Лекции по Библии

Данное обстоятельство и побудило Павла написать это вдохновлённое послание. Собрание Бога в течение всех веков извлекало из него пользу и благодать Христа, открытую в нем через апостола Павла! О, каков наш Бог! И каково его Слово, освобождающее от всего мирского и от плотских мыслей и чувств! Но долго ли мы черпали благословение через него? Разве это привлекало наши души? Разве только это вызывало у нас восхищение и благодарность в наших душах?

“Павел, узник Иисуса Христа...”- такими словами апостол начинает своё послание. Он не хотел бы обращаться со своей просьбой на основании своего апостольства, чтобы не выпячивать свой авторитет или власть там, где все, отвечающее Христу и отражающее его, в данном деле должно зависеть от состояния и добровольного ответа души того, к кому апостол Павел взывал в благодати. “Павел, узник Иисуса Христа, и Тимофей брат [ибо желал этого не только Павел, но и Тимофей, с радостью присоединившийся к такому чрезвычайно трогательному посланию Павла], Филимону возлюбленному”. По поводу правильного и неправильного сомнений не было: Онисиму не было прощения, но любовь способна вынести все и никогда не отступает. Любить и рассчитывать на любовь присуще верующему, и любовь побеждает. Но Филимон был не только предметом нежной привязанности, он был к тому же их сотрудником, и сама сущность данного случая располагала к тому, чтобы говорить и о домашнем, тогда как в других посланиях упоминать о домашних делах апостолу было бы неудобно.

И опять-таки обратите внимание на то, что в послании упоминается о жене Филимона. Таким образом, она могла бы почувствовать, что и о ней не забыли, любезно обращаясь в благодати, вспомнили как об обиде, так и о милости, к которой призывал их апостол. “И Апфии, (сестре) возлюбленной”. Госпожа, возможно, имела особую причину чувствовать неверное поведение раба. Но какой бы особой ни была причина, к ней, по крайней мере, обратились и в этом уравняли её с мужем. На этом новом этапе к ней проявили непосредственный интерес, и то был интерес благодати.

Апостол упоминает также и Архиппа, отмечая его званием “сподвижник наш”. Речь идёт о том самом Архиппе, которому Павел в конце своего послания Колоссянам наказывал исполнить служение, которое тот принял в Господе. Дай-то Бог и ему не забыть внести свою посильную лепту в это благодатное дело. Малое или великое, пусть ради Господа будет сделано все возможное. Наконец, Павел упоминает и о домашнем собрании Филимона. Были и другие в Господе - либо из домашних Филимона, либо из тех, кто имел обыкновение встречаться там.

Как благословенна благодать Бога, и как она велика! И все это переживания души о беглом рабе! И все это не выходит за рамки дозволенного. В обращении апостола Павла упоминается не все собрание, а только прихожане домашнего собрания Филимона. Святые, находившиеся в Колоссах, не упомянуты здесь. Почему - мы все можем понять. Заметьте, как все это мудро. В любом другом случае собрание было бы упомянуто в первую очередь, но здесь мы видим прекрасные пути Бога, который в данный момент преследует совсем другую цель. В конце концов этот раб принадлежал Филимону, который и упоминается первым. Никогда и ничего не меняется в Слове Бога, даже его порядок, но только то, что определяется соответствующим божественным мотивом и красотой благодати и истины. Ничего не вставляется и не пропускается случайно: все проистекает от мудрой цели, которая была бы искажена (хотя мы не все могли бы заметить это из-за недостаточности нашего духовного развития), если бы хоть единственный признак её был либо упущен, либо оказался лишним. Все это составляет живой организм - каждый член живого тела истины необходим для его собственной славы.

Далее следует фраза, подводящая данное послание к самому собранию: “Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа”. Далее Павел обращается лично к Филимону: “Благодарю Бога моего, всегда вспоминая о тебе в молитвах моих, слыша о твоей любви и вере, которую имеешь к Господу Иисусу и ко всем святым [он собирался пройти испытания и доказать, действительно ли он питает истинную любовь ко всем святым], дабы общение веры твоей оказалось деятельным в познании всякого у нас добра [не “у вас”, что не содержит никакого смысла, но “у нас”, согласно лучшим и самым древним переводам {Прим. ред.: ср. русскую синодальную Библию (ст. 6).}] во Христе Иисусе”.

Таким образом, Павел признает милосердие и веру, которые вообще-то были свойственны Филимону, но оставалось под вопросом, ответит ли Филимон на то, что творилось в душе Павла, когда он писал об Онисиме. Его причастность к вере была всеми признана, но подействует ли она теперь в их общении между собой? Павел не желал прибегать к своему авторитету в данном случае: это приличествовало бы директору, но никак не апостолу Христа. Все здесь должно было исходить от благодати, и поэтому он продолжает: “Ибо мы [или я] имеем [лучший вариант текста] великую радость и утешение в любви твоей, потому что тобою, брат, успокоены сердца святых”. По-видимому, Филимон был человеком, как правило, побуждаемым любовью и поэтому являющимся неиссякаемым источником успокоения благодатью в среде детей Бога. Но даже самые прекрасные люди могут случайно споткнуться на мелочах, способных соблазнить или спровоцировать эгоизм.

И вот теперь Павел просил Филимона о том, что могло бы задеть его за живое, ведь, возможно, Филимон, был очень обижен на Онисима за то зло, которое тот причинил ему как своему господину-христианину. Как часто люди, сами по себе добродушные и любезные во всех отношениях, с которыми нам приходилось сталкиваться, оказываются совершенно неподготовленными к чему-то такому, что задевает их чувства самым непредвиденным образом! Единственно, чего апостол Павел желал себе и другим, так это пребывание во Христе при всех обстоятельствах. Поэтому он говорит: “По любви лучше прошу, не иной кто, как я, Павел [не просто “узник”, ибо от имени узника он уже взывал, указывая на своё действительное положение, и вскоре вновь будет так выразительно взывать, но теперь он указывает на другую причину] старец”. Мог ли Павел “узник” и “старец” хотя бы немного повлиять на душу Филимона? В любом случае не как Павел-апостол; и все же он ни на йоту не отставал от главного. Действительно, он доказывает, как хорошо ему известна - и что он теперь этого не забыл - особая ценность его апостольства, и он держит это в тайне там, где уверенность в апостольстве могла бы (не говоря уже, что должна была) повредить свободному проявлению благодати. Соответственно этому сказано: “Не иной кто, как я, Павел старец, а теперь и узник Иисуса Христа; прошу тебя о сыне моем Онисиме, которого родил я в узах моих”. Это сделало бы Онисима предметом особого интереса и любви к нему того, кто благоговел перед апостолом и восторгался им. Если Филимон возлюбил Павла, то должен был возлюбить и его сына, а Онисим являлся таким сыном, как сказал сам апостол. Павел признает Онисима таким же сыном, как Тита или Тимофея, но, более того, ни Тимофей, ни Тит не были для апостола подобно Онисиму, рождённым в его узах - узах, уготовленных в благодати Бога для более плодотворного наставления святых, нежели то, которое обеспечивает самое свободное служение и самое обширное благовествование, ибо Павел ещё никогда не был так прославлен на поприще служения Богу за руководство собранием Бога, чем когда он стал узником римской тюрьмы.

Именно в это время и при таких обстоятельствах Онисим был рождён в вере. Правда и то, что Онисим “был некогда негоден для тебя, а теперь годен тебе и мне” - намёк на его имя, как нам известно, который становится ещё более очевиден в 20-ом стихе. Онисим не был полезным прежде, но теперь апостол Павел убедился сам, что благодать оказала на него благотворное влияние. “Я возвращаю его; ты же прими его, как моё сердце. Я хотел при себе удержать его, чтобы он вместо тебя послужил мне в узах за благовествование; но без твоего согласия ничего не хотел сделать”. Апостол Павел желал, чтобы Филимон делал доброе дело не вынужденно, а добровольно. Та деликатность чувств и то ощущение пристойности, которые рождает благодать, поистине совершенны. Нет ничего, что так утверждает справедливость, как благодать. В то же самое время она отказывается от причитающегося ей по праву, она защищает права других! Нам очень важно обратить на это внимание. Но увы! Обычно получается обратное. Человек обвиняет благодать в унижении других; цель же благодати - обуздать эгоизм человека, чтобы проявить благочестивое почтение ко всем другим на нашем месте. Я не отрицаю, что есть нечто, что приличествует другим в их положении: ни один святой, конечно, не ограждён от действия благодати. Но наряду с этим я ничего не могу делать методом приказа. Я обязан правильно использовать благодать, которая достигла моей собственной души; и это всегда предоставляет право другим делать то, что от них требуется, или даже нечто большее. Ничто так не спасает душу от эгоизма, как могущественная благодать Бога.

Апостол Павел пишет об этом своему другу и брату: “Ибо, может быть, он для того на время отлучился, чтобы тебе принять его навсегда, не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного, особенно мне, а тем больше тебе, и по плоти и в Господе”. Возможно, нельзя было до конца простить того, чьё возвращение могло бы напомнить об уже забытой обиде и кто фактически был так повинен в нарушении закона, что его хозяину не возбранялось наказать его самым жестоким образом. Но благодать во Христе, обличая зло, меняет все, потому что она рождает ту любовь, которая удовлетворяет наши ещё более насущные нужды и прощает нам куда более тяжкие грехи, и то милосердие, которое не оставляет места для проклятия, хотя мы и недооцениваем его и не радуемся ему. Онисим пренебрёг своей самой первой обязанностью раба, фактически он отрёкся от своей связи со своим господином. Но теперь апостол Павел искренне и безоговорочно становится на позиции благодати и взывает к душе Филимона перед лицом всего содеянного для него Христом, применяя то же самое средство, которое он использовал для исправления его раба. Ибо апостол знал, что оно способно рассеять даже малейшую тень подозрения, которая иначе могла бы нависнуть над Онисимом по его возвращении к своему господину. И он говорит здесь: “Итак, если ты имеешь общение со мною, то прими его, как меня. Если же он чем обидел тебя, или должен, считай это на мне. Я, Павел, написал моею рукою: я заплачу; не говорю тебе о том, что ты и самим собою мне должен”.

Весьма полезный урок, возлюбленные мои, должны мы все почерпнуть из этого, ибо речь здесь идёт не просто о том, чтобы делать благородное дело, но и о том, как надо его делать. Как часто многие думают, что достаточно одной благородной цели. Но это не так - Христос не только цель, но и путь. Если не сверять свои действия с Христом на каждом шагу своего пути, то даже лучшие намерения часто оборачиваются самыми серьёзными ошибками; и это по той простой причине, что мы сами несведущи во многом, и только один Христос может указать нам верный путь.

Именно этому и учит нас данное послание апостола Павла. Кто, как не Бог, думал об участии Христа во всем, что касалось Онисима? Но теперь, когда Он сказал так, это становится именно привилегией христиан. Христос вводится не просто ради наставления старцев и молодых людей, вдов, господ и прочих. Это не просто предписание внешнего порядка через применение того же имени: это дело Тита. Но послание апостола Филимону вводит нас в иную атмосферу, ибо оно представляет нам Христа, более того, имя Христа и благодать Христа, связанную со всеми семейными отношениями, с теми делами, которые, как может показаться, единственно относятся к области человеческих благодеяний или грехов, поскольку речь шла о щедрости господина, которому должно было простить своего раба. Здесь также и мы научаемся жизни во Христе.

Я знаю, что некоторые люди, увлёкшиеся разными теориями и питающие интерес больше к человеческому, нежели к Богу, могут подумать о том, как ужасно обсуждать это или касаться отношений хозяина и раба. Почему не осудить весь принцип, его корень и ветвь? Но это не отвечало бы Христу. Дух Бога не утверждает лишь нормы поведения людей; христианство не является лишь системой земной добродетели, оно открывает благодать Христа и небесные упования. Это приведение человеческих душ к Богу, который через крест освобождает их от всех несправедливостей, кроме их вины и его самого справедливого суда. Это ставит их выше всех добродетелей, но не в гордыне сердца, а в преклонении перед щедрым милосердием Господа. Ничто так не защищает права других, но в то же время речь идёт не о том, чтобы оставаться верным своим собственным принципам. Речь идёт об использовании благодати Христа и, следовательно, о прославлении Бога. “Так, брат, дай мне воспользоваться от тебя в Господе; успокой моё сердце в Господе. Надеясь на послушание твоё, я написал к тебе, зная, что ты сделаешь и более, нежели говорю. А вместе приготовь для меня и помещение; ибо надеюсь, что по молитвам вашим я буду дарован вам”. Далее, в стихах 23-24, следуют приветствия.

На протяжении всего послания Дух говорит о возрождённых привязанностях. О влиянии данного послания, возможно, не нам судить, ибо мы не сведущи в этом. Однако мне совершенно ясно одно: душа Филимона далека от того, чтобы противиться призывам благодати. Но разве этот призыв апостола не касается нас с вами, не является для нас необходимым, если мы ничего так не ценим, как Христа? Сами, и это несомненно, обстоятельства сейчас изменились, так зачем написано это послание? Зачем такое послание вдохновил Святой Дух? Почему оно не осталось в личной переписке? Оно также необходимо на своём месте, как и любое другое из рассмотренных нами посланий; я не хочу сказать, что оно необходимо в той же степени, как и другие, но оно необходимо, если верно, что наша цель - прославить нашего Господа Иисуса.

Евреям

Евреям 1

Послание Евреям в некоторых важных отношениях отличается от всех, уже рассмотренных нами, настолько, что многие задавались вопросом, принадлежит ли это послание апостолу Павлу, или же Аполлосу, или Варнаве и т. д. Относительно этого у меня нет никаких сомнений. Я уверен, что Павел, и никто другой, был его автором, и оно содержит характерные внутренние черты его учения. Стиль, равно как и манера изложения истины, отличны, но установка, хотя на ней и отразилась цель, поставленная им, присуща исключительно Павлу: не Петру, не Иоанну, не Иакову, не Иуде, но одному Павлу.

Есть веская и ясная причина, почему это послание носит отличительный характер, и она заключается в том, что оно выходит за рамки отведённой Павлу сферы. Павел был апостолом необрезанных. И если он пишет, наставляя евреев, что он здесь, без сомнения, и делает, обращаясь к верующим или христианам, которые однажды вышли из этого народа, то он, очевидно, вышел за рамки своей обычной апостольской деятельности.

Есть также и другая причина, почему послание Евреям столь ощутимо расходится с другими писаниями Павла. Она заключается в том, что оно, строго говоря, вовсе не является выражением апостольства, но принадлежит автору (хотя он и был апостолом) как учителю, причём учителю явно не язычников, как он утверждает в других местах, но евреев. Теперь очевидно, что, если он, быв апостолом, проповедником и наставником язычников в вере и истине, был призван Святым Духом обратиться к святым старого иудейского склада, то в его манере обращения и изложения истины Бога для подобных людей должен был наметиться заметный отход от его обычных приёмов. Мы имеем этот благословенный результат его деятельности вне его обычной сферы, что является превосходным и поистине уникальным образцом, с полным правом названным так в Новом Завете. Это не откровение, даруемое пророческой или апостольской властью, и, как я полагаю, по этой причине он не упоминает себя вовсе. Это всегда ошибка, когда учитель, как таковой, выдвигает себя на первый план. Для такого человека смысл заключается в том, что именно учение (а не он сам) должно привлекать внимание и назидать. Но когда открывается истина, лицо, которое Бог использует для этого дела, естественно, предстаёт перед тем, к кому она обращается. И почему апостол особо позаботился о том (даже если он сам и не писал какого-либо послания), чтобы подписать его, методично ставя своё имя в конце каждого послания?

В послании еврейским верующим дело обстоит иначе. Здесь апостол проявил себя тем, кем он воистину был. Кроме того, что он был апостолом необрезанных, он ещё был наставником, и Бог позаботился о том, что, хотя и прямо было сказано, что он наставник язычников, ему будет дано слово, чтобы учить и христиан-евреев; и, по сути, мы можем быть уверены, что он учил их так, как прежде их не учил никто. Он раскрывал писание, как никто не мог раскрыть, кроме Павла, в согласии с евангелием славы Христа. Он раскрывал перед ними ценность живых пророчеств, дарованных им Богом, ибо это имеет прекрасную особенность. Послание Евреям поистине является неповторимым. Этим посланием верующий еврей был приведён к божественному пониманию того, что было в Ветхом Завете, - того, что они привыкли читать в законе, в псалмах, у пророков, можно сказать, с колыбели, но чего они никогда прежде не видели в подобном свете. О, этот могучий, логичный, проницательный, богатый познаниями ум! Это сердце, полное таких высоких и глубоких чувств, какие вряд ли когда-либо гнездились в груди другого человека! Эта душа, прошедшая столь чудесные, разнообразные и тяжкие испытания! Он был тем человеком, которого Бог, без сомнения, ведёт несколько непривычным путём, но таким путём, который, по вступлении на него, сразу оправдывает себя божественной мудростью перед каждым сердцем, очищенным верой.

Так, Пётр был преимущественно апостолом обрезанных, но именно через него Бог впервые открыл двери царства небес язычникам. И даже если бы апостол Павел по согласованию со старшими в работе среди обрезанных пошёл бы к язычникам, тем не менее Дух Бога (не спрося, может быть, тех, кто играл какую-то роль в Иерусалиме) использовал бы Павла, чтобы написать верующим из обрезанных наиболее совершенный трактат о влиянии Христа и христианства на закон и пророков, рассматривающий их нужды, скорби и благословение. Итак, Бог самым тщательным образом предохранил от механического воздействия жёстких барьеров, к чему были склонны даже христиане, от стремления решать вопросы в точном соответствии с ритуалом и от стремления, чтобы каждый занимал своё место в надлежащей сфере своей деятельности, вплоть до исключения любой другой. Поистине, с восхитительной мудростью Господь направляет служение и своих служителей, но никогда в исключительном смысле; и апостол Павел здесь, как уже было показано, доказывает это с одной стороны, как Пётр - с другой.

Каковы же последствия этого под благословенным водительством Духа? Великим наставником верующих из евреев был, в конце концов, все равно не Павел, но через него сам Бог обращался к своему народу, говоря о фактах, обрядах, должностях, личностях, давно известных этому избранному народу. Павел здесь незаметен. Этого не могло получиться с помощью каких-либо иных средств, но, по крайней мере, столь естественным образом. “Бог, - говорит он, - многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил”. Павел хотел таким образом показать им безграничное достоинство Мессии, которого они обрели. Никогда апостол Павел не посмел бы принизить личные права или внешнее положение помазанника Сущего. Наоборот, он старается привести их к осознанию того, чего они никогда не видели в своём Мессии, и замечательно, что он основывает свои доказательства не на новых откровениях, но на том самом Слове Бога, которое они прочли столь поверхностно, глубин которого они никогда не изведали, и даже не подозревали о них. Они знали о существовании христианства; а связь всех писаний с личностью Христа, делом и его славой им ещё предстояло обнаружить.

Но обратите внимание на тон пишущего. Он старается восстановить нить, связывающую Слово Бога и древние обычаи. Нет ни одного послания, в котором бы более изощрённо на всем его протяжении верующий утверждался в своём настоящем отношении к небесному Христу; я думаю, можно смело сказать, что нет другого такого. С самого начала мы видим Христа не просто умершего и воскресшего, но восславленного на небесах. Нет сомнения, что автор призывал своих читателей твёрдо верить, что тот, кто все выстрадал на земле, есть тот самый Иисус, сидящий справа от Бога. Однако в первом случае мы слышим о нем как о Сыне Бога на небесах, согласно 1-ой главе, и тут же мы видим его как Сына человека, согласно 2-ой главе. По сути, именно там сам Павел и увидел впервые Господа. Кому же более подобало представить Иисуса, отверженного Мессию, справа от Бога, как не тарсянину Савлу? На пути к Дамаску у этого самого упорного из иудеев были открыты глаза, до того времени бывшие незрячими, но получившие через благодать ещё большую зоркость силой Святого Духа восславленного Христа.

Итак, именно к небесному Христу Павел, пишущий к евреям-христианам, в первую очередь привлекает их внимание. Но он делает это, демонстрируя исключительную и тонкую тактичность, которой обладает. Истинная любовь осмотрительна в том, на что она направлена, когда опасность близка, и находит отраду в том, чтобы помогать с пользой, вместо того, чтобы быть равнодушной к тому, ранят ли её действия тех, чьё благо преследуется. Прежние откровения Бога ни в коей мере не были забыты во дни их отцов. И мы не можем также заключить из этого послания, что его автор трудился в Господе Иисусе. В послании Евреям не говорится ни о том, ни о другом. Поэтому мы можем понять, почему люди с подвижным умом, занятые поверхностными суждениями о методе, стиле, необычном отсутствии имени пишущего и других особенностей этого послания, слишком поспешно отказывают Павлу в авторстве. Они могут не придавать значения общей традиции, которая приписывает это послание ему, но им следовало лучше оценить и глубину его суждений, и мотивы для очевидных отличительных моментов, кем бы оно ни было написано.

И это при условии, что здесь наблюдается поразительное отсутствие упоминаний единого тела. Однако существовало нечто, более близкое и дорогое Павлу, чем собрание. Истина состояла в том, что Павел трудился гораздо больше во славу того, кто является главой тела, нежели во славу этого одинокого тела, в котором нет различия между иудеем и эллином. Сам Христос был тем, что делало собрание Бога дорогим для него. Сам Христос был безгранично более драгоценен, чем даже собрание, которое Он любил так сильно и за которое предал себя. О Христе же Павел и написал своё послание братьям по плоти, а также и по духу; а так как он начал проповедовать в синагогах, что Он есть Сын Бога (Д.ап. 9), то с этого он и начинает своё послание Евреям. Он увлекает их за собой, нежной, но твёрдой рукой. Он расширял их познания мудро и с любовью. Он не разделял их неверия, их любви к удобствам, их преклонение перед внешним блеском, их страх перед страданиями, но оставлял всякое их безрассудство для наиболее подходящего момента. Мощной рукой налагал он запрет на все, что угрожало им отходом от веры, но сглаживал меньшие трудности, лежавшие на их пути. Но когда он овладел их вниманием и они смогли увидеть свет и совершенство великого первосвященника, то больше нигде не появлялось более внушительного предостережения (чем данное в этом послании) против близкой и неотвратимой опасности для тех, кто оставляет Христа, будь то ради формального обряда или ради того, чтобы предаться греху. Все это описывается со всей мощью Духа Бога, с тончайшим учётом еврейских предрассудков и самым тщательным стремлением вывести все основания своей доктрины из их собственных древних, но плохо понятых свидетельств.

Однако, очевидно, даже судя по началу этого послания, что хотя Павел и не уничижает, а возвеличивает ветхозаветные писания, он не позволяет евреям исказить их и обесчестить Господа Иисуса. Как говорил Бог отцам? Многократно и многообразно. Именно так говорил Он в пророках. Это были отрывочные и разнящиеся речи, а не полное и окончательное явление его самого. Обратите внимание на его искусность! Таким образом, Павел с помощью неоспоримых фактов из Ветхого Завета опровергает то высокомерное самодовольство иудеев, которые говорили против того, что Моисей и Илия слышали Сына Бога. Говорил ли Бог отцам в пророках? Несомненно. Павлу, любившему Израиль и ценившему их привилегии выше их самих, в голову не пришло бы отрицать или умалять это. Но как тогда говорил Бог? Явил ли Он издревле всю полноту своего замысла? Нет. Первые вести были лишь отражёнными лучами, а не совершенным и непрерывным светом. Кто мог отрицать, что таковой была сущность всего Ветхого Завета? Однако он столь осторожно доказывает очевидные и необходимые особенности всего, что было открыто в пророках издревле, что это можно было обнаружить при первом прочтении, тем более небрежном, поскольку они разбирались не более, чем, полагаю, большинство из нас. Но это всё-таки так, и когда мы начинаем доказывать божественную несомненность каждого слова, мы снова и снова осмысливаем его ценность.

Как уже было указано, прежде существовало много разных свидетельств, поэтому было множество разных способов в пророческих сообщениях Бога. Без сомнения, это и был путь, которым откровения были постепенно и милостиво дарованы народу. Но по этой самой причине они не были полными. Бог открывал своё Слово частями: здесь немножко и там немножко. Такова была особенность его промысла в отношении Израиля. Они не могли - человек не мог - понять большего, пока не свершилось искупление грехов, пока не явился сам Сын Бога и не явилась миру вся его слава. Теперь, когда обетования отцам уже даны, они не вышли за пределы земной славы Христа. Хотя ему было ведомо все изначально, однако Он не изменил своим путям в отношение к себе самому, и, в конце концов, воссияла высшая слава, став необходимой опорой народу. Отсюда неизбежно следует, что эти две вещи соотносятся друг с другом. Принизьте славу Христа, и вы равным образом умалите своё суждение о состоянии человека. Взгляните на полную и совершенную гибель твари, и вы почувствуете, что никто, кроме Сына Бога во всей его славе, не может быть достойным Спасителем.

Апостол же был подвигнут Святым Духом на то, чтобы отвратить этих верующих от их ничтожных, скудных, земных помыслов о Христе - от столь обычного стремления довольствоваться меньшей долей благословения, ограничиваясь тем, что мы считаем необходимым для нас, что нам кажется желанным, и остановиться на этом. Бог же, наоборот, приспосабливаясь к первейшим нуждам людей, и даже самым слабым ответным движениям ко Христу через Духа Бога, действующего в нас, тем не менее в своём сердце уготовал нам все, что угодно его славе, и Он совершит это, ибо верен тот, кто дал обетование, и Он исполнит его. Он примет всех, кто возлюбил подобного Спасителя. Все, что Он предопределил сделать во славу Спасителя, было им полностью открыто. Несомненно, это предполагает состояние воскресения, которое сделало возможным это. Он благодатью действует ныне, чтобы мы могли постепенно осознать, что только такой Спаситель и Господь - сияние его славы и полнота выражения его сущности, сам Сын Бога - мог быть угоден Богу и удовлетворить наши нужды.

Соответственно, сообщая нам, что все в откровениях Бога отцам было лишь частичным и в то же время многократным и многообразным, Павел уведомляет в следующем стихе, что тот же самый Бог “в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил”. Если столь велика была его слава, то каким должно было быть слово такого Сына и каковой - полнота истины, которую Бог чрез него открывал своему народу? Может ли это повредить славе Мессии? Скорее пусть следят за тем, чтобы они, со своей стороны, не пренебрегли им, ибо никто не смог бы по праву отнести это на счёт Бога. Ибо кем был Он, этот Мессия, к которому они должны были обратиться как к царю и доказали бы это, будь это возможно, чтобы возвеличиться самим - древнему народу Бога? Сияние славы Бога, образ его лица, держит не только Израиль и их землю, но и все “словом силы Своей”. Однако когда Он, “совершив Собою очищение грехов”, разве не уничтожил подобной истиной иудейскую систему? Это исключает какие-либо другие средства. Не было и не могло быть никаких иных средств и помощи. Он сам предпринял и совершил это дело в одиночку. Когда Он, таким образом, совершил его, то “воссел одесную (престола) величия на высоте, будучи столько превосходнее ангелов, сколько славнейшее пред ними наследовал имя”.

Это составляет первую часть учения, которое излагает апостол. Если какие-то существа и были на особом счёту или были высоко вознесены в глазах евреев, то это были святые ангелы, и это неудивительно. Именно в таком виде обычно являлся Сущий, когда бы Он ни посещал отцов или сынов Израиля. Бывали и исключения, но, как правило, того, кто сообщал волю и являл силу Бога отцам в те незапамятные времена, обычно называли ангелом Бога. Таким вот образом Он проявлял себя. Он ещё не принял человеческого облика и не сделал его частью своей личности. Я не отрицаю, что иногда ангелы выглядели, как люди. Ангелы могли появляться в любом обличье, угодном Богу. Соответственно, евреи всегда связывают ангелов с представлением о существах высшего рода, близких к самому Богу, избранных посланниках божественной воли среди преходящих видений человека. Но ныне появился тот, кто совершенно превзошёл ангелов. Кто был Он? Сын Бога. Это должно было наполнить их радостью.

Можно легко догадаться, что каждый человек, поистине рождённый от Бога, непременно вознесёт благодарение и должен вознести благодарение за то, что услышал о более высокой славе, нежели та, которую он вначале увидел в Христе. Мы должны взирать на Господа не в соответствии с нашим опытом, если Бог даровал нам в простоте увидеть его славу, но должны попытаться поставить себя на их место и представить себе предрассудки и затруднения евреев. У них существовали свои собственные специфические затруднения; и одной из величайших трудностей для их разумения была сама идея о божественной личности, становящейся человеком, ибо человек для еврея был гораздо ниже ангела. А разве нет и сейчас таких, даже называющих себя христианами (пусть это послужит им укором), которые думают примерно то же самое? Далеко не каждый христианин знает, что простой ангел, как таковой, всего лишь раб, и не каждый христианин понимает, что человек был создан, чтобы владычествовать как образ и сияние славы Бога, что никогда не относилось к ангелам, - этого не было никогда и не будет. Евреи во все это не вникали: никому из них это и в голову не приходило. Великое множество христиан ныне также совершенно не подозревают об этом. Время, способ и единственный путь, которым подобная истина могла стать известной, были связаны с личностью Христа, ибо Он стал не ангелом, а человеком.

Однако то самое, что для нас столь просто, когда мы уже поняли удивительное положение человека в личности Христа, - для них это представляло трудность. Им казалось то, что Он человек, и это должно непременно поставить его ниже ангелов. Поэтому апостол должен был доказывать то, что для нас является очевидной истиной, - совершенно бесспорное откровение Бога. И это он доказывает, пользуясь их собственными писаниями: “Ибо кому когда из ангелов сказал Бог: Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя?” Однако, правда, ангелы иногда называются сынами Бога, но Бог никогда не выделяет одного из них и не говорит: “Ты Сын Мой”. В смутном общем смысле Он обо всех людях говорит как о своих сынах. Адам был сыном Бога - независимо от благодати Бога - как простое творение Бога, в ноздри которого Он вдохнул дыхание жизни. Адам был сыном Бога, ангелы были сынами Бога, но разве к кому-либо из ангелов Бог обращался с подобными словами? Нет, так Он обращался к Сыну человека, ибо Он таким образом говорил о Господе как о Мессии на земле, и именно это придаёт выразительность данному отрывку. Это не относится к Сыну как таковому извечно - в этом не было бы ничего чудесного. Наверняка никто бы не удивился, что Сын Бога, представленный в своей вечной сущности, должен быть более велик, нежели ангелы. Но то, что Он, земное дитя, считающийся Сыном девы, должен быть превыше всех ангелов на небесах, - это было удивительно для еврейского склада ума, хотя, тем не менее, это яснее всего доказывают их же писания. Ведь не небесному ангелу, а вифлеемскому младенцу сказал Бог: “Ты Сын Мой, я ныне родил Тебя”. И ещё: “Я буду Ему Отцем, и Он будет Мне Сыном”. Это слова, исторически сказанные о Сыне Давида, но, как всегда, обращённые к более великому, чем Давид, то есть к его мудрому Сыну, который вскоре последует ему. Христос есть истинный и неизменный предмет вдохновляющего Духа.

Далее следует ещё более могучее доказательство его славы: “Также, когда вводит Первородного во вселенную, говорит: и да поклонятся Ему все ангелы Божии”. Итак, поскольку ни одному ангелу не дано приблизиться к славе Господа Иисуса, сам Бог повелел, чтобы все ангелы поклонялись ему. “Об ангелах сказано: Ты творишь Ангелами Своими духов и служителями Своими пламенеющий огонь”. Они всего лишь слуги, какими бы ни были их сила, назначение или сфера. Они могут иметь неповторимое положение слуги и духовную природу, совершенно угодную Господу, но они всего лишь слуги. Они не владычествуют никогда. “А о Сыне: престол Твой, Боже, в век века; жезл царствия Твоего - жезл правоты. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие, Поэтому помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих”. Не сказано ни одного слова о его сотоварищах до тех пор, пока сам Бог не обратился к нему как к Богу. Ангелы поклонялись ему, теперь Бог приветствует его как Бога, ибо таковым Он и был, и Он не счёл хищением быть равным Богу, единым с Отцом.

И это далеко не все. Цепочка евангельского свидетельства продолжается и подтверждается другой, ещё более чудесной ссылкой. Слово “Бог” может быть использовано во вторичном смысле. Элохим имеет своих наместников, которые поэтому называются богами. В Писании так называют правителей и царей. Они так и называются, как Бог повелел иудеям. Слово Бога пришло и облекло их властью над всем земным, поскольку это касалось лишь юридических вопросов. Однако они в собственной сфере представляли власть Бога и назывались богами, хотя, очевидно, во вторичном смысле. Но есть и другое имя, которое никогда не употребляется в каком-либо другом смысле, кроме высшего. Ужасное и непроизносимое имя - “Сущий”. Называли ли тогда Мессию Сущим? Конечно, его называли так. И при каких обстоятельствах? В его глубочайшем уничижении. Я сейчас говорю не о том, что Бог оставил Христа (именно с этой точки зрения Он обычно рассматривается), хотя, по сути, я имею в виду то же самое время.

Мы, верующие, все хорошо понимаем этот торжественный суд над нашими грехами со стороны Бога, когда Иисус совершил дело искупления на кресте. Но на кресте свершилось нечто гораздо большее, и не это является темой псалма 102, а, скорее, то, что Мессия был полностью предан поношению человека и этого народа. Тем не менее оно всецело было принято от руки Сущего, ибо таковым было его совершенство в этом. Сущий возвысил его, и Сущий низвёл его. Если бы здесь имелось в виду искупление как таковое, как в Пс. 22, то разве не говорилось бы сначала о том, что Он был умалён, а потом возвышен? Вот таким образом мы, христиане, естественно, рассуждаем о Христе, поскольку это ближе всего к потребностям грешника и Божьему дару благодати. Но здесь Сущий возвысил его, и Сущий низвёл его, что, очевидно, относится к его положению как Мессии, но не к положению страдающего и впоследствии восславленного Христа, главы собрания. Как истинный Мессия, Он был вознесён Cущим на земле, и на земле же Он был умалён Сущим. Несомненно, орудием этого был человек. Мир, сотворённый им, не познал его. Народ отверг его и не пожелал его принять. Неверные иудеи возненавидели его - чем больше они познавали его, тем меньше терпели. Благость, любовь, слава его лица лишь вызывали смертельную ненависть людей и особенно Израиля, ибо они были хуже римлян. Ибо сам Он пришёл пострадать и умереть от злых рук, хотя это и было во исполнение воли и замысла Бога Отца. Он вполне понимал, что все человеческие или сатанинские силы без соизволения Сущего не действовали бы ни одного мгновения. Поэтому все это принимается от руки Сущего смиренно, но не с меньшей мукой - меньшее или что-либо иное не было бы совершенством. Глубокому ощущению и выражению крайнего уничижения Мессии, таким образом принятого от Сущего, Он противопоставляет своё состояние опустошённости, отчаяния и унижения. Он сравнивает его с двумя вещами. Во-первых, Он без колебаний предвидит свершение всех обетований для Израиля и Сиона, если Он, Мессия, согласится быть преданным всевозможному поруганию. И ещё Он сравнивает самого себя с высшей и основополагающей истиной вечности самого Сущего. Какой же ответ был дан с небес святому страдальцу? Сущий с небес отвечает Сущему на земле. Он признает, что поверженный Мессия есть Сущий - неизменный в отношениях со своими.

Нужны ли после этого дальнейшие доказательства? Нельзя требовать или представить себе чего-либо более окончательного, насколько это касается его божественной славы. И все, что апостол считает необходимым процитировать после этого, является связующим звеном его настоящего положения на престоле Сущего в небесах со всеми этими возрастающими свидетельствами его божественной славы, начиная с того, что Он был Сын, родившийся в мире в определённое время, затем в связи с его явным родством с Богом по потомственной линии Давида - а не Соломона, как обычно говорят, но как Христа, подлинного и изначального, - затем в связи с поклонением ангелов Бога; затем в связи с тем, что Он был призван как Бог самим Богом, и, наконец, как Сущий. Все это завершается цитатой из псалма 110, 1, в котором говорится, что Бог повелел ему сидеть, как человеку, справа от его на высоте, пока не наступит час суда над его врагами. Это один из самых интересных псалмов во всем их собрании, и он имеет глубочайшее значение как подготовительная ступень к тому, что ныне явлено христианам (что, однако, здесь скрыто), и к тому, что будет сказано о будущем Израиля. Таким образом, это что-то вроде моста между старым и новым, и этот псалом гораздо чаще цитируется в Новом Завете, чем какое-либо другое писание Ветхого Завета. “Посему [что следовало бы сказать в заключение, хотя это начало следующей (2) главы] мы должны быть особенно внимательны к слышанному, чтобы не отпасть. Ибо, если через ангелов возвещённое слово [он все ещё подытоживает вопрос] было твёрдо, и всякое преступление и непослушание получало праведное воздаяние, то как мы избежим, вознерадев о толиком спасении, которое, быв сначала проповедано Господом, в нас утвердилось слышавшими от Него..?” Поразительно, как апостол может поставить себя на место тех, кто просто имел эту весть, подобно другим евреям, в отличие от тех, кто лично слышал его: столь совершенно он писал, и не как апостол язычников, возвеличивающий свои полномочия, но как соплеменник Израиля, к которому обращались те, кто был близок Мессии на земле. Это было проповедано “в нас”, как говорит он, ставя себя наряду со своим народом, вместо того, чтобы поведать свои небесные откровения как человек, избранный из этого народа и язычников, к кому он и был послан. Он рассматривает то, что было подобающим для них свидетельством, а не то, для чего он был отделён чрезвычайным образом. Он старается разобраться с ними на их же основаниях, конечно, не принося в жертву компромиссу свои собственные. Он не упускает свидетельства, обращённого к евреям как таковым: “При засвидетельствовании от Бога знамениями и чудесами, и различными силами, и раздаянием Духа Святаго по Его воле”.

Евреям 2

Затем он обращается к другой, чрезвычайно ясной стороне славы Христа, который не только есть Сын Бога, но и Сын человека, причём обе эти стороны (я не сказал бы, что равным образом необходимы, но, несомненно) обе абсолютно необходимы, будь то для славы Бога или спасения, к кому бы оно ни относилось. Умалите значение Христа с любой из сторон, и все пропало; если затронуть его со стороны человеческой, то это будет едва ли менее роковым, чем если затронуть божественную сторону. Я допускаю, что его божественная слава имеет такое значение, каким человечество не могло обладать, но его человеческое совершенство не менее необходимо для того, чтобы основать наше благословение на искуплении, восславляя Бога в его праведности и любви. Это и прослеживает сейчас апостол. Иисус столь же истинно был Богом, сколь и человеком: и в том, и в другом Он превыше ангелов. Его превосходство, как Сына Бога, самым убедительным образом было доказано в первой главе на их же собственных писаниях. Павел сделал свои выводы, настаивая на сугубой важности того, чтобы быть внимательными к слышанному и опасности отпадения от подобного свидетельства. Закон, как утверждает Павел в других местах, был дан через ангелов в руки посредника. Здесь он просто сказал, что если бы “возвещённое слово было твёрдо, и всякое преступление и непослушание получало праведное воздаяние, то как мы избежим, вознерадев о толиком спасении..?” Внешнее нарушение и внутренний бунт получали своё возмездие. Воздействие евангелия будет соразмерно его благодати, и Бог отомстит за оскорбления свидетельства, которое было начато Господом, продолжено и подтверждено Святым Духом с помощью знамений, чудес, различных сил и раздаянием Духа по его воле.

Затем он рассматривает другую сторону, говоря: “Ибо не ангелам Бог покорил будущую вселенную”. Каким бы ни было предназначение ангелов относительно закона, грядущей вселенной никогда не было уготовано покоряться им. Богу благоугодно использовать ангела там, где речь идёт о проведении ими закона или силы, но когда дело доходит до явления славы во Христе, ему потребны другие орудия, более подходящие его природе и соответствующие его любви. “Напротив некто негде засвидетельствовал, говоря: что значит человек, что Ты помнишь его? или сын человеческий, что Ты посещаешь его? Не много Ты унизил его пред ангелами; славою и честью увенчал его, и поставил его над делами рук Твоих”. Так мы видим, что первый вопрос задаётся о малости человека по сравнению с творением Бога. Но не успели они задать вопрос, как на него уже получен ответ от того самого человека, который взирает на второго человека, а не на первого. Узрите же человека во Христе, а потом говорите, если сможете, о его малости. Узрите человека во Христе, а затем изумляйтесь небесным чудесам. Пусть творения будут сколь угодно великими, но тот, кто сотворил все, превыше их. Сын человека имеет славу, которая полностью затмевает блеск самых высших предметов. Но апостол также показывает, что уничижение Спасителя, в котором Он был немного унижен перед ангелами, служило цели, которая вела к небесной славе. Допустим, Он был немного уничижён перед ангелами, но для чего это было нужно? “Ныне же ещё не видим, чтобы все было ему покорено; но видим, что за претерпение смерти увенчан славою и честью Иисус, Который не много был унижен пред ангелами, чтобы Ему, по благодати Божией, вкусить смерть за всех”. И это было не единственной целью. Он был “увенчан славою и честью” в результате своих смертных страданий, и это имело также цель благодати и славы, “чтобы Ему, по благодати Божией, вкусить смерть за всех”. Таковым был единственный путь к спасению для того, что было погублено падением, и это произошло потому, что было единственным средством духовного утверждения Бога, возлюбившего каждое творение своих рук. Не может быть иного действенного и справедливого освобождения. Оно может быть безгранично большим, но оно должно иметь справедливую основу, и эту основу дала смерть Христа. Проистекая от благодати Бога, смерть Христа служит основой для примирения вселенной. Она также сделала возможным избавление человека от гибели, бедствий и власти смерти, под которой мы причастны к его праведности. Она вложила в руки Бога этот неисчерпаемый клад благословения, в котором Он с любовью признает наше примирение с ним.

Апостол ещё не выводит все вытекающие следствия, но излагает в этих двух главах двоякую славу Христа, Сына Бога, Сына человека, и, прослеживая последнюю, приближается к тому, что подобало ему в его страдании и священстве. Я не имею в виду, то что Иисус мог быть первосвященником по изволению Бога, так как Он был человек: не его очеловеченность, но божественность является основой его славы. Тем не менее если бы Он не был человеком в той же мере, что и Сыном Бога, то не смог бы стать священником. Это основание было существенно как для искупления, так и для священства. Это было предназначено для человека, а значит, и Он тоже должен был быть человеком. Поэтому здесь показано, что “надлежало, чтобы Тот, для Которого все и от Которого все, приводящего многих сынов в славу, вождя спасения их совершил через страдания. Ибо и освящающий и освящаемые, все - от Единого”. Заметьте, что здесь не сказано “все едины”. Мы ни разу не достигаем такой высоты в послании Евреям. Мы не имеем здесь ни тела, ни, тем более, единства. О теле мы должны поискать что-нибудь в других посланиях Павла, хотя о единстве в иной форме мы можем прочесть у Иоанна. Но послание Евреям не заходит столь далеко, как любое из них. Оно направлено на то, что было даже ещё более важно для тех, кого это касалось, и (я хочу добавить) на то, что имеет глубочайшее значение для нас. Ибо те, кто думает, что они могут жить по Богу в соответствии с истиной послания Ефесянам или посланий Иоанна, не учитывая учения послания Евреям, совершают печальную ошибку.

Что бы люди ни говорили, но у нас у всех, идущих через эту пустыню, есть свои потребности; и хотя нам бы пришлось по вкусу парить в небесах, это не может долго, если вообще может, приносить благоденствие. Поэтому Христос для нас уподобился нам, как первосвященник в наших немощах, и тем более благодаря обращенности к Богу и искушённости совести и пониманию того, какую пустыню сотворил грех, эту осквернённую сцену наших странствий.

Соответственно, в последней части 2-ой главы апостол начинает излагать великие истины, которые составляют большую часть послания Евреям. Он говорит о Христе освящающем, поскольку “и освящающий и освящаемые, все - от Единого”, и здесь Павел подразумевает одно и то же состояние, не пускаясь в подробности: “Поэтому Он не стыдится называться их братиями”. Существует общность отношений, которой обладают освящающий и освящаемые. Из того, что Он - освящающий, а они - освящаемые, можно предположить, что не могло быть подобного единения, но оно существует, и “поэтому Он не стыдится называть их братиями”. Он никогда не называл их так, пока не стал Сыном человека. Он не называл их таковым именем, пока не стал человеком, воскрешённым из мёртвых. Здесь апостол весьма к месту приводит псалмы: “Возвещу имя Твоё братиям Моим, посреди церкви воспою Тебя. И ещё: Я буду уповать на Него”. Он доказывает реальность этой общности отношений освящаемого и освящаемых. Он, как и они сами, может сказать, и Он один мог бы сказать так, как они никогда не говорили: “Я буду уповать на Него”. Действительно, псалом 16 был выражением всего Его жизненного пути как человека: веры в жизнь, веры в смерть, веры в воскресение. Как и во всем другом, Он обладает преимуществом, но это преимущество общего происхождения, что было бы неверным в его отношении, если бы Он не был человеком. Если бы Он был просто Богом, то было бы невозможно и неестественно говорить об уповании на Бога. Что же касается его, хотя Он и освящающий, то они и Он были едины. И ещё: “Вот Я и дети, которых дал Мне Бог”. Это ещё одно, равным образом убедительное доказательство общего родства.

“А как дети причастны плоти и крови, то и Он также воспринял оные, чтобы смертью лишить силы имеющего державу смерти, то есть диавола, и избавить тех, которые от страха смерти через всю жизнь были подвержены рабству. Ибо не ангелов восприемлет Он [в последнем случае не подразумевается, что Он не принимает ангелов, но что Он не заботится о них; они не служат предметом его заботы в том деле, которое здесь описывается], но восприемлет семя Авраамово. Поэтому Он должен был во всем уподобиться братиям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником [здесь перед нами суть всех доказательств того, что Он - человек] пред Богом, для искупления за грехи народа”. Я употребил слово “искупление”, или “спасение”, как явно более предпочтительное. Нельзя говорить о примирении {Прим. ред.: в английской авторизованной Библии в стихе 17 употреблено слово “примирение”.} с грехами. Дело не в том, чтобы оправдать грехи, - они искупаются. Но что касается грехов, то они вовсе не допускают примирения, - это ошибка. Существует необходимость искупления грехов народа. “Ибо, как Сам Он претерпел, быв искушён, то может и искушаемым помочь”. Искушение для него было всего лишь страданием. Он страдал, будучи искушённым, потому что в нем была та внутренняя святость, которая отталкивала и в то же время чрезвычайно остро воспринимала искушение.

Таким образом, апостол открывает ту широкую сферу, которую мы с вами рассмотрим чуть позже. Он обосновал первосвященство Христа, который не смог бы стать первосвященником, если бы Он не был Богом и человеком. И Он оказался и тем, и другим в полном смысле слова, судя по их же собственным писаниям.

Евреям 3

Однако прежде, чем раскрывать вопрос о его первосвященстве, апостол делает отступление (под этим я понимаю две последующие главы, соединяющиеся с двумя, уже рассмотренными нами). Так положение, что “Христос - как Сын в доме Его” (гл. 3,6), весьма созвучно первой главе, тогда как “обетование войти в покой Его” созвучно второй главе, и я надеюсь доказать, что это настанет во времена грядущей славы. В писаниях, столь глубоких, как послания апостола, мы, как правило, радуемся малейшей подсказке, облегчающей понимание структуры послания, и пусть читатель задумается над ней.

Нам не стоит надолго останавливаться на этих главах. Закономерно, что Павел начинает с представления нашего Господа “Посланником и Первосвященником исповедания нашего” в противовес апостолу и первосвященнику иудеев. Моисей являл волю Бога в древние времена, подобно тому как Аарон в те же времена обладал саном и привилегией входа в святилище Бога Израиля. Иисус соединяет обоих в своём лице. Он пришёл от Бога и ушёл к Богу. Святым братьям, участникам в небесном звании (а не земном, как у Израиля) было тогда предложено “уразуметь Посланника и Первосвященника исповедания нашего, Иисуса Христа, Который верен Поставившему Его, как и Моисей во всем доме Его”. Павел постарался особо подчеркнуть, что Моисей, как служитель, во всем свидетельствует о превосходстве Мессии. “Ибо Он достоин тем большей славы пред Моисеем, чем большую честь имеет в сравнении с домом тот, кто устроил его”. Теперь он обретает дерзновение, поскольку показав такую славу Христа, он может осмелиться говорить открыто, и они снесут это, если верят своим собственным писаниям. Если они почитали человека, бывшего служителем Бога, основавшим и управлявшим скинией (или домом Бога в зачаточном состоянии), то насколько больше внимания древние пророки обращали на более великого, чем Моисей, - на Сущего, Мессию, то есть Иисуса. Какие ясные доказательства божественной славы Христа содержит эта глава! Мы также убеждаемся в его сыновстве. “И Моисей верен во всем доме Его, как служитель, для засвидетельствования того, что надлежало возвестить; а Христос - как Сын в доме Его; дом же Его - мы”. Христос, будучи божественным, устроил дом, Христос устроил все. Моисей был служителем и верным в его доме; Христос, как Сын, поставлен над домом. “Дом же Его - мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твёрдо сохраним до конца”.

Были огромные трудности, обстоятельства, рассчитанные на то, чтобы повлиять именно на евреев, которые, получив истину с радостью, могли подвергнуться великому испытанию и потому оказаться под угрозой отказа от своего упования. Кроме того, для евреев особенно трудно сразу соединить два факта: приход Мессии и восшествие его в славу и предание народа, принадлежавшего Мессии, позору и страданиям здесь на земле. По сути, ни одно лицо из Ветхого Завета не могло с первого взгляда, по крайней мере, сочетать эти два момента. Мы можем осознать это лишь сейчас, в христианстве. Отчасти, конечно, это позор для язычников, что они даже не замечают затруднения для евреев. Это свидетельствует о том, насколько они забыли, так сказать, о том, что иудеи имеют особое место в Слове и предвидении Бога. Соответственно, они не могут проникнуться их чувствами, и из-за этого значению и пользе от этого послания был нанесён печальный ущерб. Именно самонадеянность язычников, а не их вера, обуславливает то, что затруднения евреев столь мало ощущаются. Вера позволяет нам взирать на все затруднения, с одной стороны, соизмеряя их, а с другой - становясь выше их. Совсем иначе обстоит дело с обычным образом мыслей язычников. Неверие, безразличное и бесчувственное, даже не видит и тем более не ценит испытаний, выпавших на долю слабых.

Апостол здесь объясняет все, что имеет какую-то ценность для его рассуждений. Хотя то, что Сын обладает вселенской славой и по отношению к нам есть Сын, поставленный над домом (домом Бога как во всеобъемлющем, так и в более узком смысле), для нас абсолютная истина, которая объясняет, как случилось, что его народ действительно ослаб и, оставшись без защиты, подвергся испытаниям, опасностям и горестям здесь на земле. Народ все ещё влачит свой путь в пустыне, не придя в землю. Он тут же упоминает глас Духа в псалмах: “Почему, как говорит Дух Святый, ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших, как во время ропота, в день искушения в пустыне, где искушали Меня отцы ваши, испытывали Меня, и видели дела Мои сорок лет. Поэтому Я вознегодовал на оный род и сказал: непрестанно заблуждаются сердцем, не познали они путей Моих; Поэтому Я поклялся во гневе Моем, что они не войдут в покой Мой. Смотрите, братия, чтобы не было в ком из вас сердца лукавого и неверного, чтобы вам не отступить от Бога живаго. Но наставляйте друг друга каждый день... Ибо мы сделались причастниками Христу, если только начатую жизнь твёрдо сохраним до конца, доколе говорится: “ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших, как во время ропота”. Ибо некоторые из слышавших возроптали; но не все вышедшие из Египта с Моисеем”.

Здесь подчёркивается то, что народ Бога все ещё идёт путём веры, подобно тому, как шли их отцы, прежде чем они перешли Иордан, и что ныне есть нечто, подвергающее наше терпение испытанию, и что великая цель для таковых состоит в том, чтобы начатую жизнь твёрдо сохранить до конца. Они впадали в соблазн, претыкаясь в истине Христа, из-за горьких испытаний на пути, которым они шествовали вперёд. Возвращение знаменует жестокосердие неверия: оставить Иисуса означает “отступить от Бога живаго”. И то, что мы стали собратьями и сотоварищами Мессии, зависит от того, чтобы начатую жизнь твёрдо сохранить до конца; ибо, помните, что мы - в пустыне. Следуя за Иисусом, как встарь - за Моисеем, мы не вошли в Его покой. “На кого же негодовал Он сорок лет? Не на согрешивших ли, которых кости пали в пустыне? Против кого же клялся, что не войдут в покой Его, как не против непокорных? Итак видим, что они не могли войти за неверие”.

Евреям 4

Это подводит нас к очень важной, но зачастую неправильно понимаемой, 4-ой главе. Каково значение “покоя Его”? Это не покой души, и не покой совести, и, тем более, не покой сердца. Это ни то, ни другое, ни третье, но лишь то, что апостол назвал “покоем Его”. “Покой Его” - это не просто ваш покой. И речь идёт не о том, что наша вера овладеет покоем, который Христос дарует верующему в него, как тогда, когда Он говорит: “Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас”. Он не сказал: “И Я дам вам покой”. Ещё не было время для этого, и не таковой была суть этих слов. Покой Бога есть покой его удовлетворённости. Покой его есть перемена всего настоящего мира испытаний и труда, последствий греха. Конечно, народ Бога должен быть подготовлен для этого места, как и место - для народа. Они несравненно более дороги Богу, нежели то место, которое они собираются занять. Но и место тоже имеет своё значение. Бог не удовлетворился бы тем, что удовлетворило бы нас, - благословенным в мире, подобном этому. Он желает иметь столь же достойный себя покой, сколь праведность, в которую мы облекаемся во Христе, достойна его самого ныне. Поскольку это его праведность, то это будет и его покой. Поэтому покой не только несёт успокоение сердцу, как полагают язычники, но и исполняет дух сознанием благословения от Бога и его благодати в отношении нас. Евреи также имели безнадёжно неправильное, только в другом смысле, представление об этом, но оно было земным, если не сказать, чувственным. Однако то, что служило верующему еврею камнем преткновения, что казалось неразрешимой загадкой его уму, представляло собой контраст между обстоятельствами, которые окружали его, и образом Христа, о котором ему толковали пророки. Апостол же вовсе не старается походя преуменьшить горести пути или позабыть, что странствия в пустыне есть начало наших жизненных обстоятельств. Он берёт писания, в которых говорится об Израиле, странствующем в поисках прекрасной земли, но не достигнувшем её, приспосабливая их к сегодняшним фактам и в то же время описывая им обетование покоя Бога.

“Поэтому будем опасаться, чтобы, когда ещё остаётся обетование войти в покой Его, не оказался кто из вас опоздавшим. Ибо и нам оно возвещено, как и тем; но не принесло им пользы слово слышанное, не растворённое верою слышавших. А входим в покой мы уверовавшие”. Иными словами, мы находимся в пути. Он не говорит, что мы уже вошли, и даже не подразумевает ничего подобного - это явно противоречило бы его доводам и цели. Следовательно, подобное толкование отрывка в корне неверно. Подразумевается совершенно обратное, а именно то, что мы не вошли в покой, но, как говорится в одном из гимнов, мы находимся в пути, я не скажу, что к Богу, но наверняка к его покою. Мы входим в этот покой, имея его перед собой, и к этому покою мы приближаемся, но мы его ещё не достигли. “А входим в покой мы уверовавшие, так как Он сказал: Я поклялся в гневе Моем, что они не войдут в покой Мой”. Абсолютной истиной является то, что цель Святого Духа - приблизить к нам покой, чтобы мы всегда ощущали какой-то малый промежуток, сколь угодно малый; мы ещё не достигли его покоя, а всего лишь приближаемся к нему. В настоящее время мы, бесспорно, представлены, по сути, как находящиеся в пустыне. Соответственно учению этого послания (так же, как и в посланиях Римлянам, Коринфянам и Филиппийцам), представлять нас пребывающими в небесных сферах было бы неуместно и несвоевременно. Для ефесян апостол описывает наше благословение, находящееся во Христе и со Христом на небесах. Там это было в полном соответствии с сутью истины, причём истины высшего порядка. Но что касается послания Евреям, то мы никогда не узнаем этой стороны истины Бога или её отношения к нам, ибо мы представлены здесь лишь в нашем действительном положении, то есть бредущими через пустыню.

Здесь опровергаются возражения, которые могли быть основаны на писаниях Ветхого Завета. Было два, и всего лишь два случая в древности, из которых можно было заключить, что кто-то входил в покой Бога.

Первый имел место, когда Бог сотворил человека. Однако вошёл ли человек в этот покой? Бог, несомненно, почил от своих дел; но даже о Боге нигде не сказано, что Он навсегда почил в своих делах. Существовало ли что-то такое, что удовлетворило бы Бога или благословило человека навеки? Да, все было хорошо, и даже очень хорошо, но мог ли Бог упокоиться в своей любви? Конечно нет, пока не удалось все основать на искуплении. Ещё прежде создания мира Бог намеревался достичь этого. Ничто, кроме искупления, не могло ввести в его покой. Поэтому то, что покой мог быть нарушен и все пришлось бы начинать сначала более благословенным образом и заново, никогда не пришлось бы по душе или разуму Богу. Посему это не покой; это служило знаком или свидетельством его, но не более.

Затем мы добираемся до второго примера глубокого и особенного интереса к Израилю. Когда Иисус Навин привёл народ к победе над Ханааном, был ли это покой Бога? Нет. А каким образом доказано обратное? С помощью того же самого псалма. Не только после сотворения мира, но после того, как Иисус Навин поселил народ в той земле, в будущем предопределён некий день. Ибо если бы Иисус (то есть Иисус Навин) ввёл бы их в покой, то Он не стал бы впоследствии говорить о другом дне, т.е. тогда они ещё не вошли в покой.

Покой все ещё только предстоял. Разве он и до сих пор не в грядущем? Что такого случилось с тех пор, чтобы ввести людей в покой Бога? Что можно сравнить с творением или с его народом, поселившимся в Ханаане, истребив врагов? То, что языческое богословие внесло в этот вопрос, а именно дело Господа на кресте и применение его для удовлетворения потребностей души - хотя и драгоценное для апостола, сколь оно и должно быть для веры, - никоим образом не фигурировало в доводах апостола. Если так, то в каком месте он вводит это в контекст? Мысль о том, что именно это и есть предмет их дискуссий, столь абсолютно чужда и бесплодна, что, по моему мнению, свидетельствует о крайней предвзятости, если не легкомысленности, а также о недостатке уважения к Писанию в тех, кто своими теориями пытается заслонить Слово Бога.

Поэтому апостол сразу приходит к выводу, что ни по сотворении мира, ни в ханаанской земле в действительности не наступал покой Бога. В последней части Ветхого Завета показано, как Израиль пришёл в упадок и, наконец, был изгнан из земли, хотя в ней также предсказано и их будущее объединение. Новый Завет показывает нам отвержение Мессии, гибель добрых людей, но в более глубоком противопоставлении покою Бога. Итак, покой ещё предстоит, но не настал - он в будущем. И это выражено следующим образом: “Поэтому для народа Божия ещё остаётся субботство [или покой]. Ибо, кто вошёл в покой Его, тот и сам успокоился от дел своих, как и Бог от Своих”. Я попрошу вас именно так изменить этот отрывок, поскольку английский перевод даёт его неправильно. Без всяких причин смысловой центр перенесён из одного места в другое.

И вот Павел делает такой вывод: “Итак постараемся войти в покой оный”. Это означает, что нельзя трудиться и отдыхать в одно и то же время. Общепризнанно, что когда мы отдыхаем, то прекращаем трудиться. А его утверждение состоит в том, что сейчас время не для покоя, а для старания, и духовная причина того, почему мы трудимся, состоит в том, что любовь, увиденная в самом Боге, в его Сыне или его детях, не может успокоиться, пока существует грех или зло. В мире существует и то, и другое. Для верующего, несомненно, все его грехи уничтожены и прощены, и в уповании он радостно предвкушает окончательное избавление Господом. Что же касается образа действия этого века и всего, что есть земное, то невозможно говорить или помышлять о покое, поскольку последнее предназначено даже не для наших тел, являющихся частью падшего творенья; не может быть иного покоя, нежели тот, который мы имеем через веру в наших душах. Это было бы простым сентиментализмом, и это есть истина Бога. Я должен чувствовать горе и отчуждение земли от Бога; я должен идти - как бы я ни радовался в Господе - с опечаленным сердцем и зная, что такое слезы в мире, где столько греха, страданий и горя. Но близится время, когда Бог отрёт слезы с наших глаз - каждую слезинку, и это будет покой Бога. Мы идём навстречу этому покою, странствуя, но мы всего лишь идём. В то же время мы должны трудиться: любовь не может не трудиться в мире, подобном этому. Если есть дух, ощущающий гнёт греха, то существует и любовь, которая возвышает над грехом и избавляет от него. Поэтому он и говорит: “Итак постараемся войти в покой оный”.

Позвольте мне сказать пару слов тем из вас, кто, может быть, слегка смущён рассуждениями древних об этом предмете. Ещё раз и чуть пристальнее всмотритесь в два главных призыва этой главы (ст. 1 и 11), и позвольте мне спросить вас: будет ли это надёжным и благоразумным применить их сейчас по отношению к упокоению совести? Нужно ли призывать людей, ещё не познавших, что Господь благ, бояться? И каким образом призыв трудиться и быть прилежными согласуется со словами апостола в Рим. 4, 4.5, где оправдание верой, независимо от дел, вне сомнения, является сутью учения? Каким будет результат подобных предвзятых толкований (независимо от того, кто одобрил их), если не путаницей в евангелии благодати Бога? Таким образом, мне кажется ясным и определённым, что подобное понятие оказывается неверным. Проверка неверного представления приводит к тому, что оно всегда смешает истину Бога зачастую подобно этому, идя наперекор простейшим и самым элементарным формам самого благовествования. Возьмём, к примеру, уже упомянутый текст: “А не делающему, но верующему в Того, Кто оправдывает нечестивого”. Общераспространённое неверное его толкование побуждает людей трудиться, чтобы их совесть вошла в покой. Но подобного рода толкование настолько же неверно, насколько правильно написанное слово. Значение того, что изложено перед нами, состоит не в покое для души через веру, а в покое Бога, когда Он создаст новое положение в день славы, столь достойное себя самого, сколь и подобающее тем, кого Он любит.

Соответственно, далее мы видим попечения благодати не ради покоя славы, но ради тех, кто подвигается к ней здесь на земле. И каково это попечение? Слово Бога, которое приходит и ищет, испытывает нас и воздействует на нас, свершая суд над помыслами и сердечными намерениями; и священство Христа, которое обращает, укрепляет и примиряет все, необходимое здесь, - благодать и милосердие Бога. “Поэтому да приступаем с дерзновением к престолу благодати, чтобы получить милость и обрести благодать для благовременной помощи”.