Лекции по Библии

Деяния 22

Упоминание еврейского языка подтверждает, казалось бы, истинное объяснение различия между этим рассказом об обращении апостола и другими. Однако не только в этой книге, но и в евангелиях имеется иной вариант изложения одного и того же факта или слов нашего Господа Иисуса, согласно особенностям преследуемого замысла, хотя в основе всего лежит один и тот же принцип. Даже в этой книге можно видеть разницу в замысле. Это наблюдается в трёх выражениях, в которых приводится обращение: во-первых, историческое повествование, во-вторых, собственное заявление Павла перед иудеями и, в-третьих, заявление Павла перед иудеями и язычниками, обращённое к римскому правителю и царю Агриппе. Вот истинная причина различия в манере изложения фактов. Нам нет никакой необходимости вдаваться в малейшие подробности.

Изучив это, мы соглашаемся с правильностью всего, что сказано о том, что здесь, как очевидно, Павел говорит на этом языке с целью привлечь внимание, взывая к чувствам иудеев. Он говорил на их родном языке и поэтому рассказал о своём обращении таким образом, каковым, он считал, можно было умиротворить иудеев. Для них существовала одна непростительная вещь, но она же и составляла всю ценность его апостольства - та непосредственная цель, ради которой Бог и воздвиг его. И вот с наилучшими намерениями и с горячей любовью к своим соплеменникам по плоти апостол рассказывает о своём обращении и чудесных событиях, сопровождавших его, о своей встрече с Ананией, благочестивым и законопослушным мужем, что он здесь особо подчёркивает, и о вдохновении, в которое он затем впал в иерусалимском храме во время моления. Но он им говорит и то, что, как он мог легко догадаться (тем более, что он хорошо знал чувства иудеев), раздразнит их до крайней степени; короче говоря, он сообщил им о том, что Господь призвал его и послал к язычникам.

Этого было достаточно. В тот миг, когда слово “язычники” достигло их ушей, была задета вся их иудейская гордость, и они подняли крик, говоря: “Истреби от земли такого! ибо ему не должно жить”. “Между тем как они кричали, метали одежды и бросали пыль на воздух, тысяченачальник повелел ввести его в крепость, приказав бичевать [допросить под пыткой] его”. Здесь он совершил ошибку, ибо Павел был не только иудей, но и римский гражданин, и к тому же он был лучшего происхождения, чем тысяченачальник, который велел связать его. Апостол спокойно излагает этот факт. Я не смею судить его, хотя могут встретиться некоторые христиане, которые сделали бы это: он явно имел право напомнить тем людям, которые были защитниками закона, об их собственном нарушении его. Он ни на чем больше не настаивал, но лишь сообщил им о том, как обстояло дело.

Мне кажется, что лишь болезненная щепетильность, а не истинная духовная мудрость, порицала бы подобный поступок со стороны апостола. Все знают, что легко быть мучеником на словах, и те, которые изображают из себя мучеников на словах, редко становятся ими на деле. Перед нами был человек, обречённый на муку, и притом, поистине, один из самых благословенных свидетелей Господа. Вера позволяет нам ясно увидеть реальность. Вера никогда не учила нас гоняться за опасностями и трудностями, но она учит идти путём Христа и благодарения в мире. Господь же призывал своих служителей покинуть этот путь. Осмелюсь сказать, что некоторые из нас, возможно, поразятся тому, что, когда их преследовали в одном городе, Господь говорил им, чтобы они бежали в другой. Ясно, что это не погоня за мученичеством, но нечто совершенно обратное; и если сам Господь дал такое повеление своим служителям в Иудее и своим ученикам (что общеизвестно), то, мне кажется, по крайней мере рискованно без серьёзных нравственных оснований столь решительно осуждать невиновных, которые достойны благословения. Здесь нет ни малейших признаков того, что сказанное Святым Духом было предостережением, и поэтому здесь ни в малейшей степени не опровергается то, что чётко выражено в других местах. Мы видим, что Святой Дух предостерёг апостола, когда тот слишком воспарил в своей горячей любви, и мы убеждаемся, что Он облечён высшим правом направлять и наставлять даже апостола.

Здесь же ничего подобного нет: налицо факт, которым римский начальник незаконно пренебрёг, и апостол имел право заявить об этом факте. Это ни в коей мере не было обращением к закону. Стоит ли упоминать, что случись подобное обращение к властям, разве пристало бы оно последователю и служителю Христа? Это не было использованием таких средств, к которым прибегли бы люди. Это было самое простое из всех возможных изложений обстоятельств, важных с точки зрения закона, и оно возымело свои действия. “Но когда растянули его ремнями, Павел сказал стоявшему сотнику: разве вам позволено бичевать Римского гражданина, да и без суда? Услышав это, сотник подошёл и донёс тысяченачальнику, говоря: смотри, что ты хочешь делать? этот человек - Римский гражданин”. Тысяченачальник тогда осведомился обо всем, ведь утверждение, что ты - римлянин, если таковым не являешься, было серьёзным оскорблением закона, которое, конечно, они не преминули бы сурово наказать. Притязать на это на ложных основаниях означало слишком большую опасность, чтобы часто пытаться это сделать, поскольку было связано для человека с неминуемым риском смерти. Поэтому чиновники римской империи вряд ли были склонны усомниться в подобном заявлении, в частности когда оно было сделано человеком, который, судя по внешнему виду, был такой личностью, как апостол, как бы мало они его ни знали.

Деяния 23

Итак, далее сказано: “Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его. А тысяченачальник, узнав, что он Римский гражданин, испугался, что связал его”. Однако он пытался сохранить своё достоинство по-своему. “На другой день, желая достоверно узнать, в чем обвиняют его Иудеи, освободил его от оков [то есть он все ещё оставил его узником, хотя не имел права этого делать] и повелел собраться первосвященникам и всему синедриону и, выведя Павла, поставил его перед ними”. Апостол не ищет дальнейшего удовлетворения и совершенно далёк от желания или мысли наказать того человека за совершенную им ошибку, ибо это было бы очевидным отступлением от благодати. Данный случай даёт некоторую возможность понять этого чудесного человека Бога, ибо когда первосвященник Анания (гл . 23) приказал стоявшим перед ним бить его, сказавшего, что он жил “всею доброю совестью”, Павел быстро возразил ему, сказав: “Бог будет бить тебя, стена подбелённая [Он так и сделал]! ты сидишь, чтобы судить по закону, и, вопреки закону, велишь бить меня”. “Предстоящие же сказали: первосвященника Божия поносишь? Павел сказал: я не знал, братия, что он первосвященник; ибо написано: начальствующего в народе твоём не злословь”.

Это чудесный пример самого простого и в то же время вызывающего восхищение способа, которым благодать побеждает, даже если случится минутная оплошность, смешанная с поспешностью. Не может быть и тени сомнения в том, что первосвященник поступил совершенно вразрез с законом. Поэтому бесспорно, что его вправе были упрекнуть. И в то же время, я полагаю, его решительность и острое чувство вопиющей несправедливости обнаружили себя в его восклицании. Далее следует пример того, что зачастую встречается в других местах Писания. Бог может стоять за дело, к которому, с одной стороны, может и примешивается поспешность, но с другой - подлинная истина и праведность. Сделанное первосвященником находилось в вопиющем противоречии с законом, официальным исполнителем которого он был. Бог безусловно дозволил этим торжественным словам пасть на землю, не принеся плодов. Павел, однако, сразу поправился и признался, что если бы он знал, что тот был первосвященником, то не сказал бы этого, то есть, другими словами, как бы ни был прав этот человек, Павел не собирался унижать его сан. Он оставил судить Богу то, что было в этом недостойного.

Здесь есть ещё кое-что, требующее нашего внимания. Разве не проявилась теперь в апостоле некоторая довольно выраженная особенность? Сначала была душевная опрометчивость. Твёрдо ли он ступает, как прежде, по пути, на котором сила Духа Бога почила на нем? Разве мы не обнаруживаем, осмелюсь сказать, находчивость, хотя и не стремящуюся говорить лишних слов, что ему легко удаётся? И, кроме того, разве это не было ловким приёмом, которым воспользовался апостол, узнав, что одна половина синедриона состоит из саддукеев, а другая - из фарисеев, и воскликнув: “Мужи братия! я фарисей, сын фарисея; {Множественное число рекомендуется самой древней унциальной рукописью, несколькими хорошими отрывками, Вульгатой и древнесирийской рукописью; единственное же число преобладает в огромном большинстве копий и переводов [см. русскую синодальную Библию. - Прим. ред.], поскольку оно естественнее и привычнее, хотя и менее выразительно, но мы понимаем, почему переписчики прибегли к нему} за чаяние воскресения мёртвых меня судят”?

Это не согласуется с простым и совершенным образом действий Духа Бога, который мы видели в апостоле, когда он был вдали от Иерусалима. Он пошёл туда, куда ему не следовало идти согласно божественному предостережению, и не имеет значения, кем он был, пусть даже величайшим из апостолов. Разве нет чувствительной разницы, когда возникает хотя бы малейшее отклонение от мирного наставления Святого Духа? И если это справедливо по отношению к нему, то что нам сказать о себе? Не позволяйте своим устам сурово судить апостола Павла, но пусть ваша собственная совесть, как и моя, больше обращает внимание на свои поступки и больше всего остерегается того, чтобы мы пренебрегли хотя бы одним словом, которое нисходит к нам от Святого Духа. Будем же взвешивать и лелеять каждое выражение суждения Бога. В данном случае апостол Павел не мог сомневаться в этом. Это не было сомнением, но он укреплял себя тем, что настало время пострадать. Он решился на самое трудное, что человек мог бы сделать. Но нет ли здесь ещё чего-нибудь другого? Поистине в этом было нечто большее; но я думаю, что относительное отсутствие спокойствия, склонность к торопливости и другие признаки, проявляющиеся в этой замечательной истории, служат знаками для наших душ о той подлинной сути дела в том виде, в каком оно обстояло.

Последствия в данном случае вскоре стали очевидны. Отвлекающий манёвр, к которому прибегнул апостол, люди, без сомнения, назвали бы политическим: то есть апостол вознамерился разделять и властвовать. Он неплохо использовал одну из партий, которая была весьма ревностной и ортодоксальной. Здесь не было ни малейшего потворства саддукеям, что вовсе не соответствовало бы Духу Бога. Я же не говорю и не намекаю на какие-то недостойные действия, но подразумеваю, что он в некоторой степени выгодно использовал разногласия, царившие между теми, кто придерживался слова Бога, по крайней мере, при внешнем уважении обрядов, и теми, кто презирал их. Это такая крайность, от которой никому не уберечься, особенно в случае опасности. Апостол тогда впал в эту крайность. Он утверждал, что чаяние на воскресение мёртвых было поставлено под сомнения, хотя и напрашиваются вопросы: “Какими были мотивы, заставившие его так выразить это? Что Дух Бога являет нам в этом? Было ли это просто истиной? Был ли это только Христос?” Я сомневаюсь в этом.

Кажется очевидным, что от проницательного взора апостола не укрылось ужасное состояние первосвященника и его сторонников и то, что, какой бы ни была честь сана, в грязных и оскверняющих руках, в которых он находился, он использовался лишь для достижения личных греховных целей вопреки истине и благодати Бога. И вот он воспользовался горячим рвением более разумной части народа и, таким образом, приобрёл, казалось, неожиданных сторонников среди фарисеев, хотя в конце концов преимущества это не принесло. Разве не всегда так бывает с верующими? Я очень сомневаюсь в ценности подобной награды. Разве мы не познали, что истинная награда есть Христос? И разве не истинным путём служения, как и несомненным залогом победы, будет безоговорочно встать на сторону Господа и благодатью Бога закрыть глаза на все последствия, а уши - от всяческих нареканий и просто продолжать придерживаться того, что, как мы знаем, является угодным в его глазах и приемлемым для его славы? В этом случае это будет победа всецело ради Господа. Мысли о своей собственной победе не должны занимать ум христианина. Пусть все наши желания будут сосредоточены в Господе во имя его благодати и истины, ради его дела и прославления собрания. Его имени не сослужит хорошей службы, если им не воспользуются даже самые почтённые из его приверженцев. Как известно, те, кто ревностно соблюдал закон, были против евангелия, причём фарисеи не меньше, чем саддукеи. Апостол говорил перед собравшимися о “ чаянии воскресения мёртвых”, и он не выдаёт себя и не говорит об Иисусе, и ни слова не говорит о евангелии. Если бы он это сделал, то все пропало бы втуне: фарисеи так же воспротивились бы евангелию, как и саддукеи. Оставляя в стороне то, что противоречило его замыслу, Павел высказал то, что, как он знал, настроит одну половину его врагов против другой.

Однако Господь удостоил своего служителя немалым утешением. “Но как раздор увеличился, то тысяченачальник, опасаясь, чтобы они не растерзали Павла, повелел воинам сойти взять его из среды их и отвести в крепость. В следующую ночь Господь, явившись ему, сказал: дерзай, Павел; ибо, как ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме”. Какое подтверждение того, что Господь присутствует даже в тех (или из-за тех) самых обстоятельствах, когда апостол мог бы чрезвычайно сильно пасть духом! Он упорствовал в том, чтобы идти в Иерусалим, поставил себя, по всей видимости, в ложное положение и подвергся ряду несчастий в резких столкновениях с противниками. В это самое время Господь, когда обстоятельства выглядели наиболее безотрадными, явился своему служителю и утешил его. Вместо слов упрёка было все, что могло бы весьма ободрить его.

Как благ Господь! Как совершён Он в своём промысле! Он знает, как исправить ошибку, если она случается, и Он по-прежнему праведно судит даже о том, кто не должен был бы совершать эту ошибку, которая в его случае становится в тысячу раз серьёзнее, чем если бы её допустил другой человек. Однако Господь несёт в подобный момент лишь утешение. “Дерзай, Павел; ибо, как ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме”. Его не должны были убить. Это случилось как раз до возникновения заговора. Что мог сделать человек? И чего ему теперь было бояться? Господь пожелал, чтобы он пошёл в Рим: душа его стремилась туда. Вот к чему устремилась его душа после Иерусалима; а теперь Господь должен был привести его в Рим. В Рим он и шёл, но он должен был посетить его, отмеченный следами своего пребывания в Иерусалиме; он шёл в Рим пленником, несомненно, неся весть благодати Бога, но и познав на опыте, чего это стоило уступить своей любви к древнему народу Бога. Он шёл в Рим, более глубоко осознавая, каковым было его истинное призвание. Ему главным образом было уготовано дело среди язычников, и преимущественно среди необрезанных. Почему же он искренне и всецело не отдался своему призванию?

Враги евангелия не были щепетильными, несмотря на свою хвалёную привязанность к закону Бога. Жалкие иудеи составили заговор, и Господь своим предвидением уведомляет о нем через одного из родственников апостола, сердцу которого были близки кровные узы, а возможно, и более высокие побуждения. Несомненно, он, должно быть, был иудеем, раз был посвящён в тайны той части народа, которая склонялась к тому, чтобы убить апостола. Он раскрыл тайну сначала Павлу, а потом и тысяченачальнику. Поэтому Лисий приготовил подразделение пеших и конных воинов и стрелков, чтобы ночью отправить Павла к правителю Феликсу с письмом. Вряд ли римлянин думал, что мы с вами будем читать его письмо. вряд ли он догадывался, что было око, видевшее его насквозь, когда он писал. Он не рассчитывал на то, что все выйдет на чистую воду. “Клавдий Лисий достопочтенному правителю Феликсу - радоваться. Сего человека Иудеи схватили и готовы были убить; я, придя с воинами, отнял его, узнав, что он Римский гражданин”. Ничего подобного он не имел в виду, он просто обманывал вышестоящего, по сути стремясь выгадать на том, что было ошибкой и преступлением, ибо, как мы уже видели, он начал с явного нарушения римского закона. Он велел связать того, чтобы пытать такого же гражданина, как и он сам. Он был виновен в том, что претендовал на хорошую репутацию и исполнительность, в то время как сам проявил нерадивость и поспешность. О, как мало мир думает о том, что самые секретные послания - кабинетные совещания, смещения царей, правителей и государственных министров, военачальников и их подчинённых, кем бы и чем бы они ни являлись, - все открыто пред тем, кто видит все и не забывает ничего.

Деяния 24

Однако Павел был спасён, и далее следует новая сцена (гл. 24). Первосвященник Анания пришёл со старейшинами пытать счастья перед правителем с жалобой на пленника. По этому случаю они наняли ритора, чтобы тот просил за них. Если тот начинает с грубейшей лести и напыщенных выражений, то апостол отвечает с тем поразительным, восхитительным и спокойным достоинством, которое полностью отвечает духу обстоятельств.

И здесь же апостол, когда правитель дал ему говорить, объяснил, насколько абсолютно ложными были все обвинения этого наёмного ритора. Он слишком любил свой народ, чтобы быть его возмутителем, как его там изобразили. “Ты можешь узнать, что не более двенадцати дней тому, как я пришёл в Иерусалим для поклонения. И ни в святилище, ни в синагогах, ни по городу они не находили меня с кем-либо спорящим или производящим народное возмущение”. Поэтому не было тех поступков, которые ему вменили в вину: “Найдя сего человека язвою общества, возбудителем мятежа между иудеями, живущими по вселенной, и представителем Назорейской ереси, который отважился даже осквернить храм”. Он пробыл в Иерусалиме всего несколько дней и провёл это время в поклонении, а не стремился возмутить кого-либо. “...И не могут доказать того, в чем теперь обвиняют меня. Но в том признаюсь тебе, что по учению, которое они называют ересью, я действительно служу Богу отцов моих, веруя всему, написанному в законе и пророках, имея надежду на Бога, что будет воскресение мёртвых, праведных и неправедных, чего и сами они ожидают”. Затем он искренне объявляет, что именно привело его туда на этот раз. “Я пришёл, чтобы доставить милостыню народу моему и приношения”. Он действительно любил их. “При сём, - сказал он, - нашли меня, очистившегося в храме не с народом и не с шумом. Это были некоторые Асийские Иудеи, которым надлежало бы предстать пред тебя и обвинять меня, если что имеют против меня”. Но свидетелей не нашлось. Фактически не было ничего существенного, в чем можно было бы обвинить. Тут была всего лишь вспышка ненависти священников и общее негодование, за которым последовал заговор с целью убийства; и когда этот заговор потерпел неудачу, было измышлено судебное обвинение. Всякий разглядел бы в этом чистый произвол и человеческое коварство! Другого источника, другой подоплёки здесь не было.

“Выслушав это, Феликс отсрочил дело их, сказав: рассмотрю ваше дело, когда придёт тысяченачальник Лисий, и я обстоятельно узнаю об этом учении. А Павла приказал сотнику стеречь, но не стеснять его”. Его проницательный взор сразу разглядел, как обстояло дело: для обвинения апостола не было ни малейших оснований. Отсюда его необычайный приказ: не только не стеснять его, но и не запрещать никому из его близких служить ему или приходить к нему. И даже больше. “Феликс, придя с Друзиллою, женою своею, Иудеянкою, призвал Павла, и слушал его о вере во Христа Иисуса”. Но примирения не вышло: он услышал то, чего не ожидал. На этот раз речь шла не о воскресении из мёртвых; был призыв к совести, призыв нравственный, или, как здесь говорится, “он говорил о правде, о воздержании и о будущем суде”. Всему своё время, и это слово было весьма своевременно сказано мужу и жене, которым Павел проповедовал. Это было своевременно.

Феликс пришёл в страх и обещал выслушать его в другое время; но это подходящее время так и не наступило. “Притом же надеялся он, что Павел даст ему денег”. Как справедливо и своевременно Павел “говорил о правде”! “Притом же надеялся он, что Павел даст ему денег, чтобы отпустил его: посему часто призывал его и беседовал с ним”. Кроме того, мы узнаем характер этого человека из того, что последовало затем. “Но по прошествии двух лет... Желая доставить удовольствие Иудеям, Феликс оставил Павла в узах”. Нечего было ждать справедливости от такого несправедливого судьи. И дело не в том, что ему не хватало здравого смысла, ума или рассудительности. Он был не лишён всего этого. Тем хуже для него, так как он не хотел жертвовать всем ради своих собственных целей. Он был уязвлён в своём корыстолюбии; и теперь, чтобы доставить удовольствие тем иудеям, которых он от всей души презирал, желая сделать что-нибудь, чтобы подольститься к ним без каких-либо издержек со своей стороны, оставил Павла в узах.

Деяния 25

Вскоре, уже в следующей (25) главе, перед нами предстаёт Фест. У него было такое же стремление. Он был не лучше своего предшественника. Фест сделал очень странное предложение, чтобы Павел пошёл в Иерусалим. Для римского правителя, главного представителя империи, было неслыханным делом - послать приведённого к нему обратно в Иерусалим, чтобы его судили иудеи. Павел сразу защитился общеизвестным правилом Римской империи, которым должен был руководствоваться Фест. Он сказал: “Я стою перед судом кесаревым, где мне и следует быть судиму. Иудеев я ничем не обидел, как и ты хорошо знаешь. Ибо, если я не прав и сделал что-нибудь, достойное смерти, то не отрекаюсь умереть; а если ничего того нет, в чем сии обвиняют меня, то никто не может выдать меня им. Требую суда кесарева”. Очевидно, что это вопрос духовного выбора. Теперь Павел решился идти по этому пути, как позднее он и вправду пойдёт на суд к кесарю. Это было нерушимо. Не в человеческих возможностях было что-либо теперь изменить. Он сказал это, и он должен был предстать перед кесарем. Однако через несколько дней обнаруживается, что прибыл Агриппа, и римский правитель, хорошо зная деятельный ум государя, рассказал ему историю Павла. Он почувствовал свою собственную слабость, столкнувшись с этим делом, и он знал, что Агриппа заинтересуется этим. Соответственно, Агриппа сказал правителю, что хотел бы сам выслушать этого человека.

“На другой день, когда Агриппа и Вереника пришли с великою пышностью и вошли в судебную палату с тысяченачальниками и знатнейшими гражданами, по приказанию Феста приведён был Павел”. И здесь мы видим разительный контраст со всем этим блеском и пышностью двора. Сам царь был весьма выдающимся человеком, но лишённым нравственных устоев. Его жена, какими бы природными дарами она ни обладала, увы, была женщиной с дурной репутацией. Оба они казались весьма подозрительными даже по суждению самих язычников, не говоря уже об иудеях. Таковы те люди, которые вместе с римским правителем судили апостола. И вот появляется пленник, скованный цепями. Но какая пропасть отделяет его от них! Какая разница в очах Бога! Какое это зрелище было для него - лицезреть этих судей, судивших подобного мужа, не имея и крупинки благодати, которая облекала бы их, - со всем, что в них было постыдного и низкого! Они восседали во всем великолепии земных титулов и своего высокого положения, выслушивая жалкого узника, однако весьма богатого в Господе.

Деяния 26

И Агриппа (гл. 26) сказал ему: “Позволяется тебе говорить за себя”. “Тогда Павел, простёрши руку, стал говорить в свою защиту: царь Агриппа! почитаю себя счастливым, что сегодня могу защищаться перед тобою”. Если мы видим полное спокойствие и благословенность этого почтённого человека Бога, что было делом рук Господа, то мы ощущаем весьма достойную и в то же время непритязательную учтивость по отношению к слушавшим, особенно к Агриппе. “...Тем более, что ты знаешь все обычаи и спорные мнения Иудеев. Посему прошу тебя выслушать меня великодушно”.

Потом Павел рассказал о всей своей жизни, как от своей юности он жил по строжайшему в его вероисповедании учению среди иудеев, и он снова упоминает то, что стоял перед судом за надежду на обетование, данное от Бога “нашим” отцам. Он рассуждает о воскресении: “Неужели вы невероятным почитаете, что Бог воскрешает мёртвых?” Он сразу упоминает то, что признавал каждый фарисей и что было главным испытанием на правоверность среди иудеев. Это относится и к истории назорея Иисуса. По сути, все зависело от этого. Если истинно было то, что Бог воскресил его из мёртвых, то какими были положение иудеев и слава Иисуса? Все зависело от воскресения.

Затем он указывает на факт собственного обращения. Не какие-то благоприятные обстоятельства или какое-либо равнодушие к закону толкнули его на путь евангелия, а чувства, совершенно противоположные привязанности к христианам. Он был всецело предан Израилю и всецело предубеждён против евангелия. Тем не менее, когда он довёл все это до крайней степени, когда, получив власть от первосвященников, он преследовал христиан до смерти, благодать Бога возобладала как над религиозными привязанностями, так и над религиозной яростью в сердце Павла. “Для сего, идя в Дамаск, - сказал он, - со властью и поручением от первосвященников, среди дня на дороге я увидел, государь, с неба свет, превосходящий солнечное сияние”.

Но не столько небесный свет, превосходивший всякий природный свет, осиял апостола, сколько благодать Бога, явленная Богом в тот день, которая затмила в его душе и предыдущей жизни все, что было в них человеческого. Все обратилось в ничто перед всепобеждающей силой благости Бога во Христе. “Все мы упали на землю, и я услышал голос, говоривший мне на еврейском языке: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Трудно тебе идти против рожна. Я сказал: кто Ты, Господи? Он сказал: “Я Иисус, Которого ты гонишь”. Свершилось дело. Я не говорю, что за этим ему предстояли один лишь мир и благословенность, но тогда произошло нисшествие того духовного света Христа, который проник до самых глубин его сознания. В тот же миг все всколыхнулось до самых основ его нравственного существа, и семя добра, семя вечной жизни было посеяно в его глубинах. Ему велено было подняться и стать на свои ноги. “Ибо Я для того и явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем того, что ты видел и что Я открою тебе”.

Далее написано не совсем точно: “Избавляя тебя от народа Иудейского и от язычников”. Трудно усмотреть уместность слова “избавляя” в общепринятых текстах Библии. В связи с этим скажу, что это был вопрос не столько спасения, сколько отделения его от народа и от язычников. Господь отделил его как от иудеев, так и от язычников. И это нечто большее, чем Пётр сказал в главе 15 (“чтобы составить из них [язычников] народ во имя Cвое”), что мы уже видели, поскольку утверждение этого на великом совете в Иерусалиме имело первостепенное значение. Конечно, то, что Бог выделял народ во имя своё, все ещё было истиной, но в случае с тарсянином Савлом Господь говорит об отделении его как от иудеев, так и от язычников, “к которым [говоря о язычниках] Я теперь посылаю тебя открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили прощение грехов и жребий с освящёнными”.

И Павел не ослушался небесного видения. Он склонился пред Господом. Он поступил праведно, как подобало человеку, наученному Богом. И он “сперва жителям Дамаска и Иерусалима, потом всей земле Иудейской и язычникам проповедывал, чтобы они покаялись и обратились к Богу, делая дела, достойные покаяния”. Именно в этом и состояла истинная причина враждебности иудеев.

Он не противопоставлял себя закону. Не дай Бог, чтобы это когда-либо стало целью для христианина! Он не призывает нас к отрицательному свидетельству, пусть даже и законному. Он призывает нас на истинно Господне дело. И Господь направляет нас не столько для дел против зла, сколько для благих дел. Мы всегда должны придерживаться этой истины как строго правила. Ручаюсь, что тот, кто призван с целью, достойной Бога, может судить, что есть зло, и не только это, но то, что внешне кажется добром. Исправление зла насилием не является истинной целью Бога для христиан или для собрания; будьте уверены, что его воля - единственно верный указатель и единственно твёрдое основание для нас во всем.

Будем же всегда задавать вопрос: а что, согласно Писанию, Бог уготовил и желает для своего народа ныне? каково ныне его богооткровенное дело? к чему Он этим призывает вас и меня? для чего Он тогда отделил апостола?

Конечно, не для ниспровержения иудеев или их законов. Этот народ предлежал скорому суду, но коль скоро Бог терпимо относился к тому, что Павел медлил относительно их в долготерпеливой любви, то разве Он не был прав? Бог призывал людей как из язычников, так и из иудеев, и для этого Он отделил его от всего прошлого, от всего, к чему так привязано было его сердце, ибо не было смертного, который больше возлюбил бы Израиль, чем апостол Павел. Но Бог отделил его от всех его старых друзей среди иудеев, а также и от язычников, к которым теперь Он посылал его.

Очевидно, что мы должны быть отделены от человеческих влияний даже наилучшего свойства для того, чтобы стать подобающими сосудами промысла Бога там, где в них испытывается наибольшая нужда. Если вы хотите хорошо помогать другим, вы должны быть выше тех побуждений и привычек, которые властвуют над ними. Невозможно должным образом помочь человеку, если вы находитесь с ним на одном и том же уровне. Вот почему, если брата уличили в каком-либо проступке, все, что требуется, так это истинно духовный человек, который искал бы его оправдания. Беспечный христианин испортит все дело, потому что если совершивший прегрешение может найти что-либо, подобное своему собственному недостатку, в судящем его, то это даст ему повод для оправдания своего собственного греха, а также основание для того, чтобы судить своего судью. Тогда как если бы в том, кто взывает к его душе, действовала истинная благодать Бога, если бы благодать отвращала его от всего злого и укрепляла в добре, чтобы его нельзя было упрекнуть ни в чем, противном Господу, то надо ли говорить, что Бог почитает это своей волей и особым условием в обхождении с теми, кто замешан в каком-либо проступке. Итак, в апостоле Павле мы видим тот же принцип, только в более глубоком и широком масштабе. Действительно то, что могущественный принцип благой власти Бога, действующей наперекор злу согласно его помыслам, есть по сути утверждение благодати.

Павел был совершенно отделён от всего: как от иудеев, так и от язычников, но был послан именно к язычникам. И одного лишь упоминания об этом было достаточно, чтобы привести иудеев в ужас. Не могли они также примириться с тем, что тот, кто так пылко возлюбил иудеев, в то же время мог быть выдающимся, неустанным свидетелем благодати перед язычниками. Они не могли простить ему этого, обуреваемые своей законнической гордыней. Самые враждебные чувства вкупе с безумной завистью и ревностью к язычникам обрушились на Павла. И он сказал им: “За это схватили меня Иудеи в храме и покушались растерзать. Но, получив помощь от Бога, я до сего дня стою, свидетельствуя малому и великому, ничего не говоря, кроме того, о чем пророки и Моисей говорили, что это будет, то есть что Христос имел пострадать и, восстав первый из мёртвых, возвестить свет народу (Иудейскому) и язычникам”.

Когда он так защищался, римский правитель прервал его, воскликнув, что большая учёность доводит его до сумасшествия. Павел ответил: “Нет, достопочтенный Фест... я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла”. Следует заметить, что все внешние знаки уважения здесь налицо, и в то же время Павел не мог, не высказав своего протеста, позволить невежеству слепого язычника нанести истине удар. Он обращается к другому человеку, к тому, кто был рядом с Фестом, - явно беспристрастному свидетелю, насколько это касалось христианства: “Ибо знает об этом царь, перед которым и говорю смело. Я отнюдь не верю, чтобы от него было что-нибудь из сего скрыто; ибо это не в углу происходило”. Утверждаемые факты жизни, смерти и воскресения Иисуса были не безызвестны Ироду Агриппе. Об этом повсеместно толковали все, кто соприкасался с израильским народом.

Внезапно он обратился с прямым вопросом: “Веришь ли, царь Агриппа, пророкам? Знаю, что веришь”. Агриппа сказал Павлу: “Ты немного не убеждаешь меня сделаться Христианином”. Я не согласен с некоторыми современными высказываниями относительно этого оборота. Я допускаю, что слова “ немного не” вряд ли выражают истинную глубину смысла. “Ты немного не убеждаешь...” С каким чувством это было сказано? Мне кажется, это было чувство, вызванное его удивлением, и в этом смысле оно было исторгнуто из него. Он не мог отрицать истины, утверждаемой апостолом. Он не мог отречься от своих собственных пророков. По сути, он был загнан в угол, насколько это касалось фактов и пророчеств, которые говорили о них заранее. Таким образом, хотя он и был хладнокровным светским человеком, меткий и неожиданный вопрос апостола заставил его признаться, что в некоторой степени Павел убедил его стать христианином. Это не означает, конечно, что он действительно уверовал в Господа Иисуса, но из доводов апостола следовало заключение о том, что иудейские пророки указывали на Иисуса Христа так, что Агриппа не мог не признаться в том, что это произвело на него определённое впечатление.

Однако Павел ответил ему поистине достойным восхищения образом, и ответил не только мудро, но и с благожелательной любовью. Была в этом и другая, чрезвычайно прекрасная черта, свидетельствовавшая о душевном состоянии апостола в тот момент и о глубоком наслаждении его души в общении с Господом и его благодатью. “Молил бы я Бога, чтобы мало ли, много ли, не только ты, но и все, слушающие меня сегодня, сделались такими, как я, кроме этих уз”. Я не слышал из человеческих уст ничего подобного. Мы знаем много чудесных слов других апостолов, в том числе и самого Павла, но, по-моему, даже в пределах этой благословенной книги трудно было бы найти выражение благодати, истины и состояния блаженства, которою удостаивает Дух, более великолепно соответствующее обстоятельствам всех упомянутых здесь лиц и более совершенно отражающее то, что Бог даёт через Христа Иисуса, нашего Господа.

Павел не желал своих уз никому, как бы ни радовался им сам. Он похвалялся, что является пленником Иисуса Христа, но он не желал подобной платы, по крайней мере для тех, которых он желал привести к Господу. Несомненно, могло наступить время, когда те, которые оказались хорошими бойцами в этой войне, могли бы возликовать, как ликовал он в своих страданиях ради Христа и ради его собственного тела, а также ради евангелия. Но он всем сердцем пожелал, чтобы они не в некоторой степени (не хотя бы чуть-чуть), но в значительной степени уподобились ему. Не для того, чтобы они просто стали христианами, и тем более не для того, чтобы они обратились, но чтобы стали “такими, как я”.

Это пожелание охватывает как внешнее поведение, так и внутреннее состояние христианина, и такую радость, как та, что наполняла сердце Павла в тот самый момент, когда он стоял в узах перед этими блестящими судьями. Разве не видел Павел тёмных туч, нависавших над Агриппой и Вереникой, не говоря уже о других? Благодать преодолевает всякое зло, побуждая и прощая самых злых врагов. Она не допускает ни одной горькой мысли, ни одного осуждающего слова. Благодать желает самого лучшего даже для тех, кто проводит время в греховных наслаждениях. Мы знаем, что суд безошибочен и справедлив, но благодать может подняться до более высокой степени справедливости - не земной и человеческой, но справедливости Бога, который праведен и оправдывает верующего. “Праведности Божией верою в Иисуса Христа” - вот, что наполняло сердце апостола. Это была совершенно безграничная сила благодати Бога, принёсшая плоды и явленная во Христе, которая теперь свершала своё дело в его душе. Она была вызвана его радостью и торжеством во Христе, во имя которого он свидетельствовал и перед чьей славой бледнело все, чем мог похвастать иудейский царь или римский правитель. Это было не удивление, но восторг того, кто заглянул прямо в вечность, кто ещё раз вспомнил свет небесной славы, в которой он лицезрел самого Христа, который есть источник, сила и совершенство всего и податель всего для верующих. Вот что наполняло его тогда и дало ему силы выразить такую божественную любовь.

Суд был прерван; Агриппа сам признал, что Павла можно было бы освободить, если бы он не потребовал суда у кесаря. Это следует взять на замётку.

Деяния 27

В следующей (27) главе описывается весьма поучительное путешествие апостола, когда он, вместо того чтобы выглядеть узником, кажется капитаном корабля. Действительно, если бы к его словам вовремя прислушались, они были бы в целости и сохранности. Какая чудесная сила - вера! Как благословенна преданность, проистекающая от веры! Насколько всецела эта сила Бога, в каком бы положении человек ни очутился!

Здесь мы видим, как апостол возвращается к язычникам. Теперь все прояснилось. Он теперь далеко от того, что было для него заколдованным кругом, где его колени были некрепкими, но теперь, как перед Фестом и Агриппой, он обрёл свою прежнюю силу. Все встаёт на свои места, и не нужно доказательств там, где каждое событие подтверждает это.

Деяния 28

В последней (28) главе показано не только путешествие в Рим, но и прибытие туда апостола. Здесь мы тоже видим, сколь истинно сила Бога была с ним. Его приняли со всем радушием обитатели острова Мелит. Случившееся с Павлом свидетельствует о том, насколько оправдывается любое слово Господа. Это поразило воображение язычников, так что впоследствии мы видим встречу отца начальника острова с Павлом, который, помолившись, возложил на него руки и исцелил его. “После сего события и прочие на острове, имевшие болезни, приходили и были исцеляемы, и оказывали нам много почести и при отъезде снабдили нужным”.

Прибыв в Италию, они вкусили утешение братской любви, “где нашли братьев, и были упрошены пробыть у них семь дней, а потом пошли в Рим”. “Тамошние братья, услышав о нас, вышли нам навстречу до Аппиевой площади и трёх гостиниц. Увидев их, Павел возблагодарил Бога и ободрился”. Какая радость для смиренного брата - стать источником нового ободрения для апостола Павла на пути Христа, и как мы обманываем себя и своих братьев якобы столь большим благословением нашей малой верой и скудной любовью, сравниваясь с самыми отверженными и страдающими за имя Господа! К такому ли делу мы призваны? Какое чудесное предназначение заключается в том, что Господь дарует самой бесхитростной душе, призывающей имя Иисуса! Да пробудит Он нас, чтобы мы почувствовали, как мы благословенны и каким источником благословения Он для нас является. Сказано, что у того “из чрева потекут реки воды живой”. Здесь, заметьте, это был сам апостол, и хотя некоторым это может показаться странным, но даже он ощутил сладостную силу служения любви.

Павел пришёл в Рим и жил там особо с воином, стерегшим его. В своё время он повстречался с иудеями и проповедовал им евангелие во всех подробностях. Увы! это была та же самая история, ибо люди повсюду одинаковы, но и Бог тоже. “Одни убеждались словами его, а другие не верили. Будучи же не согласны между собою, они уходили, когда Павел сказал следующие слова: хорошо Дух Святый сказал отцам нашим через пророка Исаию: пойди к народу сему и скажи: слухом услышите, и не уразумеете, и очами смотреть будете, и не увидите”.

Приговор, долго откладываемый, ужесточающий кару, вот-вот должен был быть вынесен во всей своей испепеляющей силе. Он довлел над народом ещё со дней пророка Исаии, ибо был высказан тогда небезосновательно. И все же было долготерпение Бога, пока не пришёл Иисус и не был отвергнут, когда тучи начали сгущаться быстрее. Теперь Святой Дух не только был явлен, но и возвестил о воскресении и восславленном человеке от Иерусалима до Рима. Но когда он свидетельствовал, иудеи, вместо того, чтобы быть первыми в получении свидетельства Бога, по сути, были теми первыми, которые оказались самыми деятельными и упрямыми поборниками неверия и власти сатаны, не только не вошедшими в царство, но и запрещавшими это тем, кто хотел. Именно тогда из-за неверия, в котором они пребывают до сих дней, вполне справедливо пал покров, скрывавший приговор. Однако евангелие пришло к язычникам, и, несмотря на все, что они могли совершить до той поры и могли бы сделать после того, им было дано услышать, и они услышали, и мы сами, благодарение Богу, свидетели этого.

Приложение

Многим читателям будет интересно прочесть следующую статью господина Эдуарда А. Литтона о “Идее, атрибутах и служении церкви Христа, с подробными ссылками на спор между католиками и протестантами”. В ней, конечно, имеются неточные выражения ввиду того, что истина сама по себе постигается лишь частично; но вас порадуют взгляды, столь решительно опережающие обычный евангелизм и ещё более решительно направленные против клерикализма.

“В первых главах Деяний апостолов мы явно видим христианское служение; ибо все стороны, вероятно, согласятся с тем, что именно с нисхождения Святого Духа в день пятидесятницы и началось это служение. Более того, в этих главах впервые говорится о церкви Христа как о реально существующей. То, что в обещаниях нашего Господа есть предвосхищение или пророчество, здесь предстаёт как свершившийся факт. Сперва ещё не вполне осознав ту великую перемену, которая произошла в их религиозном положении и ещё меньше ощущая её последствия, первые верующие сразу образовали отдельную общину в ложе иудейской теократии, общину, отличительными чертами которой были подчинение двенадцати апостолам, крещение во имя Христа и празднование вечери Господа. {Сколь прискорбно обнаружить в этом вдумчивом творении автора, стоящего гораздо выше людских традиций и сектантских предубеждений, забвение величайшей и самой важной отличительной черты собрания, а именно присутствия Святого Духа, ниспосланного с небес! Это неверие, увы, характерно для всего христианского мира} С тех пор церковь вошла в историю; и её история представляет собой цепь превратностей от процветания к упадку, через которые в течение веков прошло царство Бога на земле.

Уже было отмечено, что, не ограничиваясь невидимым присутствием Духа, наш Господь рассматривал нашу церковь как реально существующую, а последователей - объединёнными в общество (причём это общество называется церковью, или сонмом святых). С этой целью Он сам учредил использование, по мере необходимости, определённых различий христианского служения и принял меры, чтобы собрать небольшой, но избранный кружок верующих, поддерживая с ними свою личную постоянную связь в течение своего земного служения, а покинув мир, Он облёк их чудодейной силой управлять всеми делами и руководить созданием христианских обществ. С самого начала мы находим в жизни церкви существенные условия существования любого обычного общества: каждый апостол был уполномоченным, а его члены допускались, пройдя крещение; и они свидетельствовали о своём пребывании там, участвуя в таинстве крови и тела Христа. В ходе божественной истории мы обнаруживаем дополнения, сделанные к этим простым элементам социального общения, организация христианских обществ становится более сложной и упорядоченной, вопросы государственного устройства и закона занимают немалое место в апостольских посланиях, и у нас есть все причины полагать, если не на основании одного писания, то исходя из единодумных свидетельств достоверных фактов истории, что к концу апостольского века христианство почти повсюду откристаллизовалось в определённые и хорошо известные формы церковной организации” (стр. 192, 193).

“Апостол Павел в гл. 14 первого послания Коринфянам кратко описывает, каким образом христиане первого века существования церкви совершали общественное богослужение. Таинство вечери Господа представляло собой внешний символ их служения и залог их единения с Христом и друг с другом, но главной службой {Следует избегать того образа, который клерикализм использовал для собственного возвеличивания и к бесчестию Господа. Собрание не проповедует и не учит, но Христос посылает тех, кто благовествует евангелие миру и учит собрание} было благовествование слова, независимо от того, какие внешние формы это принимало - “языки”, или “откровения”, или “пророчества”, или “истолкования языков”, или свод инструкций рукоположённых пастырей и духовников. Среди различных духовных даров, бывших тогда обычными для церкви, главное место отводится пророчеству, ибо пророчествующий изъясняет людям “или откровением, или познанием, или пророчеством, или учением”. Павел не упоминает никаких специфических или жертвенных элементов: вся служба, за исключением вечери Господа была явно назидательной, то есть словесной. То, что упомянутые в этой главе дары были по большей части сверхъестественными и со временем они должны были быть утрачены, не имеет значения для данного утверждения; ибо сейчас мы рассматриваем существенную особенность христианского служения, а не конкретное средство его выражения” (стр. 256, 257).

“Церковь Христа до дня пятидесятницы ещё не существовала как таковая, тем более не пыталась она и выполнять свою миссию евангелизации мира. Действительно, группа людей была избрана Христом из иудейского народа, на которых должен был излиться Дух в день пятидесятницы, но до этого события эту группу людей явно нельзя было назвать его церковью. Следовательно, остаётся тот факт, что тайная церковь или то, что в церкви является тайным, предшествует явному. Духовная сила, которая произвела в апостолах такую чудесную перемену, должна была сперва снизойти с небес и придать церкви её внутреннюю форму, её духовную особенность; после этого апостолы проповедуют и организуют прежде всего святых, то есть людей, в которых жил Христос незримым действием Духа. Однако откуда Он берётся, не известно, и затем эти святые приступают к выполнению предназначенной им миссии” (стр. 272).

“Если бы человека заурядного ума, не посвящённого в суть спора, поднятого по этому вопросу, спросили: “Что такое христианская церковь согласно посланиям апостолов и какое ей дать определение?” - он, вероятно, не колеблясь и не затрудняясь, ответил бы, что христианская церковь, как это видно, например, в посланиях Павла, является собранием или обществом преданных Богу или верующих, чья тайная вера в Христа внешне проявляется в исповедовании определённых основополагающих учений, в отправлении и принятии таинств и умерщвлении плоти. Он привлёк бы внимание к тому факту, что обычным обращением Павла в начале каждого послания было “святым и верным братьям”, являвшимся членами церкви в какой-либо местности, сонаследникам его в вечной жизни, и к тому, что на всем протяжении этих посланий утверждается, что члены церкви находятся в живом единении с Христом, причём к ним обращены назидания и поучения, сила которых, несомненно, доступна лишь тем, кто исполнен Духа Бога, короче говоря, члены церквей в Коринфе и Ефесе именуются христианами, и христианин - это тот, кто находится в спасительном союзе с Христом” (стр. 276).

“Чем очевидна простота этого вопроса, тем больше этот человек удивится, когда услышит, что он ошибся и что, именуя христианское общество собранием христиан, Павел рассматривает его просто как общество людей, исповедующих одну и ту же веру и внешне участвующих в одних и тех же таинствах (что несущественно для утверждения, обладают ли они спасительной верой или нет); общество, облечённое духовными привилегиями, не обязательно осуществляет эти привилегии, и вследствие этого мы должны ограничить значение слов “святые” и “верные Христу Иисусу” обозначением внешне преданных Богу и исповедующих учение христианства... То, что упомянутая манера интерпретации связана с отклонением от очевидного значения выражений Нового Завета, не является достаточной причиной для того, чтобы тотчас отвергнуть её, но и нет никакой гарантии, что существует чёткое выражение необходимости в подобном отклонении, чтобы мы могли её потребовать. В данном случае это требование становится более понятным, если исходить из того обстоятельства, что апостолы единодушно отождествляют себя в отношении своих христианских взглядов и надежд с теми, кому они пишут. “Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением”, что означает утешиться общей верой. Когда Павел писал это, считал ли он себя лишь условно заинтересованным в благословении искупления? Была ли его вера всего лишь исповеданием христианского учения? Если он имел в виду нечто большее, чем это, если его собственная вера и собственная святость были живыми и подлинными плодами действия Святого Духа, тогда, поскольку в этом вопросе он не делает различия между собой и теми, к кому обращается, мы должны полагать, что он рассматривал их как истинных святых и верующих. Слог вдохновения авторов Нового Завета является выражением того христианского опыта, или осознанного участия в благословении, дарованного чрез Христа, который Святой Дух излил в их сердца, и поэтому их представление о святом или верующем, выведенное по опыту их собственного духовного сознания, должно было быть настолько высоким, что нельзя даже описать словами. Но в том смысле, в котором они считали себя христианами, они, по всей видимости, называли этим именем тех, к кому они писали” (стр. 280-283).

На аргумент об использовании сходных выражений в законе Моисея в чисто национальном и внешнем смысле, чтобы доказать, что они подразумевают то же самое и больше ничего в евангелии, наш автор отвечает: “В этом и кроется истинный источник ошибки: хотя и признают образный характер закона Моисея вообще, однако недостаточно учитывают то, что иудейская нация сама по себе в её внешнем или политическом аспекте была не более чем прообразом христианского Израиля... Мы должны лишь приложить этот несомненный принцип интерпретации к самому иудейскому народу с его национальными, то есть связанными с законом особенностями, чтобы понять, что выражения, в которых в Ветхом Завете изложены его привилегии, приобретают при использовании их по отношению к христианам иное значение, вернее, обозначают те духовные реалии, прообразами которых были первые” (стр. 286, 287).

“На все это, однако, можно ответить, что природа внешней церкви, которая, как мы знаем, должна быть явлением смешанного характера, а также действительное состояние нескольких церквей, которым Павел адресовал свои послания, не оправдывают предположение о том, что, именуя их общинами святых и верующих, он мог употребить эти слова в их высшем значении. Здесь имеется вторая трудность, которая заключается в буквальном толковании слов апостола с нашей стороны. Но непродолжительное размышление показывает, что это нижняя трудность. Мы должны вспомнить, что в апостольской церкви существовало суровое умерщвление плоти, само представление о котором мы, по-видимому, уже утратили. Вследствие этого умерщвления плоти они были отделены от общества, явные дела которого противоречили их христианскому исповеданию, а так как апостол не был наделён божественной привилегией, позволившей бы ему читать в сердцах, он был вынужден принимать других такими, какими они хотели казаться, и обращаться с ними как с истинными христианами до тех пор, пока не появлялись видимые, осязаемые доказательства противного... Не рассуждая о состоянии каждого отдельного человека перед лицом Бога, апостол предполагал, что вся церковь была тем, на что они претендовали, - церковью истинных христиан. Ибо следует помнить, что, как бы далёким от истинного ни было его исповедание, каждый исповедующий христианство претендует на то, чтобы быть истинным христианином, а не просто называться им. Если бы не это предположение, апостол не смог бы далее требовать исполнения христианских обязанностей, исходя из христианских побуждений” (стр. 298, 299).

“Легковесно также возражение относительно того, что они были весьма ущербны в учении, или на практике, или и в том, и в другом и что Павел на основании разногласий в их сердце говорит о них как о живущих “по плотскому разуму”, не “по мудрости духовной”, но как “младенцы во Христе” и сурово бранит их за распущенность нравов в случае с кровосмешением и отсутствие благочинности во время празднования вечери Господа. Ибо не утверждается, что первые христиане могли быть или были идеальными, не более чем современные. И из всего, что Павел говорит о коринфянах, можно заключить, что они были несовершенными и непоследовательными. На основе замечаний, сделанных когда-либо по этому поводу, казалось бы, можно предположить, что не существует утверждения, промежуточного между нашим утверждением о том, что тот или иной человек является христианином, и утверждением, что он вовсе не христианин, тогда как фактически не существует такого христианина, каким бы святым он ни был, кто бы соответствовал христианскому идеалу... Возвращаясь к примеру с коринфянами, давайте спросим на каком основании Павел упрекал их за прегрешения. Обращался ли он с ними как с совершенно лишёнными главного источника благодати или как с обладающими ею, но нуждавшимся в назидании, чтобы пристойно ходить в ней? Последнее несомненно и является той позицией, которую он избирает” (стр. 302, 303).

“Христианство, как выясняется в Новом Завете, ничего не знает об атомистической теории современных сторонников независимости. Не подлежит сомнению то, что даже в апостольский век церковь любого большого города, вроде Рима или Ефеса, состояла не из одного собрания верующих, но из нескольких, которые вкупе именовались церковью в этом городе; несомненно, что к концу первого века так оно и было. Иначе быть не могло. Могучий рост христианства побуждал его прорываться вширь во все стороны; и первоначальное собрание или говоря, на современном языке, материнская церковь быстро порождала другие общества христиан в том регионе... Ни одно понятие так не противоречит духу апостольского христианства, чем понятие об обществах христиан, существующих в той же местности, но не общающихся друг с другом и не подчиняющихся одним и тем же властям” (стр. 449, 450).

“Утверждать с целью достижения творческой согласованности, что видимые плоды Духа не обладают достаточным отличительным свойством, чтобы позволить нам судить о том, есть они или их нет, - опасный для рассудка путь, могущий привести к всеобъемлющему скептицизму, не говоря уже о том, что наш Господь предупреждал о грехе отрицания очевидного действия Святого Духа словами, слишком страшными, чтобы не заставить нас трепетать при мысли о приближении к нему. Плоды Духа, независимо от того, получены ли они в нашей собственной ограде или за пределами её, всегда одинаковы, и их всегда можно узнать, иначе наш Господь никогда не дал бы нам простого средства отличить ложного пророка от истинных. “По плодам их узнаете их”. Если люди утверждают, что не могут сделать этого, они просто признаются в том, что у них нет ни совести, ни нравственного чувства” (стр. 470).

“Итак, единственным видимым проявлением святости церкви является святой путь и обращение отдельных христиан; но есть ещё другой и более конкретный способ, с помощью которого она утверждается в святости, а именно путём умерщвления плоти. Личная святость христианина является качеством индивидуума, а не общества как такового; следовательно, общество, исповедующее христианство, как бы много святых людей оно ни содержало, не может утверждать, что оно является частью святой церкви Христа, пока она не подкрепит это утверждение каким-либо конкретным, явным действием. Умерщвление плоти есть истинное и законное выражение святости внешней церкви, рассматриваемой как общество. Отсюда проистекает большое значение умерщвления плоти. Не то что его отсутствие пагубно действовало на уровень и идеал набожности в церкви, оно влияет на притязание общества как такового быть законным членом вселенской церкви. Христианское общество, которое бы открыто исповедовало введение умерщвления плоти и принципиально терпело бы явно и заведомых грешников (или еретиков, антихристов или их соучастников) в своём ложе, отреклось бы от права на один из самых существенных атрибутов церкви; оно бы порвало все явные связи между собой и истинной церковью (то есть Христом и его жертвой; см. 1 Кор. 5), подъемлемым свойством которой является святость; короче говоря, оно бы претерпело обмирщение. Ибо каждая конкретная церковь называется так на основе того предположения, что она является более или менее истинным проявлением единой святой церкви - тела Христа... Насколько существенно умерщвление плоти по отношению к представлению о церкви, видно из разительных противоречий между теорией и практикой, которые постоянно возникают вследствие фактического его отсутствия в английской церкви” (стр. 515-517).

Иакова

Иакова 1

Переход от рассмотрения посланий Павла к изучению послания Иакова представляет собой сильную и внезапную для читателя перемену. (Примечание: В английской Библии Соборные послания располагаются после посланий ап. Павла.) Главной целью предлагаемого послания было довершить разрыв со старыми отношениями таких христиан, какими были иудеи в прошлые времена, и решительно вырвать их из земных связей, приведя к небесному общению с Христом.

Совсем иначе обстоит дело тогда, когда мы начинаем изучение данного послания после рассмотрения книги Деяний, как это, по сути, расположено в большом числе авторитетных источников древности и некоторых переводах, следующих им. Эти “общие послания” располагаются не после цикла посланий Павла, но до него. Поэтому разрыв здесь вовсе не подчёркнутый, но, наоборот, естественный и легко объяснимый, ибо фактически учение Иакова согласуется с тем миропорядком, который мы находим в собраниях Иудеи и особенно в собрании святых Иерусалима, которые ревностно соблюдали закон и посещали храм в часы молитвы, то есть, как мы знаем, оставаясь израильтянами вместе со священниками, представляли великое собрание некогда послушных вере. У нас нет оснований полагать, что они оставили жертвоприношения либо непосредственно священнические обряды. Сейчас это может звучать странно, ибо люди всегда судят обо всем по своему собственному сиеминутному состоянию, но послание таким образом понимать не следует. Вы должны брать то, что даёт Библия, и пытаться с её помощью составить справедливое суждение согласно учению Бога.

Из начальной части книги Деяний совершенно ясно следует, что и подтверждается позднейшими указаниями, которые Святой Дух даёт нам относительно собрания Иерусалима, что тогда все ещё существовала сильная и решительная преданность тому, что тогда было истинно иудейского у ранних христиан. Они использовали Христову веру, скорее, для добросовестного, богобоязненного, тщательного изложения своего иудейского вероучения. И этого отрицать нельзя, что бы ни говорили и ни думали об этом люди. Каким бы им ни казалось их место как христиан, которые никогда не оказывались в таком положении и, значит, не могли быть поставлены в такое, непосредственно охраняемое Святым Духом, несомненно то, что факты, которые представлены в Писании относительно собрания Иерусалима именно таковы, как я попытался их представить.

Итак, послание Иакова было написано не просто собранию Иерусалима, но двенадцати коленам, находящимся в рассеянии. Это обещает нам нечто большее: не только для христиан-иудеев, но и для израильтян, где бы они ни находились не только в обетованной земле, но и вне её - “в рассеянии”, или, как сказано, “двенадцати коленам, находящимся в рассеянии”. Короче, очевидно, что среди вдохновенных посланий обращение Иакова занимает особое и исключительное место. Когда же это не принималось во внимание, то не удивительно, что возникало неправильное его толкование. Мы знаем, что великий реформатор Лютер воспринял эту часть учения Бога с самым незаслуженным недоверием и даже презрением. Но я убеждён, что ни один человек не только не игнорирует послание Иакова, но даже не может недооценить его. Лютеру не повредило бы истинное понимание этого творения Иакова, что сделало бы его учение сильнее. Оно было необходимо ему во многих отношениях, необходимо оно и нам. Поэтому налицо жалкий обман, когда кто-то позволяет себе, руководствуясь своими субъективными представлениями, отвергать ту или иную часть учения Бога; все они занимают важное место, каждое со своей собственной целью. Разве мы требуем многого, желая, чтобы документ оценивали по его конкретному и явному замыслу? Наверняка нам вовсе не следует брать поставленную Павлом цель, чтобы судить о замысле Иакова. Что может быть (не скажу - противоположнее, но) благословеннее тому, что называется вдохновением, нежели подобная мысль для здравого смысла и разумения? И случилось так, что люди споткнулись на этом месте, мало сказать, драгоценном и полезном, но, что самое главное, практически полезном месте учения Бога.

В то же время мы должны его читать в его первозданном виде, то есть так, как Бог начертал иудеям-христианам, находящимся в рассеянии. Таким образом, послание охватывает тех из них, кто был христианами, и оно отводит надлежащее место тем, кто уверовал в Господа Иисуса. Однако ошибочно предполагать, что оно больше никого не имеет в виду. Люди могут обращаться к нему с мыслью, что все послания адресованы христианам, но это просто-напросто неверно. Нет более порочного источника заблуждения, чем этот путь. Если вы будете подходить к Слову Бога с таким предвзятым мнением, то неудивительно, если Слово его оставит вас вне пределов своей божественной и святой сферы. Ибо Он извечно выше и неизмеримо мудрее нас. Наша задача - понять то, чему Он нас учит. Неудивительно, что люди подходят к Писанию с предубеждением, надеясь найти ему подтверждение, вместо того чтобы постичь замысел Бога в отношение того, в чем, может быть, они разочаровываются. Недоразумение, очевидно, кроется в них самих, а не в божественном Слове. Будем же, молясь, избегать подобной ловушки.

Иаков пишет в двойственной манере. Он говорит: “Раб Бога”. Ясно, что здесь перед нами прочные основания, которые даже у иудея вызовут уважение. С другой стороны, наряду с “рабом Бога” он добавляет: “И Господа Иисуса Христа”. С этого момента сразу начнётся расхождение во мнениях. Большинство израильтян, конечно, полностью отвергнет подобное рабство, но Иаков пишет и о том, и о другом. Заметьте, что он не говорит о себе как о брате Господа, хотя он был им, и в послании Галатам он именуется братом Господа. По моему мнению, нет нужды объяснять, что Иаков, написавший это послание, не был сыном Зеведея, ибо тот довольно рано пал жертвой репрессий Ирода Агриппы, задолго до того, как было написано это послание. Я не сомневаюсь, что писавший есть тот, кого называли справедливым и братом Господа, но с надлежащей скромностью, над которой нам не мешало бы призадуматься и которой не плохо бы поучиться; здесь же он избегает именовать себя братом Господа. Другие были совершенно вправе так называть его, но он предпочитает называть себя рабом, и не только Бога, но и Господа Иисуса Христа.

Как мы видим, он пишет двенадцати коленам, находящимся в рассеянии, и посылает им приветствие. Это не то приветствие, которое столь знакомо нам по посланиям Павла и других апостолов; по своей форме это в точности то самое приветствие, которое использовалось в известном послании (Д.ап. 15) от апостолов и старейшин в Иерусалиме, которые писали собраниям из язычников, предостерегая их от излишнего подчинения закону. И поскольку он был тем человеком, который вынес приговор, то небезынтересно проследить связь между тем, что было написано в тот день, и тем, что Иаков пишет здесь.

Цель Духа Бога состояла в том, чтобы через него, занимавшего выдающееся место в Иерусалиме, начать окончательный призыв всего Израиля, где бы кто ни находился. Это сразу бросается в глаза. И это даже не чьё-либо мнение, но речение Бога. Об этом говорится прямо. Разногласия должны были быть совершенно исключены. Сам апостол Иаков, собственно, и даёт нам знать, что такова цель его послания. Послание имеет именно такой настрой. Несомненно, оно необычно, но не более необычно для Нового Завета, чем книга Ионы для Ветхого Завета. В целом мы понимаем, что пророки обращались к народу Израиля. Ионе было предназначено служить в Ниневии, наиболее известном языческом городе тех дней. Как еврейские писания имеют исключение, так и в Новом Завете мы имеем одно исключение. Что могло бы лучше осудить узость мышления человека, который хотел бы, чтобы все точка в точку совпадало с его понятием?! В целом Новый Завет обращается к христианскому собранию, но только не Иаков. Иными словами, как Ветхий Завет лишь в исключительном случае обращается к язычникам, так и Новый Завет лишь в исключительном случае обращается к иудеям. Разве это все не абсолютно правомерно? И совершенно отчётливо видно, при всех самых крайних различиях, что это все то же самое божественное рассуждение, более мощное, нежели человеческая ограниченность. Давайте будем помнить об этом! Это принесёт нам пользу во всем, а также и сейчас при чтении Слова.

“С великою радостью принимайте, братия мои, - говорит он, - когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение; терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка”. Таким образом, сразу становится очевидным, что нам даны практические основания проявления богобоязненности как по отношению к человеку, так и по отношению к Богу, и здесь Святой Дух настаивает на этом как на первом предписании данного послания. “С великою радостью принимайте... когда впадаете в различные искушения”. Искушения, испытания (ибо апостол явно ссылается на внешние испытания) ни в коей мере не являются какими-то ужасными страшилищами, которыми их делает неверие. Павел говорит, что так нам суждено. Израильтянам, несомненно, это казалось тяжким, но Дух Бога соблаговолил наставить их. Они не должны были считать испытания бедствием. “С великою радостью принимайте... когда впадаете в различные искушения”. Причина заключается в том, что Бог использует это для нравственных целей, исправляя природу, которая противостоит его воле. “...Зная, что испытание вашей веры производит терпение [или стойкость], терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка”.

И как это должно осуществиться? Здесь раскрывается другое важное положение послания. Вопрос заключается не только в тех испытаниях, которые выпадают верующему здесь на земле. Ясно, что в этом месте он обращается к своим братьям во Христе. Он не просто обращается ко всем двенадцати коленам, но к верующим, как видно в начале следующей главы: “Братия мои! имейте веру в Иисуса Христа нашего Господа славы, не взирая на лица”. И я думаю, что здесь явно имеются в виду люди, способные понимать, что есть духовное. “Если же у кого из вас недостаёт мудрости, да просит у Бога”.

Это два наиболее важных положения, которые, по сути, развиваются на протяжение всего послания. Одно из них состоит в том, чтобы радоваться не только приятному, но и невзгодам и трудностям, которые Бог посылает для нашего блага. Благословение же заключается не в лёгкой жизни и почёте, но, наоборот, в почитании испытания как радости, когда принимаешь тягостное от Бога, зная, что Он никогда не ошибается и что все расположено им для совершенного благословения его святых. Тогда это и главенствует в нашей жизни и заставляет почувствовать необходимость просить мудрости у Бога для того, чтобы разумно и счастливо извлечь благо из испытания; ибо, как мы знаем, благословение всяческих испытаний суждены тем, кто испытан. Для того, чтобы различать, нам необходима мудрость. Об этом он упоминает: “Если же у кого из вас недостаёт мудрости...” Таким образом, есть необходимость зависимости от Бога, дух привычного служения ему, поклонения ему, короче говоря, послушания. “Если же у кого из вас недостаёт мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упрёков”. Мы увидим, благодаря чему и отчего это проистекает, но здесь мы пока имеем просто общее назидание.

“Но да просит с верою, - говорит он, - нимало не сомневаясь, потому что сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа. Человек с двоящимися мыслями не твёрд во всех путях своих”. Таким образом, он показывает, что вера предполагает доверие к Богу и что двоякие мысли, неуверенность в Боге есть, по сути, не что иное, как неверие. Значит, это отрицание самих отношений с Богом, это постоянные колебания, как если бы ты пытался спрашивать Бога, а в действительности не верил ему. Да не думает такой человек получить что-нибудь от Господа.

Далее апостол также показывает, чем это оборачивается на деле: “Да хвалится брат униженный высотою своею, а богатый - унижением своим [таков промысел Бога], потому что он прейдет, как цвет на траве [ибо это лишь естество]. Восходит солнце, настаёт зной, и зноем иссушает траву, цвет её опадает, исчезает красота вида её; так увядает и богатый в путях своих”.

С другой стороны, всякий может и должен быть благословен. Здесь мы видим резкое противопоставление и объяснение того, для чего это здесь изложено; между этими стихами есть совершенная связь, как бы это ни казалось маловероятным с первого взгляда. “Блажен человек, который переносит искушение [вместо того, чтобы быть во власти неустойчивости неверия, как мы видели, либо полностью зависеть от естественных условий, о чем говорится далее; человек же, который переносит искушение, который принимает его с великой радостью, благословен], потому что, был испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его”.

Это открывает другую сторону испытания во внутреннем, а не во внешнем зле. Существует искушение, которое от дьявола, равно как и испытание от Бога, которое во благо человеку. То есть существуют испытание веры и искушение плоти.

Теперь ясно, что испытание веры так же дорого, как и полезно; и именно об этом до сего момента рассуждал апостол. И он лишь отвлекается в сторону, чтобы отметить то одно, то другое; и тем более важно хорошо это обдумать, поскольку, как мне известно, это единственное место в Писании, где об этом говорится определённо. Искушения повсюду означают испытания, но не внутренние нашёптывания зла; они не определяют греховной природы и не связаны с ней, но, наоборот, являются промыслом, которым Господь из своей любви испытывает тех, кому Он доверяет, и готовит ещё большее благословение тем, кого Он уже благословил. Здесь, с другой стороны, мы обнаруживаем общее понятие об этом. Увы! Сам факт его распространённости показывает, каковы люди, как мало в них есть от Бога, сколько у них мирского. “В искушении [т.е. в соблазне или желании чего-либо запретного] никто не говори: Бог меня искушает [поскольку далее апостол говорит о другом свойстве]; потому что Бог не искушается злом [следует читать это как примечание] и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью”.

Таким образом, сам Бог не доступен злу, и Он также никогда не искушает на злое. Даже и мысли такой не возникает у Бога. Он царственно пребывает выше зла - это основание для благословения каждого чада Бога, которое апостол явит ныне, когда покончит с рассмотрением зла, что идёт от человеческой природы. Зло исходит из самого себя, ибо, как он говорит, “каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть”. Апостол Павел рассматривает этот вопрос иным образом. Дело не в том, что между ними есть хотя бы малейшее противоречие. Они совершенно согласны друг с другом, но здесь возникает другой взгляд на вещи, и причина очевидна, потому что Павел в Рим. 7 (а это тот отрывок Писания, на который я ссылаюсь) рассматривает не человеческое поведение, а естество. Если же вы обратите взоры на естество, то станет ясно, что грех в нем первичен и, вследствие греха, живущего во плоти, рождаются похоти как результат этого. Здесь он говорит о греховном поведении и, соответственно, о внутреннем действии зла, а затем о внешнем греховном поступке. Здесь же видна, как и везде, слепота и невежество тех, кто противопоставляет одну часть Писания другой.

На это, возможно, скажут: “А у вас не бывает сомнений?” Наверняка бывают, но что должен делать всякий, испытывающий затруднения в Слове Бога? Служить Богу. Не пытайтесь сами уладить ваши затруднения, но доверьтесь Богу. Просите мудрости и просите её у Бога, дающего всем просто и без упрёков. Он наверняка прояснит все, что делается во славу его. Нет ни одного человека с испытанной душой, который не согласился бы с истинностью того, что я говорю сейчас. Нет ни одного человека, который, придя к пониманию промысла Бога, не засвидетельствовал бы, что те самые отрывки, которые когда-то ему казались такими трудными, когда они были непонятными ему, стали источником чрезвычайного озарения для его души, когда стали понятны. И поэтому спешить в решении затруднительных вопросов на деле есть оскорбление либо Бога, либо его Слова - да, его Слова, потому, что оно глубже нас самих; оскорбление Бога потому, что Он не даёт младенцу знания, которое надлежит дать взрослому. Теперь очевидно, что это всего лишь непонимание. Именно спешка мешает благословению и продвижению вперёд. Однако нет ничего более простого и более надёжного, чем то, о чем пишет здесь апостол и что он советует нам.

Теперь взглянем на другую сторону вопроса. “Не обманывайтесь, братия мои возлюбленные. Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше”. Мы уже рассмотрели тот источник зла, которым является падшее естество человека, что, без сомнения, есть дело рук сатаны, хотя и не упомянутого здесь. Мы вскоре убедимся в этом, читая 4-ую главу; но здесь он просто рассматривает человеческую природу, а затем обращает свой взор к Богу: “Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов, у Которого нет изменения и ни тени перемены”. Первой мыслью Святого Духа здесь является стремление оправдать Бога любым путём и совершенно отдельно от нас. Как все зло исходит от нас, так и все доброе исходит от Бога; и Бог не только является источником всякого добра, так как “всякое даяние доброе и всякий дар совершенный” исходят от Бога (как способ, так и само дарование), но, кроме того, Бог не знает изменений, а тварь и в наилучшие времена есть сама неустойчивость.

Таким образом, в этом стихе мы видим наиболее полное доказательство духовной славы Бога, противопоставленное человеку с его слабостью, падением и пороками. Но апостол идёт ещё дальше и утверждает, делая это достойным восхищения образом, истину могущественного действия благодати. Он уже утверждал это в отношение Бога, но теперь мы видим выводы, сделанные относительно нас. И поэтому Бог не только благ, но Он есть податель, не дающий ничего худого, но лишь благое. Безупречный в своей святости и неизменный в своём свете, Бог даёт в своей любви; и в результате этой сильной могущественной любви Он благословляет. Благословение полностью лишено того, что мы теперь познали в христианстве, того, о чем рассуждает даже Иаков, судя по его весьма широкому и содержательному посланию. В светлом грядущем дне Бог благословит всякую тварь. В тёмные же времена, которые люди называют современностью, Бог не только благословляет, Он делает гораздо большее тем, кто верует. Мы сами есть его род. Он передаёт верующему свою природу. Он делает это, несомненно, незаслуженно для нас. Незаслуженно! Ведь не было ничего, кроме греха, и апостол только что показал все это. Ничего благого от человеческого естества, как создания падшего, не происходит; нет ничего, кроме блага Бога.

Итак, пусть это прозвучит ещё раз, мы находим у него не только благо, но обретаем его духовную природу; и это Он творит словом истины. Писание его носитель. И вот тут перед нами предстаёт его откровение, посредством которого Он воздействует на души не меньше, чем собственной всемогущественной волей, как источник всего. “Восхотев, родил Он нас словом истины, чтобы нам быть некоторым начатком Его созданий”. Со временем Он намеревается даровать полноту благословения. Это случится, насколько это касается государственной власти, в тысячелетнем царстве; но поскольку будет государственная власть, зло останется и его придётся обуздывать и подавлять во славу его. Это ни в коей мере не может удовлетворить Бога, и поэтому Писание открывает нам тот час, когда настанет время, при котором все будет происходить по воле Бога. Покой в полном смысле слова наступит тогда, когда все вопросы, связанные с его творением и ответственностью человека будут решены, когда Он, оценив плоды, дарует нам свой покой. Тогда мы будем не просто начатком его творений, но все пребудем в славе и покое в новых небесах и на новой земле.

Между тем, мы, рождённые таким образом, начаток его творений, обладаем чудесным благословением, дарованным нам. И мы не просто предмет этого благословения. Увы! как часто дарованное благословение бывает потеряно, будучи обращённым к бесчестью и развращению людей. Как мы знаем, Бог благословил с самого начала все, что сотворил, однако не было устойчивости в самом благословении. Для обеспечения устойчивости все должно покоиться на том, кто будет обладать природой Бога и человека, даруя нам естество по подобию Бога. Падшим должно быть сообщено божественное естество, и это есть и всегда было во времена старого завета. Но для того, чтобы существовала основа для неизменного благословения и любой степени общения между Богом и его созданием, должно было совершиться дарование божественного естества. Об этом здесь и говорит Иаков. Пока же мы не будем вникать в то, как это связано с учением Петра, Иоанна и Павла. Мы видим, что тот, кто мог бы презирать (однако, презирать не следует, ибо Он сам не презирает никого) подобное послание, ибо таков человек, вызывает боль и жалость по поводу того, что такие мысли могли появиться в душе, рождённой от Бога и к тому же в душе слуги Иисуса Христа.

На основании этого сообщения его собственного естества с его духовными заповедями, мы имеем жизненное наставление: “Итак, братия мои возлюбленные, всякий человек да будет скор на слышание”. Слышание и есть то самое условие зависимости. Итак, тот, кто служит Богу, - тот устремляет взоры к Богу, доверяет Богу и с надеждой ожидает даяний от Бога. Вот место, которое подобает тому, кто принадлежит его роду. “Итак, братия мои возлюбленные, всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова”. Нашей речи свойственно быть выражением сущности нас самих. Будь скор на слышание, медлен на слова. Ясно, что апостол имел в виду Бога и размышлял о его Слове и о том, что сделало бы Слово понятным. Давайте же будем “скоры на слышание, медленны на слова”.

Однако следует учесть ещё одно обстоятельство. Сущность человека выражается не только в речи, но и в побуждениях сердца; и увы! в гневе падшего создания. Будем же не только медленны на слова, но и “медленны на гнев”. Вы можете сразу увидеть, что наше наставление основано, если можно так выразиться, на духовной анатомии нашего существа, во-первых, а потом нам сообщается о чудесных свойствах новой жизни, которую мы получили через веру в Иисуса Христа и которая, как мы знаем, будет наша, потому что мы “рождены словом истины”. Тут же апостол объясняет причину: “Ибо гнев человека не творит правды Божией”.

Стоит ли упоминать, что здесь речь идёт не о праведности Бога в богословском смысле. Иаков не рассматривает подобные вопросы. Он не углубляется в то, как грешник должен оправдываться. Поэтому, конечно, он ни в коей мере не противоречит Павлу в том, что говорится о вере или оправдании. В самом деле, он вовсе не рассматривает тот же самый вопрос, который Павел поставил до него. Когда двое разрабатывают одну и ту же тему, вынося о ней противоположные суждения, они, несомненно, противоречат друг другу, но если они возьмутся за два совершенно разных вопроса, то, хотя они могут быть даже весьма тесно связаны, противоречия не возникает. Именно так и обстоит дело с Павлом и Иаковом в рассматриваемом нами вопросе, не говоря уже о том, что вдохновение делает это противоречие невозможным. Они оба употребляют слова “вера”, “дела” и “оправдать”, но они решают не один и тот же, а два разных вопроса. Со временем мы обнаружим причину этого, а я с большой охотой сделал по ходу это замечание для того, чтобы помочь тем, у кого возникли затруднения, поскольку это зачастую оказывается ловушкой, особенно для тех, кто слишком полагается на словесные аналогии.

Обратимся же к благодати Господа, чтобы понять Писание. Многие привыкли, находя одно и то же выражение, придавать ему один и тот же смысл. Это неверно ни в повседневном общении, ни в Слове Бога. Здесь, например, перед нами праведность Бога имеет совсем иной смысл, чем тот, который нам так знаком по посланиям Павла. Он говорит о том, что неугодно Богу, потому что противоречит его естеству, и человеческий гнев явно оскорбляет его. Он не творит ничего, угодного его духовному естеству. В отрывке говорится о практике, а не о теории.

“Посему, отложив всякую нечистоту и остаток злобы, в кротости примите насаждаемое слово, могущее спасти ваши души”. Следует заметить, что это не похоже на навязываемый закон. Особые усилия прилагаются для того, чтобы предостеречь от этой преобладающей мысли. Иудей был бы склонён рассуждать таким образом, ибо для него естественным было обращаться к закону как к единому и единственному образцу. Но, с другой стороны, Иаков далёк от того, чтобы отказываться от использования закона: мы обнаружим это в этом же самом послании. Всё-таки в данном отрывке апостол стремится показать, что слово воздействует на человека изнутри, что это “насаждаемое слово”, как он называет его, которое способно спасти души, а не внешний закон. Слово возвещается верой, или, как выразился апостол в послании Евреям, “растворяется верою слышавших”. “Будьте же исполнители слова, а не слышатели только, обманывающие самих себя”. Ясно, что в жизненных проявлениях мы все время участвуем практически. Это есть главная идея и цель послания.

“Ибо, кто слушает слово и не исполняет, тот подобен человеку, рассматривающему природные черты лица своего в зеркале [он может прекрасно видеть себя, он чётко видит себя, каков он на мгновение, но скоро это забудет]: он посмотрел на себя, отошёл [отражение потускнело и исчезло] и тотчас забыл, каков он”. Как это верно и точно списано с жизни! Это та искра убеждения посредством истины, которая является людям, когда они побуждаются различить, в чем источник их мыслей, каковы их чувства, когда свет Бога озарит человека, проницая насквозь; но как быстро он гаснет, вместо того, чтобы войти и поселиться в душе! Лишь сила Духа Бога может запечатлеть все это в сердце. Но здесь апостол обличает отсутствие внутренней работы, когда разум оторван от совести, и это он поясняет, как мы видели, на примере человека, взглянувшего на себя в зеркало, а потом повернувшегося спиной и забывшего все. Тогда как сила и постоянство пребудут с тем, кто вникает в “совершенный закон свободы”.

И здесь уместно заметить, что Иаков, не будучи законопослушным в дурном смысле слова, здесь - вдохновенный муж, как, впрочем, и любой другой, который этим самым выражением убивает законопослушание. Во всем Новом Завете нет более могучего слова и более сокровенной мысли, высказанной с такой целью. В её собственной области нет ничего лучше, яснее и поразительнее. Причина того, что люди зачастую находят законопослушание у Иакова, состоит в том, что они сами привносят его. В душе они находятся под его влиянием и, естественно, пытаются замутить свет Иакова с помощью того, что предназначено для сокрытия виновных во тьме.

Что же такое закон свободы? Это Слово Бога, которое направляет человека, рождённого словом истины, побуждая, ободряя и укрепляя его во всем том, в чем находит отраду новая жизнь. Соответственно, его воздействие прямо противоположно воздействию закона Моисея на израильтян. Это очевидно хотя бы из выражений “не делай” того-то и “не делай” этого. {Если память не подводит меня, то одна знаменитость своего века написала эссе о свободе, в котором заметила, что христиане представлены закону Моисея из-за недостатка положительной морали в Новом Завете. Можно ли вообразить что-либо более поверхностное, нежели это замечание? или более очевидный признак слепоты неверия в том, кто сделал его? Но так и должно быть там, где не знают Христа. Разве это не очевидно, как и доказательство того, что суеверие в своей глубине также безбожно, как и свободомыслие. В этом теолог и скептик приходят к одному и тому же заключению и из одной и той же предпосылки недостатка видения и веры во Христа. Жизнь во Христе позитивна, закон же по сути своей негативен. Слово Бога выражает жизнь, а Дух придаёт ей силу, однако последняя нуждается в вере, которой ни у кого нет.} Почему? Потому что они хотели делать то, что Бог воспрещал. Так как человеческие вожделения ведут к злу, то закон воспретил потворствовать своеволию. Он был, по сути, запрещающим и отнюдь не разрешающим по своему характеру. Закон запрещал те самые поступки, которые человеку подсказывали все его помыслы и желания, и являлся важным средством обличения мятежной и бунтующей падшей природы. Однако это ни в коей мере не закон свободы, но закон рабства, осуждения и смерти.

Закон свободы привносит положительное для возлюбивших Его, не просто отрицание того, что желает своеволие и человеческая похоть, но осуждение в новой жизни всего того, что не соответствует её собственной природе. Так, закон свободы очень часто и очень хорошо изображали в виде любящего родителя, говорящего ребёнку, что тот должен пойти туда или сюда, то есть в те самые места, которые, как он прекрасно знает, ребёнок будет очень рад посетить. Закон свободы таков, как если бы кто-то сказал ребёнку: “Теперь, дитя моё, ты должен идти туда-то и делать то-то и то-то”, зная все это время, что он не может оказать ребёнку большей услуги. Все это не выглядит так, будто воле ребёнка противятся; напротив, его волю направляют на то, что наиболее полезно для него. Родитель смотрит на ребёнка и руководит им с любовью, зная желания ребёнка, желания, которые возникли в силу новой природы, насаждённой в ребёнке самим Богом. Он даровал ему жизнь, которая возлюбила промысел и Слово, которая ненавидит и восстаёт против зла и испытывает самые сильные муки, когда по неопределённости впадает в грех, пусть даже самый небольшой. Закон свободы, следовательно, состоит не столько в ограничении потворствованию ветхому человеку, сколько в направлении и предостережении нового, ибо сердечная радость обретается в том, что есть благо, свято и истинно. Слово нашего Бога, с одной стороны, приучает нас держаться того, что радостно для христианского сердца, и укрепляет нас в нашем презрении ко всему, что, по нашим понятиям, противно Господу.

Таков закон свободы. Соответственно, “кто вникнет в закон совершенный, закон свободы, и пребудет в нем, тот, будучи не слушателем забывчивым, но исполнителем дела, блажен будет в своём действии”. Необходимо, однако, вникнуть и в другую сторону этой картины - “если кто из вас думает, что он благочестив, и не обуздывает своего языка, но обольщает своё сердце, у того пустое благочестие”.

И в конце главы нам даётся образец чистого и неиспорченного благочестия и, главным образом, то, как мы соблюдаем его в повседневной жизни, - основная цель никогда не упускается из виду. Во-первых, здесь говорится о том, “чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях”, то есть тех людей, от которых нельзя получить ничего такого, что льстило бы плоти, ни того, что каким-либо образом было бы рассчитано на услужение самому себе. С другой стороны, говорится о том, чтобы “хранить себя неоскверненным от мира”. Как часто можно слышать тех, кто привычно цитирует этот, обращая внимание только на первую часть и совершенно игнорируя последнюю! Почему же получается так, что они забывают о последней части фразы? Разве те, кто цитирует, не обнаруживают, что труднее всего доказать именно то, что они так не ценят? Обратим же во благо себе это предупреждение, а более всего, драгоценный урок Слова Бога.

Из всего, что мы рассмотрели, естественным образом возникает вопрос: в чем же особенность этих назиданий и почему они обращены к двенадцати коленам? Несомненно, мы можем задать такой вопрос, ибо тем, кто дорожит Словом Бога, не воспрещается спрашивать о его цели. Скорее всего, мы испытываем побуждение спросить, почему Богу было угодно, чтобы подобные слова были обращены к Израилю и, в частности, к тем из двенадцати колен Израиля, кто уверовал в Господа Иисуса Христа. В следующей (2) главе Иаков именно с этого и начинает.

Иакова 2

“Братия мои! имейте веру в Иисуса Христа нашего Господа славы, не взирая на лица. Ибо, если в собрание ваше войдёт человек с золотым перстнем, в богатой одежде, войдёт же и бедный в скудной одежде, и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бедному скажете: ты стань там, или садись здесь, у ног моих, - то не пересуживаете ли вы в себе и не становитесь ли судьями с худыми мыслями? Послушайте, братия мои возлюбленные: не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его? А вы презрели бедного”. Здесь, как казалось бы, мы начали более ясно понимать причину. Мы видим необходимость, ценность и мудрость того, что было сказано, но мы обнаруживаем и причину всего этого: для Израиля существовала особая опасность принятия христианства как системы. Как народ, который обладал исключительно религиозными убеждениями, он был ещё более подвержен этому, нежели язычники. Иудейское мышление со своей стороны было так же склонно превратить христианство в закон, как язычники пытались соединить его с философией. Греческое мышление могло бы рассуждать и теоретизировать о нем, а иудеи на свой лад сделали бы из него талмуд талмудов. Они постарались бы свести его к ряду положений и, таким образом, превратить во внешнюю систему.

На это и нацелено послание, а именно на отделение веры от обрядов. В остальной части главы предостерегающие и глубокие слова произносит Святой Дух. Это вводит упоминание о законе. “Если вы исполняете закон царский, по Писанию: возлюби ближнего твоего, как себя самого, - хорошо делаете Но если поступаете с лицеприятием, то грех делаете, и перед законом оказываетесь преступниками”. Далее следует серьёзное и глубокое замечание для тех, кто говорит о законе: “Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем. Ибо Тот же, Кто сказал: не прелюбодействуй, сказал и: не убей; посему, если ты не прелюбодействуешь, но убьёшь, то ты также преступник закона”. От рассуждения об этих двух моментах, то есть о царственном законе, об отношениях к ближнему и законе в общем, апостол переходит к закону свободы, о котором речь шла до этого: “Ибо суд без милости не оказавшему милости; милость превозносится над судом”.

Это предворяет знаменитый отрывок, смутивший такое множество умов: “Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его?” Очевидно, что не может. Вера без плодов не имеет живой связи с Богом. Что толку от веры, которая состоит в простом согласии с множеством догм и этим обнаруживает своё человеческое происхождение? Спасает вера, данная Богом, а не та, которая есть плод человеческого разумения. Мы в этом уже убедились, и поэтому великий принцип, изложенный в первой главе, самым простым путём осуществляется во второй. Здесь все разъясняется на простых и выразительных примерах: “Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им: “идите с миром, грейтесь и питайтесь”, но не даст им потребного для тела: что пользы [таковой явно нет]? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе. Но скажет кто-нибудь: “ты имеешь веру, а я имею дела”: покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих. Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут”. И если есть какая-либо разница, то преимущество на стороне лжеучителей бедных падших людей. Они по крайней мере чувствуют это, и посему на них это производит большее впечатление, нежели на рассуждающих иудеев. “Но хочешь ли знать, неосновательный человек..?” - вопрошает он. Дело не в том, что коринфяне рассуждали неосновательно, но ведь и иудеи не в меньшей степени говорили и поступали так. “Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва?”

Однако отличительная черта, которую нам также следует здесь оценить, состоит в том, что когда представлены дела, то внимание привлекается к тому, что все было бы совершенно незначительно, не будь это результатом веры, и даже хуже, чем незначительно, совершенно преступно и чревато самым суровым наказанием. Ибо если мы просто обратим внимание на Авраама или Раав, независимо от Бога и от веры, если мы рассмотрим их поступки, приведённые здесь как пример праведных человеческих поступков, то кто в миру так охарактеризует сделанное Авраамом или Раав? Совершенно ясно, что, по человеческому разумению, Аврааму суждено было расстаться со свободой, если не с жизнью, из-за его намерения убить Исаака; и, несомненно, если судить по законам страны Раав, то её поведение должно было навлечь на неё самое строгое наказание за тягчайшее из политических преступлений. Но это означало бы судить её действия в отрыве от Бога, чьей волей они совершались, и в отрыве от веры, которая одна придавала этим делам жизнь и смысл. Иначе в человеческих глазах Авраам был бы отцом, готовым убить своего собственного сына; а что может быть хуже этого? Короче говоря, если мы рассмотрим его случай в отрыве от веры, он может показаться самым чёрным злом, которое только мыслимо. А чем было поведение Раав, если не изменой своему отечеству и государю? Разве не хотела она, так сказать, предать город, в котором родилась и воспитывалась, тем, кто собирался сравнять его с землёй?

Как только мы вспоминаем Бога и его волю и цели, то стоит ли говорить, что эти два достопамятных деяния сияют небесным светом? Первое было достойным восхищения актом повиновения Богу с безоговорочной верой в него даже тогда, когда не видишь, в чем должно было выразиться непреложное обетование, зная лишь, что это произойдёт. Авраам был мужем, воззревшим на Бога, скорым на слышание и медленным на слова, мужем, в котором совсем был заглушён громкий зов естества так, что воля и слово Бога могли всецело царить в его душе. Посему, хотя это и был его единственный сын, рождённый Саррой, особенно дорогой его сердцу, ибо он был так необычайно дарован ему как знак милости Бога, он все же отказался бы от него и был готов собственной рукой совершить ужасное дело. О, если от начала мира и существовало дело веры, то это было дело, к которому готовился Авраам, к которому он приложил руку. Также нет необходимости долго распространяться об истории Раав, разве для того, чтобы показать, насколько явно ссылка, сделанная Иаковом, была вдохновлена божественной мудростью. Как истинно то, что она отмечена печатью вдохновения, тем более, что мы знаем, что апостол Павел ссылался на Авраама с абсолютно иной целью! Но Павел, конечно, был не более вдохновлён представить веру Авраама и поступок Авраама в заключительных обстоятельствах его жизни (мы могли бы сказать - в великом и окончательном испытании его веры), и, безусловно, Павел был не более озарён свыше в своём указании, чем Иаков в своём, и мы только что рассмотрели это.

Великий смысл всего этого, по-видимому, заключается в том, что из дел веры Иаков выбирает те, в которых вера составляет их отличительную особенность и одна может быть их оправданием. Разве это позволяет ценить дела, совершенные без веры? Как раз наоборот. Он призывает к делам, но не удовлетворяется просто верой. Дела, которые он приводит, являются делами, ценимыми всецело за веру.

Поэтому неразрывная связь между верой и делами никогда так благословенно не подтверждалась, как в тех самых обстоятельствах, которые Иаков приводит для нас. Так далёк он от того, чтобы поколебать веру, которую он предполагает, и дела, которые он хвалит, отмечены самым решительным и поразительным образом.

Иакова 3

Далее (гл. 3) мы переходим к некоторым новым практическим назиданиям. Как обнаруживается, он особенно предостерегает против языка как выразителя сварливости и злобы. “Ибо от избытка сердца говорят уста”. Эта цитата вводит нас в другую и, если это возможно, ещё более важную область, то есть к вопросу о назидании в поучение многим. Мы должны помнить, что опасность заключена не только в том, что мы можем сказать кому-то с глазу на глаз, но он говорит: “Не многие делайтесь учителями [то есть наставниками], зная, что мы подвергнемся большему осуждению”. Несомненно, произносимое человеком во всеуслышание будет использовано для оценки его самого, и, очевидно, следует приготовиться к этому. Если мы должны быть медленны на слова, то и тогда, когда мы берёмся учить других, не следует делать исключения , ибо таким образом мы навлечём на себя ещё более суровое осуждение. Это есть назидание, которое, с одной стороны, показывает зло и опасность чрезмерной готовности проявить себя, желая покрасоваться. С другой стороны, оно предполагает абсолютную свободу, которая царила среди верующих. Невозможно, чтобы подобное назидание могло применяться там, где существует режим исключительного служения.

Таким образом, очевидно, что учение Иакова не только проясняет благословенную истину новой природы, как мы уже видели, но и его назидание у христиан в применении дара служения, подобного тому, который был обнаружен в 1 Кор. 14 и в деятельности всего собрания Бога. Хотя в послании Иакова не содержится никаких противоречий по отношению к другим и хотя оно довольно необычно по форме обращения (к двенадцати коленам), а также по широте охвата и по подробности, суждение Бога едино. Вдохновляющий Дух, даже в самых своеобразных писаниях Нового Завета, дарует нам то, что гармонирует со всеми остальными частями и скрепляет все здание божественной истины.

Имеется и дополнительная причина нравственного характера - “ибо все мы много согрешаем. Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело”. На мой взгляд, он не ограничивается, говоря о публичных высказываниях, только этой областью, хотя и начинает, как мы видели, с этого. “Вот, мы влагаем удила в рот коням”. Он подразумевает, что это может показаться человеку мелочью, но мы не должны прощать того, что неправедно только потому, что может показаться, что источник этого мал. Он доказывает, что мельчайшее зачастую управляет неравномерно большим: “Вот, и корабли, как ни велики они и как ни сильными ветрами носятся, небольшим рулём направляются”. Это относится к рассматриваемому предмету. “Так и язык - небольшой член, но много делает. Посмотри, небольшой огонь как много вещества [или леса] зажигает! И язык - огонь, прикраса неправды; язык в таком положении находится между членами нашими, что оскверняет все тело и воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны”. Во всей Библии мы не встретим более яркой и точной картины зла, которому подвержены люди из-за этого небольшого, но много делающего члена. “Ибо всякое естество зверей и птиц, пресмыкающихся и морских животных укрощается и укрощено естеством человеческим, а язык укротить никто из людей не может”. Утешение заключено в том, что Бог может справиться с ним, Бог, дающий верующему свою природу и знающий, как совлечь ветхого человека так, чтобы появилась возможность для проявления нового.

Не щадит Иаков и так часто встречающуюся человеческую непоследовательность: “Им благословляем Бога и Отца, и им проклинаем человеков, сотворённых по подобию Божию. Из тех же уст исходит благословение и проклятие: не должно, братия мои, сему так быть”. Эта мысль подкрепляется различными примерами, а за ней следует описание мудрого человека, который считается таковым не из-за превосходства знаний, но по своим делам. И всегда Иаков подразумевает практическое осуществление того, о чем он говорит. И это всегда уместно, как и то, что как раз это и было необходимо в то время. Если бы в своём послании он пустился в пространные рассуждения об истине, то дал бы толчок к нагромождению большого количества догм. Такой путь привёл бы к усугублению зла вместо того, чтобы вырвать его с корнем. Поскольку он сам в повседневной жизни был мудрым человеком, то божественная мудрость была дарована ему Святым Духом в столь непосредственном выявлении ловушек, угрожающих двенадцати коленам Израиля, в том числе той части из них, которая исповедовала веру в Господа Иисуса Христа.

Итак, если человек обладает мудростью, то возникает вопрос: из чего это следует? Вероятно, не из многоречивости, которая обычно приводит к злоречию. “Мудр ли и разумен кто из вас, докажи это на самом деле добрым поведением с мудрою кротостью”. Если бы, напротив, в их сердцах были чёрная зависть и сварливость, как бы они не согрешали, похваляясь против истины, и не оболгали бы её? Как это беспощадно сурово, и это лишь вследствие того, что вещи были представлены в истинном свете! И всё-таки какое обличение! Подумайте о людях, похваляющихся своим позором! “И не лгите на истину”. Это была практическая непоследовательность и противоречие замыслам Бога.

Затем перед нами предстают два рода мудрости: одна, благословенная Богом и прославляющая человека, который проявляет терпение, а другая - постыдная, потому что исходит от падшего естества. “Это не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская, ибо где зависть и сварливость, там неустройство и все худое”. Её дела обличают её природу и её источник. Во всем худом есть неустройство. “Но мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна”. Никогда не переставляйте эти слова: эта мудрость не просто чиста и мирна, но она, во-первых, чиста, потом мирна. Она сначала утверждает славу Бога, а потом ищет мирных плодов среди людей. Но это ещё не все. Она “скромна, послушлива”. Вместо того, чтобы бросаться в бой за свои истинные или предполагаемые права, она обладает ясным послушанием благодати. Она не имеет ничего общего с упрямством самоутверждения или самоуверенностью. Это, наоборот, признак душевной, стремящейся возвыситься, земной мудрости; но то, что нисходит свыше, кротко, послушно, исполнено благодати и добрых плодов, беспристрастно и нелицемерно. Когда человек осознает, что его мудрость сомнительного свойства, можно понять, что он не захочет, чтобы его волеизъявление или мнение обсуждались; но суть в том, что ничто так не отличает превосходство благодати, истины и мудрости, даруемых Богом, как терпение и отсутствие стремления навязать то, что считается правильным и истинным. Верными и неотъемлемыми признаками некой слабости является то, когда человек постоянно настаивает на своих словах и навязывает свои привычки, или привычно придирается к другим. Но “мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна”. Она отличается самоосуждением, которое находит отраду в промысле Бога и выражает промысел Бога. “Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир”. Так, если путь мирен, праведность подобна семени и плоду. “Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир”. Какая честь быть сынами мира на земле, вечно воюющей с Богом и его святыми!

Иакова 4

Увы! мы находим в 4-ой главе нечто обратное этому: “Откуда у вас вражды и распри [явно не от новой природы, благословенным источником которой есть Бог, а от ветхого человека]? не отсюда ли, от вожделений ваших, воюющих в членах ваших? Желаете - и не имеете; убиваете и завидуете - и не можете достигнуть; препираетесь и враждуете - и не имеете, потому что не просите. Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений. Прелюбодеи и прелюбодейцы! не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога?” Я надеюсь, никто не будет утверждать, что это все - род Бога. Мне кажется, что сказанное в начале данного рассуждения является важным ключом к толкованию использованных здесь выражений. С другой стороны, забвение того, к кому обращены эти слова, и утверждение, что послание имеет в виду лишь род Бога и никого иного, приводит к тому, что нам приходится оправдывать силу божественного слова. Внемлите этому обращению в искренней вере, и всякое слово Бога дойдёт до разума. Не требуется приглушать значение даже одной фразы. Иаков имеет в виду христиан, но не только одних христиан. Он пишет, по его словам, всему роду израильтян, а не только тем из них, которые веруют. Он ясно обращается к двенадцати израильским коленам. Веруют ли они все или нет, послание обращено к ним всем. Соответственно, это слово и для тех из них, кто не принадлежал роду Бога, как и для тех, кто относился к нему.

С такими мыслями я прочёл следующее: “Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу. Или вы думаете, что напрасно говорит Писание: “до ревности любит дух, живущий в нас”? Но тем большую...” Стоит ли мне говорить вам, что этот стих поставил в затруднительное положение многие умы? Хотя я вовсе не готов к истолкованию догматов о его силе, мне кажется, слишком резким предположение о том, что дух, о котором здесь идёт речь, всего лишь человеческий дух. Я не пониманию, как можно утверждать, будто человеческий дух обитает в человеке. Можно понять “дух человеческий живущий в нем”, как выразился апостол Павел в 1 Кор. 2, говоря о духе человека, но едва ли можно понять утверждение о духе, обитающем в человеке. Но если здесь не человеческий дух, то единственный дух, о котором говорится, что он живёт в человеке (то есть в верующем), есть Дух Бога. Как раз в этом и кроется причина затруднения. Если это Дух Бога, то как Он может появиться здесь в такой связи? Должны ли мы соблюдать смысл и пунктуацию общераспространённого греческого издания Нового Завета и английской Библии?

Поэтому многие придерживаются мнения (и я склонён его разделить, хотя на большее не решился бы) о том, что стих должен подразделяться следующим образом: “Или вы думаете, что напрасно говорит Писание? разве до ревности любит Дух, обитающий в нас?” Ясно, что как Слово осуждает, так и Святой Дух ведёт в совершенно противоположную сторону. Плотский дух человека действительно возбуждает к ревности, но Дух, живущий в нас, противится плоти во всем, как нам известно из Писания.

И это связано, как мне кажется, с тем, что следует далее: “Но тем большую даёт благодать”. То есть, не любя до ревности, Бог поступает, исходя из своей благости. Одна лишь благодать укрепляет новую природу через дар Святого Духа, живущего в нас; и даже более того: “Но тем большую даёт благодать; посему и сказано: Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать”. Тот, кто вместе с Богом осознает, каков этот мир и какова человеческая природа, смирен пред ним, и именно таким даётся большая благодать. Осознание всего, что вокруг него и внутри него, приводит человека к самоосуждению перед очами Бога.

Таким образом, как я полагаю, но не рискую утверждать с большей решительностью, это и есть конкретный результат. “Итак покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас”. Как много заключено в этих двух назиданиях! Одно из них есть источник всего благого, а другое предостерегает против всего злого. “Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам; очистите руки, грешники”. Кто станет утверждать, что грешники означали святых? Они совершенно другие. Среди слишком многих проповедников евангелия преобладает порочная привычка говорить о “спасённых грешниках”. По моему мнению, это не только неточно, но и является опасным заблуждением. Мы можем с полным правом радоваться “грешнику спасённому”, если мы познали благодать этого действия в наших душах; но если мы узаконим выражение “спасённый грешник”, то его нравственным следствием будет то, что, хотя он спасён и является спасённым, он может грешить. Ни один человек, познавший истину, не будет отрицать, что спасённая душа ещё обременена плотью и, если не остерегается, бывает подвержена греху. И всё-таки тот, кто спасён, получил новую жизнь и Святого Духа, и грешить для него противоестественно; он должен ходить в Духе, который живёт в нем. Очевидно, что, если он согрешит, ему придётся поступить вопреки его новой природе, положению и благословенному спасению, которое Бог даровал ему во Христе.

Итак, очень большую роль играет даже то, каким образом утверждается истина. Манера изложения истины, даже используемая самыми лучшими побуждениями, может послужить камнем преткновения для людей из-за нашего собственного недостатка подчинения драгоценной истине и чудесной мудрости Бога, изложенной в его Слове. Вместо того чтобы способствовать святости, можно, наоборот, каким-либо неосторожным словом в чем-то дать волю ветхой природе. Этого нет ни в одной части Писания. Совершенно истинно то, что, когда Бог обращается к человеку, Он относится к нему как к грешнику; но Он никогда не ограничивается этим. Я не помню ни одной страницы Слова Бога, на которой верующий, разве что в переходном состоянии, был грешником. Несомненно, что тот, кто был впереди всех святых и служителей Бога, когда смотрел на то, чем был сам, похваляющийся законом и происхождением по плоти, мог сказать о себе и говорил, что он глава грешников, особенно когда он думал о безмерных сокровищах благодати Бога, которую был избран нести людям. В этом мы должны соединиться по мере наших возможностей. В то же время очевидно, что быть святым и грешником одновременно - это очевидное противоречие.

Короче говоря, святое Писание не одобряет такого сочетания, и чем раньше мы освободимся от выражений, которые иначе чем религиозно-ханжескими не назовёшь, тем лучше для всех сторон. Говорить о подобном сейчас было бы пустой тратой времени, если бы это не имело практического значения; а я убеждён, что это так и что это и другие стереотипные высказывания, употребляемые в религиозных кругах, требуют проверки в свете Писания и не выдерживают её. Традиции протестантов ничем не лучше традиций Римской католической церкви и не лучше традиций иудеев, которые существовали прежде всех их. Самый разумный путь - отбрасывать все неевангельские выражения, хотя и распространённые и оказывающие влияние.