. У Матфея эта проповедь носила общий характер. Здесь же она направлена на конкретное применение. То есть Он смотрит на людей, бывших пред ним, и произносит благословения, определённо обращаясь ко всем им или к каждому в отдельности.

По той же самой причине, как впрочем и по другим, Он ничего не говорит здесь о страданиях ради праведности. У Матфея имеется две категории блаженных: те, кто преследуется за праведность, и те, кто подвергается гонениям за его имя. Лука не упоминает гонений за праведность, но говорит о гонениях за Сына человека. Как это прекрасно обнаружить у Луки, что главный свидетель милосердия сам замечательным образом действует в духе того милосердия. Те и другие страдающие, несомненно, блаженны - каждый ценен в своё время, хотя худшая доля не та, что характеризует слово Господа в евангелии того, кто, главным образом, имел в виду нас, жалких грешников из язычников.

Лука не останавливается в подробностях на противоречиях с законом: он говорит не о ценности праведности в тайне с Отцом, не о спокойном доверии к его исполненной любви, заботе, но о действенном милосердии в любви к нашим врагам, призывая детей Всевышнего быть такими же милосердными, как наш милосердный Отец, обещая им положенную награду.

Затем следует предостерегающая притча, говорящая о слепоте религиозных вождей мира, о значении самооценки и покорности, которые выше поучений других, ибо последнее может привести к гибели. В следующей главе мы узнаем о том, что Господь с ещё большей очевидностью доказывает то, что милосердие не может распространяться только на иудеев, и о том, что его власть, которую признают и язычники, стоит над всем, будь то смерть или живая природа.

Прежде чем мы перейдём к другому вопросу, разрешите мне заметить, что у Луки имеется и другая поразительная особенность, о которой сейчас не стоит много говорить. Кажется, что различные отрывки нагорной проповеди приберегли для включения повсюду, где они наилучшим образом подошли для толкования событий или для связи с теми или иными событиями. Причина заключается в том, что группирование бесед в этическом плане, как уже мы видели, является характерным для метода Луки. Здесь совсем не тот правильный порядок рассуждений, как у Матфея. Я не сомневаюсь в том, что во время такого хода рассуждений возникали вопросы, и Святой Дух с удовольствием представляет нам образцы этого в евангелии по Луке. В подходящем для этого месте я могу доказать, что то, что нередко встречается на протяжении всей основной части евангелия по Луке, можно найти только у него. Это большей частью составлено из таких связанных между собой событий, сопровождающихся замечаниями либо вытекающих из происходящего или соответствующего этим событиям и поэтому перенесённых откуда-то ещё.

Лука 7

В 7-ой главе подробно рассказывается об исцелении слуги сотника, но в форме, поразительно отличающейся от той, в какой повествует об этом Матфей. Здесь мы узнаем, что сотник, услышав об Иисусе, послал к нему иудейских старейшин. Человек, не понимающий замысла этого евангелия, а только наслышанный о том, что Лука писал большей частью для язычников, тотчас же поражается этому. Он протестует против предположения, что этот случай несовместим с поведением язычника, и, напротив, гораздо больше говорит в пользу иудейских целей евангелия, по крайней мере здесь, потому что у Матфея вы ничего не найдёте о послании иудеев, в то время как Лука упоминает об этом. Он делает вывод, что одно евангелие такое же иудейское или языческое, как и другое, и что понятие об особом замысле безосновательно. Все это могло бы звучать правдоподобно для поверхностного читателя, но в действительности двойственность явления, если правильно сформулировать это, замечательным образом подтверждает совсем другую цель евангелий, а не нейтрализует её совсем, ибо сотник у Луки, будучи язычником, был склонён в то же время уважать иудеев, находившихся в том особом положении, в которое поставил их Бог. Поэтому он и придаёт большое значение поручению иудеев. Полную противоположность этому мы видим в послании Римлянам (гл. 11), где язычники предостерегаются от гордости и самонадеянности. Несомненно, причиной того, что некоторые из ветвей отломились, было неверие иудеев. Однако язычники должны были увидеть, что хотя они и пребывают в милости Бога, но не должны впадать в такое же или худшее зло, иначе они тоже будут отвергнуты. Это было самое полезное указание апостола необрезанных святым в великой столице языческого мира. Здесь же языческий сотник подтверждает свою веру и одновременно послушание, указывая, какое место в его глазах занимал народ Бога.

Разрешите мне сказать, братья, что этот принцип имеет большое значение и не только в каком-то одном отношении. Часто встречается много неверующих, которые не открыто, конечно, а тайно прячутся за утверждение о своей недосягаемой и исключительной подчинённости Богу и во всеуслышание похваляются ею, не принимая во внимание любого и каждого человека. Я не отрицаю того, что есть и должны быть случаи, когда Бог один должен действовать и убеждать, удовлетворяя всему. Но верна и другая сторона, и именно это мы видим в случае с сотником. Это не панацея - иметь отношение только к Богу, игнорируя человека. Напротив, обращаясь за помощью и воспользовавшись услугой иудейских старейшин, сотник показывает, как истинно он склоняется перед путями и волей Бога. Ибо у Бога был народ, и тот язычник признавал этот народ как избранный Богом, несмотря на то, что они были недостойны этого; и если он хотел благословения для своего слуги, то он пожелал послать иудейских старейшин, чтобы те могли попросить за него у Иисуса. Мне кажется, что, поступив так, он гораздо больше явил веру и порождённое верой смирение, чем если бы отправился один.

Тайна его поступка заключалась в том, что он был человеком не только веры, но и смирения, порождённого верой, а это наиболее ценный плод, где бы он ни произрастал и ни процветал. Несомненно, добрый языческий сотник посылает своих израильских вестников, которые идут и передают всю правду надлежащим образом (все же я не склонён думать, что это вложил в их уста сам сотник). “И они, придя к Иисусу, просили Его убедительно, говоря: он достоин, чтобы Ты сделал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам синагогу”. Он был религиозный человек. И эта любовь к иудеям, как и свидетельство её на деле, не было чем-то новым.

Снова становится очевидным, что Матфей ни слова не говорит об этом событии, и я не могу не чувствовать, как благотворно это его умалчивание. Если бы Матфей писал как простой человек для иудеев, то он, несомненно, обратил бы на это пристальное внимание. Но вдохновляющая сила Духа и милосердия, я не сомневаюсь в этом, действовали как в евангелии по Матфею, так и в евангелии по Луке, и только поэтому мы имеем такие результаты, проявившиеся в их повествованиях. Для иудейских евангелистов характерным было то, что они не принимали во внимание ярко проявляющегося среди язычников уважения к Израилю и в то же время задерживали внимание на предостережении гордых детей царства.

Одинаково верно было бы полагать, что Лука, писавший в наставление язычникам, должен был, главным образом, позволить нам увидеть ту любовь и почтение, которое ради Бога питал к иудеям набожный язычник. Здесь было не презрение к их низкому положению, но очень большое сострадание, даже больше чем сострадание, ибо сильное желание их посредничества доказывало его неподдельное уважение к избранному народу. Это было не только что зародившееся чувство - он давно любил их и построил им синагогу в дни, когда ничего не ждал от них, хотя они помнили это и теперь. Вера этого язычника была таковой, что Господь открыто признал, что не видел подобной в Израиле. Не только Матфей говорит об этом, серьёзно предостерегая даже верующих Израиля, но и Лука, выражая одобрение язычникам. Этот общий момент больше всего был достоин, чтобы увековечить его и отнести к новому, а не к старому творению.

Как прекрасна эта сцена в обоих евангелиях, и насколько прекраснее становится она, когда мы глубже постигаем мудрость и милосердие Бога, показанные в той сцене, где Матфей говорит о благословении язычников и предостережении иудеев Израиля, к тому же в сцене, где Лука говорит об уважении иудеев и где отсутствует всякий намёк на отвержение племени иудеев, которое было бы так легко извратить самодовольством язычников!

Следующая сцена (ст. 11-17) характерна для Луки. Господь не только лечит, но и с присущим ему милосердием и величием возвращает к жизни мёртвых, проявляя при этом любовь и замечательное внимание к человеческой беде. Не только благодаря своей оживляющей силе Он заставил мёртвого ожить, но в том, кого как раз в то время вынесли хоронить, Он видит единственного сына у матери-вдовы и поэтому останавливает похоронную процессию и приказывает мёртвому подняться, и отдаёт его матери. Никакой другой отрывок не может быть более созвучным с духом и целью этого евангелия.

Затем появляются ученики Иоанна с особой целью отметить грядущий, если ещё не наступивший великий кризис. Таким тяжёлым был удар по прошлым переживаниям и ожиданиям, что даже сам предшественник Мессии был потрясён и оскорблён. Так могло показаться, потому что Мессия не воспользовался своей силой в своих интересах и в пользу своих последователей - Он не защитил каждую благочестивую душу в стране, не пролил свет вокруг, не явил свободу по всему Израилю. И все же кто мог бы отрицать величие того, что было сделано? Любой язычник был уверен в превосходстве Иисуса над всем - болезнь должна была подчиниться ему независимо от того, был ли Он рядом или на расстоянии! Если бы не действенная сила милосердия Бога, то что бы могло это означать? В конце концов Иоанн креститель был человеком; и кто он такой, чтобы перед ним отчитываться? Какой это урок и как необходим он во все времена! Господь Иисус отвечает не только с обычным для него достоинством, но в то же время с милосердием, которое не может не сострадать сомневающемуся и заблуждающемуся разуму своего предвестника, и Он, несомненно, понимает неверие последователей Иоанна, ибо едва ли стоит сомневаться в том, что если Иоанн проявил слабость, то его ученики и подавно проявляли её.

По этой причине Господь вершит свой собственный нравственный суд над всем посланием, в заключение чего даётся прекраснейший пример божественной мудрости, проявленной милосердием, в которой любой мог бы найти полную противоположность тому упрямству и своенравию, которое проявляют те, кто мнит себя мудрым. “И оправдана премудрость всеми чадами её”. Не имеет значения, кем или какими они могли бы быть; это также верно, как то, что она будет оправдана в осуждение всех, кто отверг совет Бога против них. Действительно, зло, как и добро, в одинаковой мере заметно в доме фарисея Симона; и Святой Дух направил Луку на то, чтобы он представил здесь самые выразительные подтверждения безрассудства фарисеев и мудрости веры. Он приводит весьма подходящий пример. Цена человеческой мудрости показана на примере фарисея, как и истинная мудрость Бога, которая приходит свыше, проявляясь там, где его личное милосердие само творит её; ибо кто может быть более далёк от этого кладезя, как не низкая и развратная женщина, грешница, одно имя которой недостойно Бога? С другой стороны, это молчание, по-моему, является доказательством его удивительного милосердия. Если достойного результата нельзя было достичь путём оглашения имени той, которая пользовалась весьма дурной славой в том древнем городе, то было бы достойным Бога хотя бы то, что Он способствовал проявлению в ней сокровищ своего милосердия. Теперь скажу о другом: милосердие не только наилучшим образом проявляется там, где в нем испытывается нужда, но его преображающая сила действует с большей пользой в самых суровых и безнадёжных условиях.

“Итак, кто во Христе, тот новая тварь”. Так действует милосердие, созидающее новое, а не только изменяя или улучшая прежнего человека по образу Христа, но и придавая повседневной жизни совершенно новый характер. Это видно в женщине, которая явилась предметом воздействия милосердия. Именно в дом фарисея, который пригласил Иисуса, и направилась эта женщина, пленённая милосердием Спасителя, истинно раскаявшаяся, исполненная любви к его личности, но ещё не зная, что ей простятся её грехи, ибо именно в этом она нуждалась и именно этого Он хотел, чтобы она узнала и получила. Здесь показана не душа, а пути милосердия, ведущие к нему.

Её сердце притягивало не одобрение в евангельском послании и не понимание привилегий верующего. Это все собирался дать Христос. Но то, что покорило её со всей силой и притягивало к дому фарисея, имело более глубокий смысл, чем любое знакомство с дарованными блаженствами: это было милосердие Бога в самом Христе. Она инстинктивно чувствовала, что в нем, поистине, было столько же всей той чистоты и любви от самого Бога, сколько и милосердия, в котором она сама так нуждалась. В её душе брало верх чувство, охватившее её, что, несмотря на все её грехи, которые она осознавала, её не покидала надежда, что она могла бы положиться на то безразличное милосердие, которое она увидела в Господе Иисусе. Поэтому она не могла оставаться вне дома, в котором Он находился, хотя и хорошо знала, что пользовалась слишком дурной славой в городе, чтобы хозяин дома мог пригласить её. Что она могла бы сказать в оправдание? Но теперь все это ничего не значило - она была на пути к исправлению. Какое дело тогда было у неё в доме Симона? Это дело заключалось в Иисусе, Господе вечной славы, хотя и на земле; и настолько велика была власть его милосердия над её душой, что ничто не могло её остановить, и, не спрашивая разрешения у Симона, без представления её Петром и Иоанном, она идёт туда, где находился Иисус, прихватив с собой алавастровый сосуд с маслом. “И, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром”.

Это побудило Симона к религиозным рассуждениям, которые, как и все другие рассуждения природного разума о божественном, являются лишь проявлением неверия. “Фарисей... сказал сам в себе: если бы Он был пророк, то знал бы...” Каким же неискренним был этот внешне пристойный фарисей! Он пригласил к себе Господа, но какую ценность представлял в глазах Симона Господь? “Если бы Он был пророк, то знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему, ибо она грешница”. Действительно, она была грешница. Это была правда, но это была не вся правда. Корень самого худшего зла был как раз в недооценке Иисуса. Симон сомневался в душе даже в том, что Он был пророк. Увы, как далёк он был от того, чтобы думать, что это был сам Бог в образе такого униженного человека, Сын Всевышнего. Это и было отправной точкой его рокового заблуждения. Тем не менее Иисус доказывает, что Он был пророк, Бог всех пророков; читая мысли в его сердце, Он отвечает на его незаданный вслух вопрос притчей о двух должниках.

Сейчас я не буду останавливаться на том, что всем нам известно. Достаточно сказать, что такая сцена очень характерна для данного евангелия. Позвольте спросить, где ещё можно было бы найти такую гармоничную сцену, кроме как в этом евангелии? Как замечателен выбор Святого Духа, который показывает Иисуса в согласии со всем, что мы видим с самого начала евангелия! Здесь Господь объявляет, что грехи той женщины прощены, но хорошо видно, что это имело место в конце встречи, а не являлось её поводом.

Нет оснований предполагать, что она заранее знала, что ей простятся грехи. Наоборот, мне кажется, что такое предположение может привести к утере смысла этой сцены. Какую же уверенность в себе придаёт его милосердие каждому, кто обращается непосредственно к нему! Как властно говорит Он и обещает прощение! Пока Иисус говорил так, любая душа могла бы в это время предположить, что в неё вселяется уверенность, что её грехи прощены. Вот выражение сути данной сцены: бедная грешница, истинно раскаявшаяся и покорённая его милосердием, которое притягивает её к нему, слышит от него его слово, обращённое к ней: “Прощаются тебе грехи”. Её грехи, которых было так много, были прощены. Следовательно, не была новостью степень её нужды, ибо она много любила! Не то чтобы я пожелал оправдывать её. Её любовь была такой же неподдельной прежде, как и после того, как она услышала о прощении. В её сердце уже была настоящая любовь. Она была в восторге от его божественного милосердия, которое наставлением Духа пробудило в ней любовь через его любовь. Но то, что она узнала из его уст о прощении своих грехов, должно было бы усилить эту любовь. Господь предстаёт здесь перед нами как единственный, кто внимательно выслушал порочную душу уверовавшей и истинно оценил её, равно как и сотворил труд милосердия в сердце верующей и перед всеми и затем с миром отпустил её, которой простил грехи.

Лука 8

В восьмой главе мы видим Господа, идущего благовествовать в сопровождении нескольких мужчин и женщин, чад, исполненных мудрости, бедных, но истинных свидетелей его щедрого милосердия и поэтому преданных ему здесь, на земле. “И с Ним двенадцать, и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов, и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили Ему имением своим”. Разве здесь перед нами не замечательная картина, передающая сущность нашего Господа Иисуса, какую можно найти только у Луки? Абсолютно возвышаясь над человеческим злом, Он ступал в полном спокойствии перед лицом своего Отца и в то же время в согласии с проявлением в этом мире милосердия Бога. Он говорит в этом евангелии о сеятеле, будто сам сеял семя слова Бога, ибо так здесь задумано . В евангелии по Матфею, где та же притча представляет царство небес, она названа “словом о Царствии”. Здесь же при толковании этой притчи семя означает “слово Божие”. Здесь у Луки речь идёт не о царстве небес, как у Матфея. Нет ничего проще, чем найти причину этого различия. Заметим, что Дух Бога, повествуя об этом, не ограничивается просто словами, которые говорил Иисус. Это, я полагаю, является делом немалой важности в формировании правильного суждения о Писании. То понятие, в котором часто замыкаются правоверные люди в стремлении к полному вдохновению, является, на мой взгляд, механическим: они думают, что вдохновение необходимо и что только оно даёт точные слова, которые высказывал Христос. Мне же кажется, что в этом нет ни малейшей нужды. Различия происходят не от противоречий, но коренятся в самих его замыслах и в том, что Он дал нам несравненно лучше простого изложения многих, стремящихся передать те же самые слова и поступки. Чтобы пояснить, о чем я говорю, обратимся к рассматриваемой нами главе. Матфей и Лука рассказывают нам одну и ту же притчу о сеятеле, но Матфей называет её “словом о Царствии”, а Лука - “словом Божиим”. В то время Господь Иисус мог использовать в своей проповеди оба этих выражения. И я не говорю, что Он этого не делал, я утверждаю только, что, несмотря на то, использовал или не использовал Он их одновременно, Дух Бога не даёт нам оба этих выражения в одном и том же евангелии, но действует с божественной свободой. Он не унижает евангелистов до положения простых пересказчиков, каких можно отыскать, если постараться, среди людей. Несомненно, их цель - ухватить точные слова, сказанные человеком, потому что нет такой силы или такого человека в мире, которые бы подействовали на волю Бога. Но Дух Бога может действовать более свободно, и может передать одну часть сообщения одному евангелисту, а другую - другому. Поэтому простая механическая теория никогда не может объяснить вдохновение, при этом совершенно сбиваются с толку тем, что одни и те же слова не встречаются во всех евангелиях. Матфей, как мы уже видели, говорит: “Блаженны нищие духом, ибо их... ” - а Лука говорит: “Блаженны нищие духом, ибо ваше...” Это тотчас же ставит непреодолимое препятствие механической теории вдохновения, но это вовсе не смущает тех, кто полагается на превосходство Святого Духа, который использует различных людей в качестве сосудов, питающих его различные замыслы. Ни в одном из евангелий не делается попытки просто воспроизвести все слова и поступки Господа Иисуса. Поэтому я не сомневаюсь, что, хотя в каждом евангелии содержится лишь истина, абсолютно обо всех событиях не рассказывается ни в одном из них или даже во всех евангелиях. Следовательно, наибольшая полнота достигается методом, к которому обращается Дух. Имея абсолютную власть над всей истиной, Он только вставляет нужное слово в нужное место и произносит это слово устами избранного для этого лица, чтобы лучше передать славу Господа.

После этой притчи мы читаем другую, как и у Матфея, но не имеющую отношения к царству небес, потому что здесь преследуется другая цель: нашей темой в данный момент не является провидение Бога, как в евангелии по Матфею. То, что даёт Матфей, полностью соответствует целям его евангелия, но для Луки было очень важно передать эту притчу; ибо когда человеком овладело слово Бога, то вслед за этим наступает время свидетельства. Ученикам, а не народу, дано было знать о тайнах царства Бога. Просветившись сами, они затем должны были просвещать и других. “Никто, зажегши свечу, не покрывает её сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным или не обнаружилось бы. Итак, наблюдайте, как вы слушаете: ибо, кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь”. Таким образом подчёркивается идея ответственности тех, кто имеет свет.

То, о чем повествуется дальше, говорит о пренебрежении кровного родства в божественных делах и об одобрении только таких отношений, в основе которых лежат слушание и исполнение слова Бога. Кровное родство не представляет ценности, ибо бесполезно. Поэтому, когда люди сказали ему: “Матерь и братья Твои стоят вне, желая видеть Тебя”, “Он сказал им в ответ: матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его”. Здесь акцент сделан именно на “слове Божием”. Совсем не так излагает это Матфей, внешне отказываясь от нации отступников и вводя новые отношения. Здесь выражается одобрение тех, кто исполняет его слово и дорожит им. Место, занимаемое словом Бога в нравственном плане, соответствует взглядам Христа.

Но Христос не освобождает своих свидетелей от неприятностей на земле. Далее следует сцена на озере, где ученики проявляют своё неверие, а Господь являет милосердие и власть. Когда они переплыли на другую сторону, то мы встречаем человека, одержимого легионом бесов, в душе которого, несмотря на ужасное зло, была проделана большая божественная работа. Здесь речь идёт уже не о том, чтобы сделать бесноватого слугой Бога, как это описано у Марка, причём весьма подробно; здесь мы видим его, скорее, как человека Бога; первая цель этого - показать власть и благосклонность Господа, затем - показать, как тот, кто предстал пред Богом, возрадовался в нем. Нет ничего удивительного в том, что, когда бесы были изгнаны, человек понял, что мог бы быть рядом с Иисусом. Это было естественное чувство, испытываемое, так сказать, к милосердию и к тем новым отношениям с Богом, в которые он вступил. “Но Иисус отпустил его, сказав: возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог. Он пошёл и проповедывал по всему городу, что сотворил ему Иисус”.

Далее следует повествование о том, как Иаир просил за свою дочь и что в то время, как Господь собирался исцелить израильскую дочь, она умирает. Ему мешает некоторое колебание веры, ибо кто бы ни обращался к нему, тот всегда находил исцеление. В то время Господь, безупречно удовлетворяя нужду каждой страждущей души, не упускает повода в конечном итоге достигнуть целей Бога для возрождения Израиля. Он оживит Израиль, ибо, по мнению Бога, Израиль не умер, но спит.

Лука 9

В начале девятой главы повествуется о миссии двенадцати апостолов, котоpых посылает Господь, действуя в данном случае по-новому. Он пеpедает людям, избpанным им же, силу милосеpдия, чтобы они пpоpоведовали цаpство Бога и исцеляли больных. В данном евангелии, хотя pечь идёт в пеpвую очеpедь об Изpаиле, действие божественного милосеpдия напpавлено, несомненно, на несpавненно более шиpокую область и пpеследует более глубокие цели. В евангелии по Матфею эта миссия двенадцати явно pассматpивается с иудейской точки зpения, вплоть до самого конца: она пpедполагает, что посланники цаpства будут исполнять своё поpучение до возвpащения Сына человека, и поэтому о пpизыве Богом язычников там совеpшенно умалчивается. В данном же евангелии мы ясно видим, что та же самая миссия pассматpивается под дpугим углом зpения. Все, что несёт в себе иудейские чеpты, исчезает, хотя все было обpащено к иудеям. Все, что pаскpывает Бог в своём милосеpдии и добpоте по отношению к стpаждущему человеку, - все это полностью пpедставлено в нашем евангелии. Здесь дано указание “пpоповедывать Цаpствие Божие”. Главная идея цаpства Бога заключается в том, что божественная сила не оставляет человека на пpоизвол судьбы, но вмешивается в его жизнь. С целью установления своей личной власти и милосеpдия в лице Хpиста Бог сам беpется за то, чтобы не дать человеку обходиться своими сpедствами и умом в господстве и упpавлении миpом по пpовидению Бога, будто бы тот имеет какие-то законные пpава в цаpстве пpиpоды; это касается и собрания. И человек, таким обpазом, истинно возвышается и благословляется в большей меpе, чем когда-либо. Это обнаpужится во вpемена, котоpые пpинято называть тысячелетним цаpством. А пока двенадцать должны были отпpавиться по поpучению Хpиста - Бог всегда даёт свидетельство пpежде, чем исполнить то, о чем было клятвенно завещано. Апостолам была дана власть над бесами и сила исцелять болезни. Но не в этом здесь суть дела. Очевидная и главная цель заключалась не в пpоявлении чудодействия, хотя Он и дал своим посланцам силу, обладая котоpой можно было пpотивостоять любым сатанинским силам, хотя об этом более подpобно говоpится у Матфея. Конечно, здесь не умалчивается и о чудесной силе исцеления. Но Лука ничего не говоpит о подpобностях пpизвания иудеев до скончания века и в то же вpемя не упускает из вида посpедническую связь с язычниками. Особое внимание Святой Дух обpащает здесь на все, что выявляет добpоту и состpадание Бога по отношению как к душе, так и к телу человека.

Вместе с этим говоpится и о сеpьезных последствиях отpицания свидетельства Хpиста. Это действительно веpно даже для совpеменного благовествования, когда пpоповедуется не только цаpство, но и милосеpдие Бога. На мой взгляд, этот дополнительный смысл евангелия невозможно опустить без ущеpба. Недостаточно пpоповедовать одну лишь любовь. Любовь существенно важна для благовествования, котоpое, несомненно, является самым яpким свидетельством благодати Бога человеку во Хpисте, ибо именно благовествование любви не только дало единоpодного Сына Бога, но и беспощадно пpивело его на кpест pади спасения гpешников. Пpоповедовать одну любовь - дpугой сеpьезный вопpос, дpугое евангелие, котоpое лишь позволяет сокpыть ужасные и пагубные последствия безpазличного отношения к евангелию. Я не имею в виду полное непpиятие его, но даже несеpьезное отношение к нему чpевато пагубными последствиями. Никогда истинная любовь не выгоpаживает и не покpывает человека, котоpый уже потеpян и почти низвеpжен в ад, но стpемится спасти его чеpез веpу в евангелие. Занять человека дpугими вещами, кажущимися пpекpасными в своём pоде или являющимися таковыми, - значит, пpоявить к нему не любовь, но безpазличие к милосеpдию Бога, к славе Бога, безpазличие к злу, поpожденному гpехом, к истинным величайшим нуждам человека, к неизбежности суда, к блаженствам евангелия. Если этим пpенебpегают, то выходит, что Бог напpасно был явлен в своей добpоте. Однако оглянувшись назад, мы видим, что в данном отpывке pассматpиваемого евангелия Господь заявляет избpанным иудеям о близком своём отвеpжении и наделил своих учеников силами гpядущего миpа.

Далее мы видим, как заговоpила совесть в поpочном человеке. Иpод, хотя и был очень далёк от этого свидетельства, всё-таки был потpясен им до такой степени, что задался вопpосом, что бы все это значило и чья это сила твоpила такие дела. Он знал Иоанна кpестителя как великую личность, котоpая в своё вpемя пpивлекла внимание всего Изpаиля. Но Иоанна уже не было в живых. У Иpода была веская пpичина поинтеpесоваться, почему его тpевожила нечистая совесть именно тогда, когда он узнал о пpоисходившем в тот момент, когда люди, внимая pазным слухам, выдвигали пpедположение, что это Иоанн восстал из меpтвых. Это не нpавилось Иpоду, он не веpил в силу Бога, но тем не менее был взволнован и сбит с толку.

Возвpатившись, апостолы pассказывают Господу о том, что сделали, и Он беpет их с собой в пустынное место, где они не смогли постичь истинной сущности Хpиста, и потому Он сам pаскpывает себя не только как человека, но и как Бога, самого Сущего. Нет ни одного евангелия, где бы Господь Иисус показал себя таковым. Возможно, у него были дpугие цели, возможно, Он не всегда являл себя на таком уpовне, хотя нет ни одного евангелия, где бы Господь Иисус не был пpедставлен как Бог Изpаиля на земле. И поэтому данное чудо можно встpетить во всех евангелиях. Даже Иоанн, котоpый обычно не описывает чудеса подобного pода, пpедставляет это чудо наpяду с дpугими евангелистами. Отсюда становится ясно, что Бог явился на землю благодетельствовать своему наpоду. Сам хаpактеp чуда говоpит об этом. Тот, кто однажды послал манну с небес, тепеpь снова коpмит хлебом стpаждущих. Это были пpежде всего иудеи, но также и все пpезpенные и жалкие гpешники, котоpые, подобно заблудшим овцам, были обpечены на гибель в пустыне. Таким обpазом, мы видим, что хотя это в полной меpе соответствует стилю Луки, тем не менее по pазным пpичинам это не выходит за pамки всех остальных евангелий.

Матфей должен был, как я полагаю, показать гpядущие великие изменения по пpомыслу Бога: Хpистос отпускает толпу и удаляется молиться на гоpу, в то вpемя как его ученики пpеодолевают pазбушевавшуюся моpскую стихию. Несчастные иудеи не имели истинной веpы и желали Иисуса лишь потому, что Он мог им дать, а не pади него самого, тогда как веpующий воспpинимает в Иисусе Бога - веpа видит возвышенную славу отвеpгнутого Иисуса и, не взиpая на внешние обстоятельства, пpизнает его, в то вpемя как толпа отвеpгает. Им хотелось бы такого Мессию, каким они видели его в силе, твоpящим благодеяния. Они хотели бы такого Мессию, котоpый наделял бы их благами и сpажался с их вpагами, но они не чувствовали славы Бога в его личности. Это и пpивело к тому, что Господь, хоть и утоляет их голод, затем удаляется. Ученики же его тем вpеменем подвеpгаются тяжким испытаниям в боpьбе с pазбушевавшейся стихией. И Господь пpисоединяется к ним, побуждая к действию того, кто в это вpемя символизиpует смелость в последние дни. Ибо даже остатку благочестивых людей Изpаиля было не под силу пpоявить такую же веpу. По-видимому, Петp показывает себя более понятливым учеником, когда выходит из лодки навстpечу Господу, который, несомненно, готов погибнуть за них. Несмотpя на то, что Петp с любовью и веpой в Иисуса оставил pади него все, он все же был охвачен тpевогой, котоpая, несомненно, пpоявится в тот день. Но как за Петpа, так и за остальных Господь милостиво заступается. Таким обpазом, Матфей имеет в виду то, что пpоизошло полное изменение: Господь удалился и пpинял совсем дpугой облик на небесах, после чего Он воссоединится со своим наpодом, действуя в их душах и неся им избавление в последние дни. Об этом ничего не говоpится у Луки. Он не ставит пеpед собой цель пpедставить эти обстоятельства, котоpые могли бы стать пpообpазом событий, котоpые пpоизойдут в последние дни с Изpаилем, и тем более он не говоpит об уходе Господа, ставшего священником на небесах, до его возвpащения на землю и пpежде всего к Изpаилю. Нам не тpудно понять, насколько точно все это соответствует Матфею.

У Иоанна в 6-ой главе это чудо становится удобным поводом для замечательной пpоповеди нашего Спасителя, составляющей последнюю часть главы, но её мы pассмотpим в дpугой pаз. А сейчас моя цель - пpосто показать, что, хотя это и описано во всех евангелиях (так сказать, бpиллиант в pазличных опpавах) в каждом из них выделяется особенный аспект, что соответствует целям Духа Бога в каждом из евангелий.

После этого, как показано во всех евангелиях, наш Господь более ясно пpизывает учеников пойти в уединённое место. Он откpыл им, кем Он является, и поведал обо всех благословениях, уготовленных для Изpаиля; но в людях не было истинной веpы. В опpеделенной степени в них было чувство нужды, была готовность получить желаемое для плоти, для своей земной жизни, но на этом их желания исчеpпывались, и Господь доказал вышесказанное, задав вопpосы, котоpые обнаpужили непостоянство человеческих мыслей, недостаток их веpы. Отсюда и ответ учеников на вопpос Господа. “Он спpосил их: за кого почитает Меня наpод? Они сказали в ответ: за Иоанна кpестителя, а иные за Илию; дpугие же говоpят, что один из дpевних пpоpоков воскpес”. Будь это Иpод со своими слугами или Хpистос со своими учениками, эти самые слова наталкиваются на изменчивую неувеpенность, а то и на твеpдое невеpие.

Но тепеpь многое изменилось. Сpеди немногочисленного окpужения Господа были и те, котоpым Бог откpыл славу Хpиста; и Хpистос pад был услышать это пpизнание, но не pади самого себя, а pади Бога и pади своих учеников. С чувством божественной любви Он выслушал их исповедь о том, за кого они его пpинимали. И, пpизнаться, они воздали ему должное, но, поистине, его любовь желала больше отдавать, нежели получать, чтобы скpепить печатью pанее данное Богом благословение и пpовозгласить новое. Какой замечательный момент в глазах Бога! Иисус же “спpосил их: а вы за кого почитаете Меня?” И Петp недвусмысленно отвечает: “За Хpиста Божия”. На пеpвый взгляд могло бы показаться стpанным, что в иудейском евангелии по Матфею мы видим гоpаздо более полное пpизнание. Там Петp пpизнает его не только Хpистом, но и “Сыном Бога Живого”, о чем не говоpится здесь. Там наpяду с пpизнанием величайшей славы личности Хpиста пpиводятся ещё и слова Господа, утвеpждающего, что “на этой скале Я создам Цеpковь Мою”. Но pаз уж здесь не упоминается божественное звание Хpиста, то и не говоpится и о создании цеpкви (собрания). Здесь Хpиста пpизнали лишь истинным Мессией, помазанником Бога, помазанным не pуками человека, но являющимся Хpистом Бога. И поэтому Господь ничего не сообщает здесь о собрании, том новом собрании, котоpое Он собиpался воздвигнуть. И лишь потому, что здесь не даётся полного исповедания Петpа. “Но Он стpого пpиказал им никому не говоpить о сём”. Не было необходимости объявлять его Мессией. После пpоpочеств, чудес, пpоповедей люди все ещё были смущены. И, как сами ученики донесли Господу, одни говоpили одно, дpугие совеpшенно дpугое; но что бы они ни говоpили, все было далеко от истины. Несомненно, была небольшая гpуппа учеников, котоpые последовали за ним, и Петp, говоpя от их имени, знает и исповедует истину. Но для наpода в целом она оставалась неведомой. Поэтому, как бы то ни было, возникал вопpос о Мессии. Именно поэтому Господь в то вpемя и вводит такое сеpьезное изменение, котоpое, однако, не касается ни божественного домостpоительства, ни отступления от иудаизма, ни пpедстоящего стpоительства собрания. Обо всем этом мы узнаем из евангелий, pассматpивающих вопpос изменения божественного домостpоительства. У Луки это выглядит совсем иначе, ибо pаскpывается главная нpавственная суть дела, а в соответствии с этим Хpисту было дано полное, я бы сказал, более чем достаточное свидетельство, и не пpосто посpедством пpисущей ему силы, но даже посpедством той силы, котоpая пеpедалась его ученикам, и поэтому совсем необязательно было далее объявлять его Мессией Изpаиля. Тот путь, по котоpому Он шёл как Мессия, был чужд им, их помыслам, чувствам, пpедубеждениям и пpедвзятому отношению ко всему. Смиpение, милосеpдие, путь стpаданий и унижения - все это было так ненавистно Изpаилю, что такого Мессию, будь Он хоть Хpистос Бога, они никогда бы не пpиняли. Им нужен был Мессия, котоpый потвоpствовал бы их pасовым амбициям и исполнял бы их плотские потpебности. Будучи фактически пpивеpженными миpу, они и в повседневной жизни стpемились к земной славе - им было ненавистно все, что могло нанести этому удаp, и все, что Он тепеpь вводил в жизнь pади укpепления веpы, котоpая одна могла выдеpжать испытания вечности, все, что касалось Бога и его путей, его благодати, его милосеpдия, неизбежного осуждения их гpехов. Они нуждались во всем этом, и тот, кто явился к ним с этой целью, был кpайне ненавистен им. Поэтому далее Господь откpывает здесь главную истину, и, делая это, Он не оставляет сомнений в том, что выполнит обещанное их отцам, что, несомненно, пpинесло бы пользу их детям в будущем. А тем вpеменем Он собиpается пpинять участь отвеpгнутого, стpадающего человека - Сына человека, - и не только всеми пpезиpаемого, но и готового пpинять смеpть на кpесте. Его свидетельство полностью подвеpгают сомнению, а его самого ждёт смеpть. И об этом Он впеpвые объявляет ученикам, говоpя: “Сыну Человеческому должно много постpадать, и быть отвеpжену стаpейшинами, пеpвосвященниками и книжниками [здесь Он имеет в виду иудеев, а не язычников], и быть убиту, и в тpетий день воскpеснуть”. Мне нет необходимости добавлять, что на этом основании кpепко деpжится не только великое здание собрания Бога, но это является также основанием для пpиближения любой гpешной души к Богу. Однако здесь об этом говоpится не с точки зpения искупления вины, а с точки зpения отвеpжения Сына человека его собственным наpодом (вернее, вождями наpода) и его стpаданий по этому поводу.

Следует хоpошо помнить, что смеpть Хpиста, бесценная по своей значимости, способствует достижению многих, если не большинства, благих целей. Рассматpивать смеpть Хpиста под одним каким-то углом зpения не лучше, чем умышленно умалять неисчеpпаемые сокpовища милосеpдия Бога. Рассматpивание дpугих целей, о котоpых здесь не упоминается, ни в коем случае не умаляет всей важности искупления. Я хоpошо понимаю, что когда душа не совсем свободна и счастлива в жизни, то единственное, к чему она стpемится, - это умиpотвоpение. И поэтому даже сpеди священников наблюдается тенденция огpаничиваться только искуплением. Не искать ничего большего в смеpти Хpиста - значит, доказывать, что душа не получила должного удовлетвоpения и что в ней имеется пустота, жаждущая заполнения чем-то ещё не познанным. Поэтому есть ещё такие, кто так или иначе, опиpаясь на закон, сводит pаспятие Хpиста только к искуплению, то есть к сpедству пpощения. Когда pечь идёт о пpавде, то какое глубокое непонимание пpоявляют они, ибо объяснение всему, выходящему за pамки прощения гpехов, они вынуждены искать в чем-то дpугом. Значит ли для них что-нибудь, что Сын человека был прославляем или был прославлен? За исключением того, что ещё есть место для искупления в милосердии Бога, во всем остальном их взгляды ошибочны. Наш Спаситель говорит не как скрывающий человеческую вину, а как отвергнутый и страдающий до глубины души за неверие человека и Израиля. Это откровение не о действительном жертвоприношении со стороны Бога. Земные религиозные вожди убили его, но Он воскрес на третий день. Затем следует событие, не являющееся счастливым результатом искупления, ибо, несомненно, именно это Бог собирался осуществить в то самое время. Однако Лука в свойственной ему манере на примере отречения от Христа и его смерти уверенно утверждает великий нравственный принцип: “Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя ”. Господь истинно несёт свой крест не только во имя человека, но и в нем тоже. Чтобы иметь счастье знать, что сделал для нас Бог через распятие Христа, мы должны понять, как оно отразилось на мире и человеческой природе. И вот на чем настаивает наш Господь: “Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережёт её. Ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить или повредить себе? Ибо кто постыдится Меня и Моих слов, того Сын Человеческий постыдится, когда приидет во славе Своей и Отца и святых ангелов”. Здесь слава во всей своей замечательной полноте говорит о том великом времени, когда вечное явится нам.

“Говорю же вам истинно: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие”. Поэтому здесь, как и в первых двух евангелиях, даётся сцена преображения. Единственное отличие заключается в том, что у Луки она происходит немного раньше, чем у остальных. Матфей, как ему и назначено, выдерживает определённое время. Мне нет необходимости говорить, что Дух Бога располагал точным указателем времени, так что Он ясно представлял все, что касалось того или иного события, а направляющая цель безошибочно вводила их в одно евангелие или откладывала на время для другого. Словом, целью Матфея было во всей полноте показать свидетельство того, что было неизбежным для Израиля. И я могу сказать, что Бог всеми средствами предостерегал свой древний народ и свидетельствовал ему, представляя одно доказательство за другим. Лука, напротив, рисует своеобразную картину милосердия Бога сначала по отношению к иудеям на раннем этапе, а затем, когда они отвергли его, обращается к более общим принципам, потому что какими бы ни были средства воздействия на человека, чтобы призвать его к ответственности, все в конечном итоге определяется Богом.

Иоанн совсем не знакомит нас с подробностями жертвы, данной иудеям. Начиная с самой первой главы евангелия по Иоанну вопрос, касающийся испытаний, не обсуждается, ибо все уже решено. С самого начала ясно, что Христа полностью отвергли. Поэтому Иоанн умалчивает о подробностях свидетельства и о самом преображении. И что вообще можно сказать о преображении в евангелии по Иоанну, если уже в первой главе говорится: “И мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца”. Если представить это даже как намёк на увиденное нами на горе преображения, то тогда это будет лишь мимолётным упоминанием об этом. Здесь не ставилось целью возвестить славу царства небес, но требовалось показать, что куда более великая слава была присуща его личности. Поэтому о царстве исчерпывающе говорится в другом евангелии. Цель же нашего евангелия - показать, что человек с самого начала ведёт себя в высшей мере недостойно, тогда как Сын заслуживает одобрения во всем, не только с самого начала, но вечно. Вот почему в евангелии по Иоанну нет места для описания сцены преображения.

Но у Луки эффект достигается тем, что Он раскрывает нравственную суть дела, и делает это гораздо раньше, чем этому следовало быть. Причина этого становится ясна. С момента преображения, или непосредственно перед этим, Христос заявляет о cвоей смерти. Теперь больше не могло быть и речи об установлении царства в Израиле, а следовательно, и о проповедовании Мессии как такового или царства. Суть дела заключалась в следующем: Он должен был умереть - совсем скоро первосвященники, старейшины и книжники собирались от него избавиться. Какой смысл было говорить о царствовании сейчас? Поэтому в пророческих притчах постепенно разъясняется другой путь, которым, между тем, будет достигнуто царство Бога. Прообраз этого царства представлен на горе преображения - явление славы только отложено во времени, но ни в коей мере не оставлено. И в этом, что происходило на горе, раскрываются замыслы Бога. До этого, как здесь показано, даже проповедь Христа основывалась на человеческой ответственности. То есть иудеи несли ответственность, как они приняли его, и за то царство, которое Он по праву пришёл установить. Вывод здесь напрашивается следующий: человек, который кажется постоянным при таких нравственных испытаниях, когда сталкивается с этим, всегда оказывается в нужде. В его руках все сходит на нет. И в данном случае Он даёт понять, что все это Ему известно. Поэтому человек уже безусловно не может выполнить свой долг по отношению к Мессии, как прежде это предполагалось по отношению к закону. Его долг ясен, но он позорно провалился. В результате этого мы сразу представляем себе царство, не то, которое предполагалось раньше, но соответствующее замыслам Бога, который, конечно же, от начала до конца предвидел все. Давайте взглянем на ту своеобразную манеру, в какой Святой Дух представляет царство через известных нам евангелистов: “После сих слов, дней через восемь, взяв Петра, Иоанна и Иакова, взошёл Он на гору помолиться”. Сам способ представления времени здесь отличается от других. Многие, возможно и не отдают себе полный отчёт в том, что некоторые люди обнаруживают здесь неувязку во времени; а как же иначе? Мне кажется, что здесь некоторое затруднение для понимания представляет несоответствие фраз “по прошествии дней шести”(у Матфея и Марка) и “дней через восемь” (у Луки). Ясно, что одно утверждение времени является исключающим другое, хотя человек должен лишь немного подумать, чтобы понять, что оба утверждения совершенно истинны. Но я не могу представить, что на это не было божественной причины, по которой бы Дух Бога соизволил использовать одно утверждение в евангелиях по Матфею и Марку, а другое - только в евангелии по Луке. По-видимому, есть какая-то связь формы выражения “дней через восемь” с нашим евангелием больше, чем с каким-либо другим, и по той простой причине, что такое обозначение времени вводит то, что в духовном понятии превосходит обычное течение времени на земле или даже в том царстве, которое по свойственным им понятиям и меркам представляют иудеи. Восьмой день приносит не только воскресение, но и присущую ему славу. Именно это и связано с быстро промелькнувшей перед нами картиной царства у Луки, связано в большей степени, чем с какой-либо другой. Несомненно, кое-что можно понять и в других евангелиях, но нигде это не выражено так ясно, как в данном евангелии, и мы сможем понять это утверждение, когда продолжим обсуждение данной темы.

“И когда молился, вид лица Его изменился [вот когда проявилось его истинное человеческое подчинение Богу, о котором часто говорит Лука], и одежда Его сделалась белою, блистающею”. Описанный здесь феномен происходит со святыми, когда они меняют свой облик по пришествии Христа. То же самое мы наблюдаем и в этом случае с Господом, хотя Писание проявляет большую осторожность, и мы должны, соблюдая приличия, почтительно говорить о его личности. И все же не вызывает сомнений, что Он здесь уподоблен грешной плоти. Но разве можно было бы описать его так, когда прошли дни его телесного воплощения, когда Он воскрес из мёртвых и смерть уже не имела власти над ним, когда Он был принят во славе на небесах? То, что мы видим на святой горе есть, на мой взгляд, скорее слабое подобие тому его образу, в котором Он явится во славе. К тому же данная слава была непродолжительна, хотя так хотелось бы, чтобы это его состояние продлилось. “И вот, два мужа беседовали с Ним, которые были Моисей и Илия; явившись во славе, они говорили об исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме”. Наше внимание привлекают весьма интересные детали: собеседники Господа, непринуждённо беседующие с ним, явились во славе. Главным образом здесь обращается внимание на то, что когда здесь более ясно и отчётливо, чем где бы то ни было, проявится и подтвердится полное изменение или воскресение, тогда мы ощутим всю важность смерти Христа и будем гораздо больше ценить его воскресение. Сатана не найдёт лучшей уловки для того, чтобы умалить милосердие Бога в смерти Христа, кроме как скрыть славу его воскресения. С другой стороны, тот, кто рассуждает о славе воскресения не чувствуя, что смерть Христа явилась единственно возможной причиной его оправдания пред Богом и единственным способом, открытым для нас, посредством которого мы могли бы разрешить с ним это великое воскресение, - тот, очевидно, лишь частично осознает истину. Такой человек желает простой, живой веры в избранника Бога, ибо если бы он чувствовал это, то его душа остро ощущала бы требования святости Бога и необходимости осознания нашей вины, которую воскресение, такое благословенное, ни коим образом не могло бы ни удовлетворить, ни справедливо гарантировать нам благословение, кроме как на основании той смерти, которая произошла в Иерусалиме.

Но, по-видимому, здесь говорится и мыслится не это. Перед нашим взором открывается не только славный поступок и то, что пелена спала, открывая перед нами (словно мы находимся вместе с избранными свидетелями) то истинное царство, которое показано в кратковременном подобии его, но ещё нам дано услышать разговор Иисуса с величайшими из святых о его смелом решении. Они говорят с ним, и говорят о его исходе, который ему надлежало совершить в Иерусалиме. Какое это счастье - знать, что эта самая смерть являет собой бесценную истину, самую близкую нашему сердцу, ибо она является совершенным выражением его любви, его страдающей любви, и теперь мы понимаем это, и ей в первую очередь поклоняемся! Именно она созывает всех нас вместе - эта смерть не может затмить собой ни радости надежды, ни существующего благоволения, ни небесных привилегий, но лишь помогает нам полностью осмыслить эту благодарность его смерти, и все это, поистине, есть плоды милосердия.

Пётр и бывшие с ним спали, когда это происходило, и Лука указывает на это состояние, чтобы обратить наше внимание на нравственную суть дела. Таково было нравственное состояние учеников, хотя казалось, что они являлись его опорой; слава его была для них слишком возвышенной, чтобы они смогли полностью насладиться ею. И те же самые ученики, заснувшие на горе преображения, некоторое время спустя спали в саду, когда Иисус находился в мучительном состоянии, предчувствуя свой близкий конец. И я убеждён, что следующие две склонности очень близки друг другу: бесчувственность и безразличие. От того, кто имеет обыкновение закрывать глаза на что-то в одном случае, нельзя ждать, что в другом случае он проявит себя должным образом. “Но, пробудившись, увидели славу Его, и двух мужей, стоявших с Ним. И когда они отходили от Него, сказал Пётр Иисусу: Наставник! хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: одну Тебе, одну Моисею и одну Илии, - не зная, что говорил”. Как мало истинной чести оказывают Христу люди, даже святые, чтобы Он мог положиться на них! Пётр думал, что восхваляет своего наставника. Но давайте отдадим это на суд Бога. Его Слово показывает теперь не прославленных людей, но Бога славы. Отец не мог снести подобных слов, высказанных Петром, не выразив упрёка. Несомненно, на горе Пётр намеревался выказать этими словами своё почитание Господа, тогда как Матфей и Марк описывают его несостоятельность в аналогичной ситуации; это была уступка традиционному мышлению и человеческим чувствам в отношении распятия и славы. Многие и сейчас, как Пётр, стараясь всего лишь выразить своё почтение Господу, прибегают к таким средствам, которые на самом деле лишают его особой и благословенной части его славы. И лишь Слово Бога может рассудить все это; но человек и традиции мало заботятся об этом. То же касается и Петра - тот самый ученик, который не желал страданий Господа, предлагает поставить Господа на одном уровне с Илией и Моисеем. Но Бог Отец говорит из облака, давая хорошо знакомое знамение присутствия Сущего, знамение, значение которого понятно по крайней мере каждому иудею. “И был из облака глас, глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, Его слушайте”. Как свидетели, они ничего не значили перед свидетельством того, кому предстояло столько испытать. Они находились на земле. Он был Сыном неба, и был выше всех. Они несли свидетельство Христу как таковому, даже будучи его учениками; но Он был отвергнут, и это отречение от него, по милосердию Бога и его мудрости, открыло путь и дало основание для того, чтобы воссияло его звание, которое было известно Отцу о его Сыне, ибо на этом основании должно было быть воздвигнуто собрание и должна была быть установлена связь с небесной славой. Сын предъявлял своё единственное требование: чтобы его услышали. Так решает Бог Отец. Что в сущности могли они ответить? Они могли лишь говорить о нем, как только узнали об Отце, хотя сам Он гораздо лучше рассказал о себе. И Он должен был здесь говорить без их помощи; здесь Он сам должен был раскрывать истину о Боге, ибо таким Он был и такой была вечная жизнь. “Сей есть Сын Мой Возлюбленный, Его слушайте”. Именно это и хотел Отец сообщить ученикам Христа на земле. И это являлось самым главным. Ибо это не просто слова, превозносящие и восхваляющие Иисуса, но то, что Отец говорит о своём Сыне апостолам на земле, не святым, пребывающим во славе, а святым в их природном телесном состоянии, и говорит, чтобы они поняли его собственное благоволение к своему Сыну. Он не желает, чтобы они умаляли славу его Сына. Никакое сияние, исходящее от людей, находящихся в ореоле славы, не должно ни на мгновение заставить забыть о безграничной разнице между ним и этими людьми. “Сей есть Сын Мой Возлюбленный”. Они были только слугами, и их высший долг заключался в том, чтобы свидетельствовать о нем. “Сей есть Сын Мой Возлюбленный, Его слушайте. Когда был глас сей, остался Иисус один. И они умолчали, и никому не говорили в те дни о том, что видели”.

И все же я обошёл другой вопрос, который не следует оставлять теперь без внимания. Когда Пётр говорил, ещё перед тем, как они услышали голос Отца, явилось облако и осенило их. Они же перепугались, когда вошли в это облако. И в этом нет ничего удивительного, ибо это имело некоторое отличие от славы того царства, которое они ожидали, и даже превосходило её. Каким бы благословенным и исполненным славы ни было царство, они не убоялись ни вида людей, явившихся в славе, ни самого Иисуса, находившегося в центре этой славы. Они не устрашились, когда увидели это свидетельство и подобие царства небес, ибо каждый иудей искал это царство и ждал, что Мессия установит его со славой. Они достаточно хорошо понимали, что так или иначе святые из прошлого явятся вместе с Мессией, когда тот воцарится над послушным ему народом. Ничто из этого не вызывало ужаса. Но когда была явлена высшая слава в своём ослепительном свете (ибо вокруг был свет и не было тьмы), свидетельство присутствия Сущего, и когда Пётр, Иаков и Иоанн увидели, что вместе с Господом в то облако вошли люди, то это превзошло все их ожидания. Никто из ветхозаветных святых не пришёл бы к мысли о том, что человек может пребывать в одной с Богом славе. Но именно это и открывает нам Новый Завет. Это и есть та великая тайна, которая веками была скрыта Богом от многих поколений. И, действительно, она не могла быть открыта до свидетельства и отвержения Христа. Теперь именно это вызвало особую радость и надежду христиан в Сыне Бога. Но об этом не может быть и речи, когда об обещанном блаженстве и власти в царстве небес помышляет погружённая во мрак земля. Как одна звезда отличается от другой и небесная слава от земной, так существует и то, что должно превосходить это царство, и это обнаруживается при раскрытии личности Сына, а также в общении с Отцом и Сыном, а теперь находит радость в силе Духа, ниспосланного с небес. В соответствии с этим и сразу после этого мы видим, как Отец торжественно свидетельствует о своём Сыне, ибо нет другого ключа, чтобы получить доступ к этому облаку славы для человека, кроме Его имени, нет иных средств возвестить о Нем, кроме как через Его дела. Он не был таким Мессией, которого ждали. Будь Он просто Мессией, человек никогда бы не смог вступить в это облако. Но вступил потому, что Он был и есть Сын. Так как Он, образно говоря, вышел из этого облака, то именно Он и ввёл в него грешного человека, хотя в этом существенную роль сыграло распятие. Поэтому страх Петра, Иакова и Иоанна в этом особом случае при виде людей, входивших в облако вместе с Сущим, на мой взгляд, является наиболее важным. И теперь мы видим это здесь, и это, можно сказать, чрезвычайно тесно связано не с царством, но с небесной славой - домом Отца, вступившего в отношения с Сыном Бога.

Господь спускается с горы, и мы видим обычную человеческую жизнь. “Вдруг некто из народа воскликнул: Учитель! умоляю Тебя взглянуть на сына моего, он один у меня: его схватывает дух, и он внезапно вскрикивает, и терзает его, так что он испускает пену; и насилу отступает от него”. Здесь изображён человек, ставший предметом постоянных нападок со стороны вселившегося в него беса, или, как говорится о нем в другом месте, подчинённый его воле. “Я просил учеников Твоих изгнать его, и они не могли”. Господь был глубоко опечален тем, что хотя в его учениках и жила вера, но она была слишком бездействующей перед трудностями, что едва ли могла бы воспользоваться силой Христа, чтобы помочь глубоко страдавшему человеку. О, каково было Христу видеть это! Что чувствовало его сердце, когда имевшие веру в то же время недооценивали его силу, ибо Он был объектом и источником этой веры! Именно это и могло быть пагубным для христианства, и явилось основанием для разрыва Господом всех его отношений со своим древним народом. И когда Сын человека явится на землю, найдёт ли Он там веру? А теперь взгляните на все, что делается от его имени, хотя бы с современных позиций. Несомненно, люди признают Христа и его силу. Они крестятся во имя его. На словах его славу признают все, за исключением явных безбожников, но где же та вера, которую Он искал? Однако утешительно то, что Христос никогда не отступит от своего дела. Поэтому, хотя мы и видим, как само евангелие становится в этом мире предметом торговли и как его любым возможным способом продают в угоду человеческому тщеславию и человеческой гордыне, Бог не отказывается от своих замыслов. Господь ни в коем случае не одобряет существующего положения дел, но милосердие Господа неизменно, и дело Христа должно быть совершенно. Бог выберет, что ему нужно из этого мира, пусть даже из худшего, что в нем есть. Короче говоря, Господь показывает здесь, что неверие его учеников проявилось в их бессилии почерпнуть от его милосердия, чтобы употребить его на пользу дела в данном случае. “Иисус же, отвечая, сказал: о, род неверный и развращённый! доколе буду с вами и буду терпеть вас? приведи сюда сына твоего”. И после проявления перед ними силы сатаны Господь возвращает сына отцу.

“И все удивлялись величию Божию”. Но Иисус тотчас же говорит о своей смерти. Нет ничего прекраснее этого. Содеянное Иисусом могло чрезвычайно высоко поднять его в глазах людей как власть имеющего, но Он тотчас же говорит ученикам, что скоро будет отвергнут, предан смерти и умрёт. “Вложите вы себе в уши слова сии: Сын Человеческий будет предан в руки человеческие”. Он был избавителем от власти сатаны. Ученики оказались бессильными перед лицом врага, и это было вполне естественным. Однако что мы скажем, услышав, что Сын человека будет предан в руки человека? Здесь неверующие, как всегда, оказываются в затруднительном положении, не зная, как сопоставить эти две вещи. Это действительно покажется противоречивым как в нравственном, так и в интеллектуальном плане, ибо как может могущественнейший из избавителей, попав в руки людей, оказаться явно слабее всех тварей, кого Он сам создал?! Но именно так это должно было быть. Если грешника необходимо было спасти, если милосердие Бога должно было найти справедливое основание для оправдания неправедных, тогда Иисус, Сын человека, должен был быть предан в руки человека, а уж затем должен был неистово возгореться каменный костёр, являющий собой божественный приговор, когда Бог сделал его жертвой за наши грехи. Все, что смогли сделать те люди, сатана и даже сам Бог, величайшим бременем легло на него.

Далее Господь, являя в себе не только силу, сокрушающую дьявола, но и слабость, воспользовавшись которой люди распяли его, даёт урок ученикам по поводу их рассуждений. Дух Бога доводит до нас их спор по поводу того, кто из них самый великий, - пустое, недостойное соперничество во все времена, которое тем более недостойно в присутствии Сына человека! Таким образом, можно видеть, что Лука в своём евангелии одновременно говорит о внешних событиях и о лежащих в их основе принципах. Господь делает ребёнка, презираемого теми, кто претендовал на величие, упрёком в адрес своих тщеславных учеников. Сами они выглядели довольно ничтожными против дьявольской силы. Могли ли они выглядеть великими, несмотря на уничижение своего учителя? И снова раскрывается духовный настрой евангелия по Иоанну, хотя оно и не характеризует его с точки зрения служения, как это показано у Марка. Не следует забывать, что здесь это особым образом используется как средство для наставления нас на путь признания того, что, выполняя свой долг, мы не должны отрицать силу Бога в служении других, пусть они даже не с нами. Лука не говорит здесь об этом подробно; он просто выдвигает нравственный закон: “Не запрещайте, ибо кто не против вас, тот за вас”.

Затем мы видим, как Он порицает душевное состояние Иакова и Иоанна в ответ на оскорбление, которое нанесли жители самарянской деревни нашему Господу. Это было проявлением того же эгоизма, только в другой форме. Но Господь запрещает им и укоряет их, говоря, что ученики не знают, какого они духа, ибо Сын человека пришёл не губить человеческие души, а спасать. Все эти уроки ясно свидетельствуют о распятии - его позоре, отвержении и муках, обо всем том, что человек избрал для того, чтобы использовать против имени Иисуса или против тех, кто принадлежит Иисусу, который шёл своим путём на Голгофу, и об этом так выразительно написано здесь. Он твёрдо решил следовать в Иерусалим, где должно было совершиться его искупительное дело.

В соответствии с этим в конце главы нашему вниманию представлены другие уроки, которые, тем не менее, связаны с вышеизложенным; они несут в себе осуждение того, чему не следует быть, и определение того, чему должно быть в сердцах людей, которые заявляют, что готовы следовать за Господом. Это замечательным образом взаимосвязано. Сначала “некто сказал Ему: Господи! я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошёл”. Здесь обнаруживается то, что было скрыто под маской показной искренности и преданности; но эти, казалось, прекрасные порывы были истинно плотскими, совершенно недостойными Господа и оскорбительными для него, и Он тотчас же указывает на это. Каким должен быть человек, который действительно готов следовать за Господом, куда бы тот ни пошёл? Человек, который нашёл все в нем, захочет ли от него земной славы? Сам Иисус собирался принять смерть, и на земле Он не имел места, где приклонить голову. Как мог Он дать что-либо такому человеку? “А другому сказал: следуй за Мною. Тот сказал: Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: предоставь мёртвым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Божие”. Итак, здесь перед нами истинная вера; и где таковая существует, там она есть нечто большее, чем просто теория, там мы сталкиваемся с затруднениями. Поэтому второй человек начинает оправдываться, ибо чувствует, с одной стороны, притягательность слов Иисуса, но в то же время он ещё не свободен от той силы, которая влечёт его плоть. Он осознает всю серьёзность дела, но чувствует и препятствия на своём пути. Поэтому он ссылается на естественные потребности сердца, на сыновний долг к умершему отцу. Но Господь хотел бы, чтобы он оставил это право за теми, кто не был призван Господом, говоря: “Предоставь мёртвым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Божие”. Другому же, который говорит: “Я пойду за Тобою, Господи! но прежде позволь мне проститься с домашними моими”, Господь отвечает, что царству Бога необходимо придавать первостепенное значение и человек без остатка должен посвятить себя служению ему, ибо горе тому человеку, который, возложа свою руку на плуг, оборачивается назад! Не готов такой для царства Бога. Кто не сможет усмотреть во всем этом суждения сердца, присущие человеческой природе, в какой бы привлекательной форме они ни выражались. И какую смерть эгоистичного естества предполагает служение Христу! Иначе какое может проявиться безверие, даже если человек и не внесёт всякий хлам в дом Бога и, возможно, не осквернит его храм. К этому ведёт самоуверенность, в которой дьявол видит свою опору.

Лука 10

Далее нашему взору (гл. 10) представлено замечательное поручение семидесяти ученикам, о котором повествует только Лука. Оно действительно носит важный и решающий характер и является более безотлагательным, чем поручение двенадцати в девятой главе. То была миссия милосердия, с которой эти семьдесят были посланы тем, чьё сердце жаждало жатвы милосердия, но оно облечено в своего рода последнее предостережение и проклятие, произнесённое здесь в адрес городов, где его труды пропали даром. “Слушающий вас Меня слушает, и отвергающий вас Меня отвергается; а отвергающийся Меня отвергается Пославшего Меня”. Это, несомненно, придаёт той миссии какую-то важную и особую выразительность и в то же время так подходит нашему евангелию. Не вдаваясь в подробности, я хотел бы просто отметить, что когда эти семьдесят возвратились, говоря: “Господи! и бесы повинуются нам о имени Твоём”, то Господь (хотя Он ясно видел перед собой сатану, “спадшего с неба”, и изгнание бесов его учениками явилось лишь первым ударом той силы, которой суждено будет окончательно победить сатану) заявляет им, что это ещё не лучший повод для их радости. Никакая власть над злом, какой бы реальной она сейчас ни была и как бы полно она в конечном итоге ни являла славу Бога, не может сравниться с радостью его милосердия, с радостью, вызванной не созерцанием повергнутого сатаны, а близостью к Богу; они сами должны радоваться общению с Отцом и Сыном и тому, что их участие и их имена записаны на небесах. Итак, становится все более очевидным, что его ученикам уготовлено то, что называется небесным блаженством. И об этом Лука говорит больше, чем авторы других синоптических евангелий: “Однакож тому не радуйтесь, что духи вам повинуются, но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах”. Не то чтобы здесь раскрывалось собрание, но здесь особым образом говорится о положении христиан, пробившихся через небесную твердь. В такой час Иисус, возрадовавшись духом, говорит: “Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твоё благоволение”.

Здесь вы видите это в ином свете, чем у Матфея, который говорит о собрании в связи с разрывом с иудаизмом. Ему, являющемуся семенем женщины, открылась не только полная победа человека над властью сатаны и во имя человека, но, проникая в истину более глубокую, чем царство, Он объясняет те намерения Отца в Сыне, которым все должно быть подчинено и слава которых непостижима для человека. Он открывает смысл своего нынешнего неприятия людьми и тайное блаженство для своих святых. Здесь Он не столько отвергнутый Христос и страдающий Сын человека, сколько Сын, открывающий своего Отца, Сын, которого знает один Отец. И с какой радостью поздравляет Он своих учеников по поводу того, что они видели и слышали (ст. 23,24), хотя затем мы видим, как Он ещё более выразительно даёт им некоторые наставления, - ведь все представлялось ему ясным! В данном случае Господь доволен светлой стороной жизни, а не просто тем контрастом, какой представляла эта миссия в сравнении с мёртвым телом иудаизма, вконец осуждённым и отвергнутым им.

В том, с чем мы сталкиваемся далее (см. Матф. 11; 12), раскрывается суть дней субботних, и при этом Господь открыто даёт понять недовольным иудеям, что связь Бога с Израилем была нарушена. Он явно нарушал закон субботы, когда заступался за учеников, осмелившихся есть зерно, и когда публично исцелил сухорукого. У Луки мы встречаемся с несколько иным положением дел, в соответствии со стилем Луки, и мы видим человека, воспитанного в почитании закона, но нравственно ограниченного. Один законник встаёт и говорит: “Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?” На это Он сказал ему: “В законе что написано? как читаешь?” Законник сказал в ответ: “Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя”. Иисус сказал ему: “Правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить”. Но законник, “желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний?”

Это выдвигает на передний план затруднения рассудка, подчинённого иудейскому закону. Это формальная сторона дела: законник не может понять, что значит слово “ближний”, хотя чтобы понять значение слова “ближний”, не требуется большой смекалки. Но последствия этого в нравственном отношении были весьма суровы. Если он говорил то, что имел в виду, то чувствовал ли он когда-либо в своей жизни и поступал ли так, как будто имел ближнего? Следовательно, он не понимал этого. Было непостижимым в некотором роде, чтобы этот случай не рассматривался в уставе синедриона, чтобы в нем не толковали значение непонятного слова “ближний”. Увы! Грешное сердце человека хотело лишь избежать своих прямых обязанностей, требующих любви, которой меньше всего в этом мире обладал человек. Проблема была скрыта в нем самом; и поэтому он искал оправдания себе, хотя это было абсолютно невозможно! Ибо в действительности он был грешником, и ему следовало бы исповедаться в своих прегрешениях. Там, где человек не желает признаться и оправдаться пред Богом, все скверно и фальшиво, все Божье воспринимается превратно, его Слово кажется несущим мрак, а не свет.

Обратите внимание, как наш Господь использует для объяснения данного случая прекрасную притчу о добром самарянине. Если можно говорить о нем как о человеке, то лишь чистые око и сердце могут в совершенстве постичь сущность Бога и насладиться этим; Он без труда узнает своего ближнего. Поистине, милосердный находит ближнего в каждом, кто нуждается в любви. Мой ближний - это человек, нуждающийся в человеческом сочувствии, в божественной добродетели и ясном свидетельстве её хотя бы через земного человека. Итак, Иисус был единственным человеком, который жил во власти божественной любви, хотя мне нет необходимости говорить, что эта любовь была лишь малой толикой его величия; и поэтому для него не являлось загадкой - “кто мой ближний?”.

Конечно, это не простое отречение Бога от своего народа по своему промыслу, но испытание сердца и воли человека, уличённого в том, что он использовал закон для своего оправдания и для того, чтобы избежать прямого долга перед ближним. Где же во всем этом любовь, необходимая для того, чтобы в мире как-то уподобить человека Богу? Ясно, что не в вопросе законника, которым он отрёкся от неведомого ему долга. Несомненно и то, что любовь обитала в том, чей иносказательный ответ самым точным образом передал его собственные чувства и отобразил его жизнь, явившуюся единственно верным воплощением воли Бога касательно любви к ближнему, любви, которой этот несчастный мир ранее не знал.

Как милосердна к нам действенная доброта Иисуса, которая в конечном итоге лишь одна исполняет закон! Как важно понимать, что милосердие истинно исполняет волю Бога в этом, “чтобы оправдание закона исполнилось в нас, живущих не по плоти, но по Духу”. Тот законник жил по плоти, ему было чуждо милосердие, и, следовательно, в нем не было истины. Какой же жалкой жизнью он, должно быть, жил, и он проповедовал закон Бога, не зная даже, кто были его ближние! По крайней мере, он претендовал на это.

С другой стороны, как мы увидим далее, там, где пребывает милосердие, все становится на свои места, и это проявляется в двух формах. Первое проявляет себя в оценке слова Иисуса. Благодать ставит его превыше всего. Даже если мы посмотрим на двух человек, которых в равной мере можно считать объектами любви Христа, то как же отличается тот, чьё сердце преисполнено радости больше всего в милосердии! И там, где выпадет счастье услышать слово Бога от Иисуса или слово самого Иисуса, - там мы найдём истинное сокровище у ног Иисуса. Таково истинное нравственное состояние каждого человека, кому знакомо милосердие. В данном случае это Мария, которую мы видим сидящей у ног Иисуса и внимающей каждому его слову. Она решила правильно, как всегда решает вера (не скажу - верующий). Марфа же суетилась. Она думала только о том, что бы приготовить для Иисуса, как будто бы Он жил по плоти, и не исключала мыслей о том, что причитается ей за это. Несомненно, это имело значение и в некотором роде оказывало ему честь, но это было оказание чести по-иудейски, носило плотской, мирской характер. Здесь воздавалось его телесному присутствию, воздавалось как человеку и Мессии с оттенком возвеличивания своего “я” и своей семьи. Это, естественно, отображено у Луки, который описывает детали нравственного порядка. Что касается поведения Марии, то оно кажется Марфе не более как проявлением безразличия к её многочисленным суетным приготовлениям. Раздосадованная этим, она подходит к Господу с жалобой на Марию. Ей хотелось бы, чтобы Господь поддержал её в этом и восстановил справедливость. Господь же оправдывает слушавшую его слово: “А одно только нужно”. Не Марфа, а Мария избрала правильную линию поведения, чего нельзя у неё отнять. Когда в этом мире действует милосердие, не стоит выбирать то, что отвечает сиюминутным потребностям, но необходимо выбрать то, что гарантирует вечное блаженство. Поэтому мы воспринимаем слово Иисуса как частицу благодати Бога, открывающее и сообщающее нам то, что является вечным и от чего нельзя отклоняться.

Лука 11

Далее (гл. 11) речь идёт не только о первостепенной важности сказанного Иисусом и не только о неправильном использовании закона человеком (что мы ясно видим на примере законника, который должен был не спрашивать, кто его ближний, а проповедовать это сам); здесь говорится о месте и значении молитвы. Она так же необходима в своё время, и ей отводится должное внимание. Конечно, я должен получить её от Бога, прежде чем она найдёт выход из моего сердца к Богу. Но сначала должно быть то, что внушается Богом, - его откровение об Иисусе. Без его слова нет веры (Рим. 10). Мои собственные мысли об Иисусе могут оказаться пагубными для меня; я вполне сознаю, что если бы это были только мои мысли об Иисусе, то они, несомненно, ввели бы меня в заблуждение и погубили бы мою душу, они были бы оскорбительными для всех. Но здесь мы обнаруживаем важное указание на то, что было бы недостаточным только слушать Иисуса, даже смиренно опустившись у его ног. Он заботится о том, чтобы его ученики испытывали нужду в общении с Богом. И на это Он неоднократно указывает. Прежде всего мы здесь имеем молитву, которая, по мнению Иисуса, необходима его ученикам в их подлинных нуждах и в их положении; это весьма благословенная молитва, оставляющая без внимания ссылки на тысячелетнее царство (как у Матф. 6), но содержащая все просьбы общего и нравственного характера. Во-вторых, Господь требует настойчивых и искренних просьб, обращённых к Богу, в сочетании с его благословением. В-третьих, можно добавить, что Господь упоминает и о даровании Духа, о чем говорится лишь в этом евангелии: “Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небесный даст [не просто блага, но] Духа Cвятого [наилучший дар] просящим у Него”. Таким образом, величайшим благословением как для язычников (ср. Гал. 3), так и для верующих иудеев был этот дар, просить который и наставляет здесь Господь своих учеников. Ибо Святой Дух ещё не был дан. Это было проявлением божественного сердца. Они, поистине, были учениками, они были созданы Богом и все же должны были молиться, чтобы им был дан Святой Дух. Такое их положение продолжалось, пока Господь Иисус находился с ними на земле. Здесь Он не только должен был просить Отца (как в Иоан. 14), чтобы Он ниспослал Святого Духа, но они тоже должны были просить Отца, который, несомненно, дал бы просящим у него Святого Духа. И я далёк от того, чтобы отрицать, что и в наше время могут быть случаи, которые можно назвать аномальными, когда люди, сознавшиеся в своих грехах, не находят того мира, который можно иметь через дар Святого Духа. Здесь, по крайней мере, такое объяснение вполне приемлемо, и для этого может иметь важное значение то, о чем так откровенно сказано у Луки; это не было наставлением по промыслу Бога относительно грядущего великого изменения, но, скорее, это было нечто, исполненное глубоких нравственных принципов огромного значения, хотя и под воздействием божественного милосердия. Сошедший с небес в день пятидесятницы Святой Дух значительным образом видоизменил эту истину. Его присутствие с того момента, несомненно, повлекло за собой более важные события, чем ниспослание небесным Отцом Духа тем, кто просил его об этом. И это было великим моментом, когда Отец, оценив дело Иисуса, в ответ ниспослал Святого Духа. Поэтому человек сразу же мог войти в общение с Богом, он мог обратиться к Богу или опереться на искупительное дело Иисуса, мог обрести Святого Духа практически немедленно. Здесь, однако, перед нами тот случай, когда учеников наставляли просить до того, как им было дано благословение. Конечно, в отношении к тому времени мы отчётливо представляем себе две вещи. Они уже родились от Духа, но ждали последующего благословения - дара Духа, особого дара в ответ на их молитву. Ничего не может быть понятнее, и не стоит принижать достоинств Писания. Евангелические традиции настолько же фальшивы, насколько проникнуты Духом в отношении дела Христа и славных результатов этого дела для верующих, даже в наше время. Все, что нам нужно, - это понять отрывки Писания через власть Бога.