Лекции по Библии

2Коринфянам 2

Во второй главе это раскрывается немного подробнее, и здесь показана глубокая забота его сердца о них. Мы можем легко догадаться, какая это была широкая возможность для благовествования тем, кто был великим проповедником благой вести и учителем язычников. Хотя такая возможность теперь представилась и была, без сомнения, сильной побудительной причиной для работы среди них, все же его душа была неспокойна. Его сердце тревожилось о состоянии коринфян и о том происшествии среди них, которое вызвало в нем наибольшее беспокойство. Казалось, он больше не переживал, как будто у него не было достаточно сильного стремления сделать что-то и в другом месте. Он мог обратиться до этого скорого и живительного вознаграждения к любому труженику в этом мире. Какой бы ни была бесценность раскрытия Христа перед теми, кто не познал его, увидеть явление славы Христа в тех, кто познал его, увидеть её возрождённой там, где она помрачилась, было ещё приятнее его сердцу. Вне сомнений, это было бы великой радостью для несчастных и послужило бы славе Господа в других краях. Когда же здесь слава Господа потускнела в тех, кто носил это имя перед людьми, то как же мог Павел легко отнестись к тому, что так неотступно давило на него? Поэтому ни привлекательность благовествования, ни обращение поработать, причём искреннее, которое призывало его в иные места, не могли помешать ему. Он испытывал глубочайшую скорбь из-за этих святых, как он здесь сказал, и не мог успокоиться духом, потому что не нашёл Тита, своего брата, приходившего увидеться с ним.

И опять-таки среди конкретных обстоятельств, которые столь сильно подействовали на него, была его чрезвычайная забота о том человеке, которого он повелел им изгнать. На это у него была власть от Бога, и стоит ли упоминать, что обязанность повиноваться ей во всей полноте ложится и на нас. Мы совершенно в той же степени подчиняемся той власти, как подчинялись они. Но какое утешение для его сердца, что теперь он совершил перемену в том человеке, который был главным и самым вопиющим свидетельством власти сатаны в собрании! Этот грех, который был неизвестен даже среди язычников, и тем более постыдный, так как случился там, где исповедовалось имя Господа Иисуса и обитал Дух, стал поводом для самого благотворного наставления для их душ, ибо они узнали, что постигает собрание Бога при столь позорных обстоятельствах. И они откликнулись на строгий призыв, обращённый к ним во имя Господа, и исторгли злую закваску от трапезы Господа. Только теперь им угрожала опасность со стороны наказания. Они были расположены к чрезмерной строгости, равно как до этого были распущенными и несмиренными. Павел стремился вселить в них тот же дух милосердия к раскаявшемуся преступнику, которым был переполнен сам. Наконец-то они осознали бесчестие, которое было нанесено славе Господа, и возмутились против самих себя, как причастников имени его, не говоря уже о них самих, и против таких скандалов. Таким образом, они медлили прощать человека, совершившего подобное зло, а сатана прилагал усилия противоположного свойства, чтобы разделить их в сердцах с благословенным апостолом, который пробудил в них праведные чувства после их слишком долгого сна. Как Павел сначала ужаснулся их безразличию ко греху, так теперь невозможно было, чтобы он не побеспокоился, чтобы не случилось недостатка в милосердии, как чуть раньше недоставало справедливости. Но нет ничего, что сравнилось бы с милосердием, чтобы вызвать милосердие; и он уведомляет их о своих собственных чувствах, и не просто о преступнике, но и о них самих. “А кого вы в чем прощаете, того и я; ибо и я, если в чем простил кого, простил для вас от лица Христова, чтобы не сделал нам ущерба сатана, ибо нам не безызвестны его умыслы”. Таково его отношение. Это уже больше не повеление, но доверие, оказанное этим святым; и когда мы размышляем о том, что впоследствии появится в этом послании, это, несомненно, самое благословенное и прекрасное доказательство реальности благодати и её последствий, которые могут, как это и было, порождаться этим в сердце святого здесь на земле. Чем только мы ни обязаны Иисусу!

Рассудив это дело в настоящий момент (ибо он возвращается к нему впоследствии), он заводит речь о том, каким образом он прошёл с помощью Бога через испытание, неважно какого свойства. Пусть речь шла о человеке, который впал в столь глубокое заблуждение, но теперь вернулся в лоно Господа и по отношению к которому он хотел, чтобы его братья всенародно подтвердили свою любовь; или пусть речь шла о том, что он отошёл от благовествования вследствие своей озабоченности на их счёт, - теперь он рассказывает им о торжестве, которое Господь даровал ему распространять во всяком месте.

Это приводит к раскрытию праведности во Христе, но его стиль значительно отличается от того, который мы находим в послании Римлянам. Там нашему взору открываются широкие и глубокие основы, а также сила Духа и свободы, зависящая от подчинения человека делу Христа. Там утверждалось, что Бог праведен, но и оправдывает не только кровью, но и той силой воскресения, с которой Христос воскрес из мёртвых. И мы оправданы, по крайней мере, посредством дела Спасителя.

Но в данной главе Дух поднимается ещё выше. Он соединяет праведность с небесной славой, и в то же время показано, что праведность и слава находятся в совершенстве благодати в отношении к нам. Эта благодать ни в коей мере не лишена любви (как иногда некоторые люди представляют себе славу как нечто холодное); и если человек блёкнет перед ней (плотское естество, конечно), то лишь с целью получить большую силу посредством силы Христа, нисходящей на нас в нашей очевидной и ощутимой слабости.

2Коринфянам 3

Третья глава открывается ссылкой на обычай, столь привычный для собрания Бога: посылать и спрашивать рекомендательные письма: “Неужели нам снова знакомиться с вами? Неужели нужны для нас, как для некоторых, одобрительные письма к вам или от вас?” Вовсе нет. В чем же тогда заключается его одобрительное письмо? В них самих. Какой же верой в благодатную силу Бога должен был он обладать, что его одобрительным письмом могли быть коринфские святые! Он не смотрит вокруг, чтобы выбрать самые поразительные случаи обращения из свершённых, или он не указывает на самую, возможно, унизительную сцену из когда-либо пережитых им, но он указывает на этих святых как на одобрительное письмо. Но почему? Потому что он познал силу жизни во Христе. Он был уверен в этом. В самые трудные дни, когда любое другое сердце было бы совершенно сражено, он уповал на Бога с верой в это. Теперь же, когда свет забрезжил перед ними, забрезжил, так сказать, вновь, он смог смело сказать, что они были не только его, но и Христовым письмом. Очевидно, что он становится все смелее и смелее, когда думает об имени Господа и о той радости, которую обрёл вновь среди всех своих горестей. Поэтому он говорит: “Вы - наше письмо, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками; вы показываете собою, что вы - письмо Христово, через служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живаго, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца”. Не было недостатка в тех, кто пытался навязать коринфянам принципы закона, и дело не в том, что в этом заключались самые злобные и коварные происки врага. Среди них больше исповедовалось саддукейство, чем фарисейство, но, тем не менее, нередко сатана находит применение для обоих или связь между ними обоими. Служение апостола явно не было тем, которое нашло бы свой образец в какой-либо форме закона, или написанного на каменных скрижалях, но, скорее, написанного Духом живого Бога на плотяных скрижалях сердца. Таким образом, это служит источником для самого сильного противопоставления буквы, которая убивает, и животворящего духа. Как сказано здесь: “Не потому, чтобы мы сами способны были помыслить что от себя, как бы от себя, но способность наша от Бога. Он дал нам способность быть служителями Нового Завета”. Затем, чтобы кто-либо не подумал, что таковым было завершение прежнего завета, он уведомляет нас, что в нем нет ни духа, ни буквы этого завета. Сам завет, в его непосредственном выражении, ожидает оба дома Израиля в день, который ещё на настал; но пока Христос в славе предвосхищает для нас этот день, и это, конечно, завет не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит.

Затем мы видим длинное отступление, ибо истинное продолжение конца 6-го стиха мы имеем в 17-ом стихе, а все, что находится между ними, образует, собственно говоря, отступление. Я прочту слова, лежащие вне данного отступления, чтобы это стало очевидным. Он сказал, что “дух животворит”. “Господь же, - добавляет он, - есть [тот] Дух”. Последнее слово должно быть напечатано со строчной, а не с заглавной буквы. В некоторых Библиях это дано, осмелюсь сказать, в правильном виде, но в других с ошибкой. “Тот дух” не означает Святого Духа, хотя именно Он один мог дать человеку возможность постичь дух, таящийся в букве. Но апостол, я считаю, подразумевает, что Господь Иисус есть дух иного рода, нежели тот, который обнаруживается в законе. И, таким образом, он отвлекается от темы в своей характерной и достопримечательной манере; и по мере того, как он раскрывает её, в неком смысле он является служителем нового завета (то есть не просто в буквальной форме, но руководствуясь его духом), почему он последовательно и соединяет этот дух с формами закона. Существует ясное божественное предназначение или идея, скрытая под одеяниями закона; это их дух, и он сообщает нам, что это воистину и есть Христос, Господь. Господь есть тот дух. Вот что сквозной нитью проходило через всю систему закона во всех его разнообразных образах и отражениях.

Затем он упоминает Святого Духа: “А где [не просто “тот дух”, но] Дух Господень, там свобода”. Между двумя этими выражениями существует заметная разница. “Дух Господень” есть Святой Дух, который присущ христианству, но в букве иудейского воззрения вера постигла “тот дух”, который относится к Христу. Существовали внешний обряд и заповедь, которой довольствовалась плоть, но вера всегда уповала на Господа, и пусть смутно, но прозревала его буквой, которую неизгладимо начертал Бог и теперь подтверждает все новыми доказательствами то, что Он с самого начала указал на того, кто грядёт. В этом было нечто большее, чем когда-то проявилось в Моисее и Аароне, Давиде и Соломоне, во всем, что говорилось и делалось, в знамениях и знаках: все указывало на того, кто был обетован - на Христа.

И ныне “где Дух Господень, там свобода”. Об этом раньше не знали: истина была скрыта покрывалом, но теперь она открылась. Святой Дух даёт нам ныне силу и блаженство этого. Где Он - там свобода.

Однако, вернувшись на миг к вводной фразе, мы видим, что непосредственный результат действия закона (какой бы ни была милость Бога, поддерживающего его, и несмотря на проклятие) сам по себе есть служение смерти. Закон может лишь осуждать - он может от лица Бога навязывать лишь смерть. У Бога никогда и ни в какой мере не было намерения через закон воплотить праведность или жизнь. Более того, Он даёт ныне Духа через Христа. “Если же служение смертоносным буквам, начертанное на камнях, было так славно, что сыны Израилевы не могли смотреть на лице Моисеево по причине славы лица его преходящей [это не было чем-то постоянным, но лишь временным по своей собственной сути], - то не гораздо ли более должно быть славно служение духа? Ибо если служение осуждения [следующий пункт после служения смерти] славно, то тем паче изобилует славою служение оправдания”. Обратите внимание: это не просто милость Бога, но служение оправдания. Когда Господь обитал здесь на земле, то каким была сущность его служения? Оно заключалось в благодати, но ещё не в служении оправдания. Конечно, очевидно, что Он был праведным, и все, что Он совершал, полностью соответствовало природе праведника. Во всем, что Он говорил, не было ни малейшего отклонения от праведности. Благодать и истина ниспосланы Иисусом Христом. Но когда Он вознёсся на небеса вследствие искупления своей кровью, то Он уничтожил грех своей жертвой : это было не только служение благодати, но и оправдания. Короче говоря, оправдание без искупления уничтожает, но не спасает; благодать прежде искупления не могла спасти, но, скорее, удержать от суда, хотя оправдание в силу искупления является самой устойчивой опорой для верующего.

Какой бы ни была благодать, открытая нам ныне, она совершенно праведна в Боге, являющем её. Его действия оправданы во всем. Спасение не содержит в себе превышения его полномочий. Он не рассуждает так: “Человек виновен, но Я отпущу его и не исполню приговора, вынесенного ему”. Ныне христианин допущен перед лицо Бога по благоугодности самого Христа. Поскольку это всецело явилось чрез Христа, то это лишь прославляет Бога, так как умерший Христос был Сыном Бога, дарованным его любовью во искупление этого самого замысла, и нам (среди всяческой несправедливости, всех преступлений на земле, когда зло все ещё остаётся не уничтоженным, когда свирепствует смерть и сатана захватил повсеместно всю возможную власть, как идол и князь этого мира) дано это глубочайшее явление славы Бога, выводящей людей не только перед лицо Бога, но и к осознанию своего духа и участию в нем, и притом в оправдание через искупление Христа. Вот в чем здесь торжествует апостол. Поэтому он, конечно, не называет это служением жизни, ибо через благодать Бога всегда происходило новое рождение или новое естество, но ныне он приводит гораздо более полное наименование благословения, благословение Духом, поскольку служение Духа над жизнью превыше её. Оно предполагает жизнь, но также и дар и присутствие Святого Духа. Серьёзная ошибка, однако, допускается тогда, когда святые цепляются за старое, блуждая среди развалин смерти, тогда как Бог даровал им звание, проистекающее от благодати, но и преизобилующее праведностью, а также служение не только жизни, но и Духа.

Поэтому он продолжает, высказываясь так: “То прославленное даже не оказывается славным с сей стороны, по причине преимущественной славы последующего. Ибо, если преходящее славно, тем более славно пребывающее”. Здесь опять-таки он говорит о другой особенности. Мы приходим к тому, что пребывает вечно, к тому, что не поколеблется вовеки, как это выражено позднее в послании Евреям. К этой вечности благословения мы пришли во Христе, что бы ещё ни случилось. Для нас может наступить смертный час, а для мира, несомненно, будет суд - по крайней мере, для людей. Близка полная гибель этого творения. Но мы уже обрели пребывающее вовеки, и никакое уничтожение земли не повлияет на его незыблемость, и вознесение на небеса не кончится ничем иным, кроме выражения его величия и непреходящего характера. Поэтому апостол говорит: “Имея такую надежду, мы действуем с великим дерзновением, а не так, как Моисей, который полагал покрывало на лице своё”.

Это было характерно для действий закона, где никогда Бог и человек не оказывались, так сказать, лицом к лицу. Такая встреча ещё не могла произойти. Но теперь она произошла. И Бог не только встретил человека лицом к лицу, но человеку было позволено заглянуть туда, где Бог восседает в своей славе и без покрывала между ними. Однако это не снисхождение Слова, ставшего плотью, пришедшего, чтобы обитать среди людей, но торжество свершившегося оправдания и славы, потому что Дух нисходит от небесного Христа. Это служение Духа, исходящего от человека, вознесённого в славе, и оно дало нам уверенность, что это и есть наш удел - ныне заглянуть туда, чтобы скоро быть вместе с ним. Поэтому он говорит: “Не так, как Моисей, Который полагал покрывало на лице своё, чтобы сыны Израилевы не взирали на конец преходящего. Но умы их ослеплены: ибо то же самое покрывало доныне остаётся неснятым при чтении Ветхого Завета, потому что оно снимается Христом [то есть Христом, уже познанным нами]. Доныне, когда они читают Моисея, покрывало лежит на сердце их; но когда обращаются к Господу, тогда это покрывало снимается”. Однако мы не ждём здесь, когда они обратятся к Господу, что станет со временем их уделом. Между тем Господь обратился к нам, обратив нас к себе в своей великой благодати, и привёл нас к оправданию, миру, а также к славе в уповании - в настоящем общении через искупление. В результате для нас не существует зла, и нам обеспечено всяческое благословение, познанное во Христе, и, как говорит апостол, “где Дух Господень, там свобода”. Далее он добавляет: “Мы же все открытым [без покрывала] лицем, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа”. Следовательно, результат торжества нашего Господа Иисуса и свидетельства Святого Духа состоит в том, чтобы нам соединиться со славой Господа как целью наших духовных устремлений, и именно это преображает нас по её небесному образу.

2Коринфянам 4

В 4-ой главе апостол обращается к сосуду, содержащему это небесное сокровище. Он показывает, что мы, “имея... такое служение”, по крайней мере, “по милости Божией... не унываем; но, отвергнув скрытные постыдные дела, не прибегая к хитрости и не искажая слова Божия, а открывая истину, представляем себя совести всякого человека пред Богом. Если же и закрыто благовествование наше, то закрыто для погибающих [таков суровый вывод], для неверующих, у которых бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа, Который есть образ Бога невидимого. Ибо мы не себя проповедуем, но Христа Иисуса, Господа; а мы - рабы ваши для Иисуса, потому что Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, чтобы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа”.

Таково благовествование славы Христа. Дело не в том, что мы имеем небесное звание. Самое важное для нас здесь то, что мы названы небесными и нам суждено вскоре преобразиться в образ небесного Христа. Второе послание между двумя вопросами о звании и предназначении рассматривает преображающее влияние созерцания Христа в его славе на небесах. Таким образом, в промежутке между нашим призванием и нашим восславлением остаётся время для деятельности и усовершенствования. Но этот промежуточный путь ни в коей мере не щадит естество, ибо, как здесь показывает Павел, “сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам”. Бог заставляет нас почувствовать это и помогает в конкретном преображении, но какими средствами? - Вводя нас во всевозможные притеснения и горести, чтобы умертвить плоть. Ибо именно эта допущенная жизненность плоти препятствует проявлению сокровища, тогда как её осуждение даёт возможность воссиять свету. Следовательно, именно это и совершает Бог. Это многое объясняет в жизни апостола, что они были не в состоянии понять; и это дало свои плоды, будучи принятым и использованным в духе, способствуя достижению божественных целей относительно их. “Так что смерть действует в нас, а жизнь в вас”. Какая благодать и сколь благословенна эта истина! Но обратите внимание на то, каким образом продолжается этот процесс: “Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем. Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем. Ибо мы живые непрестанно предаёмся на смерть”. Он имеет в виду то, что все способствует великой цели: даже такие обстоятельства, которые кажутся самыми катастрофическими из всех возможных. Бог подверг своего слугу смерти. Это было лишь более ярким проявлением разрушения, которое всегда продолжается. “Так что смерть действует в нас, а жизнь в вас. Но, имея тот же дух веры, как написано: я веровал и потому говорил, и мы веруем, потому и говорим, зная что Воскресивший Господа Иисуса воскресит через Иисуса и нас и поставит перед Собою с вами. Ибо всё для вас”. И если страдания были длительны, он обрёл их сердца, называя их так, как ощущал, “лёгкими страданиями”. Он хорошо знал, что такое испытания. “Ибо кратковременное лёгкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно”.

2Коринфянам 5

Так вводится оценка христианином смерти и суда, измеренных Христом. Он уже твёрдо смотрит на все, что вполне может ужаснуть плотского человека. Христианин может пройти через смерть. Суда же для христианина никогда не будет. Тем не менее его понимание суда, ибо он действительно будет, хотя и не для него самого, может очень сильно повлиять и на других. Через то, что нас совершенно не касается, может осуществиться сильное воздействие на душу, проявиться глубокий источник веры и мощная побудительная сила в служении. Понимание её сущности может быть более ощутимым, потому что мы избавлены от её тяжести, и, таким образом, мы можем более пристально и более спокойно размышлять о ней в свете Бога, видя её неизбежное приближение и всепобеждающую силу для имеющих Христа. Поэтому апостол говорит: “Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный. Оттого мы и воздыхаем, желая облечься в небесное наше жилище”(гл. 5,1.2).

Но будем помнить, что он сурово добавил (ибо в своём сердце не почувствовал облегчения касательно каждого из коринфян): “Только бы нам и одетым не оказаться нагими”. Он был не совсем уверен, что некоторые из них не окажутся нагими, так как не имеют Спасителя. Некоторые истолковывают это место совсем по-другому, находя в этом стихе утешение вместо предостережения, хотя такая точка зрения лишает нас истинного значения этой фразы. Общепринятый перевод и его естественное истолкование кажется мне совершенно правильным. Он не означает следующее: “Поскольку, будучи одетыми, не окажемся нагими”. Это не содержит достойного наставления, предназначенного чьей-либо душе. Есть различные варианты перевода, но я считаю правильным тот, который совпадает с общепринятым. Апостол хотел предупредить каждого человека, что хотя каждый будет облачён в грядущий день (а именно в день воскресения тела, когда душа не будет более бестелесной, но облечётся), тем не менее некоторые, несмотря на это облачение, окажутся нагими. Злые же должны быть одеты так же, как и святые, которые уже воскреснут из мёртвых как тела праведных; но когда праведные предстанут в воскресении перед великим белым престолом, насколько нагими они окажутся? Что это будет означать в тот день, если у нас не будет Христа, чтобы облечь нас?

После столь целительного предостережения людям, которые превознесли знание в ущерб совести, апостол возвращается к той полноте утешения, которым он наделял святых: “Ибо мы, находясь в этой хижине, воздыхаем под бременем”. Он не намерен отрицать горе и слабость. Он узнал, что значит страдать и скорбеть, гораздо в большей мере, чем любой из них. “Ибо мы, находясь в этой хижине, воздыхаем под бременем, потому что не хотим совлечься”. Таким образом, здесь представлено не просто желание избавиться от этой жизни с её горестями и испытаниями: человеку никогда не дозволено быть нетерпеливым. Желать быть с Христом - достойно, но воспринимать спокойно то, что связывает нас с позором и мукой, - не от Христа, “потому что не хотим совлечься, но облечься”. То было его страстным желанием - “облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью”. И речь идёт не о том, что он мог умереть, но о совершенно обратном: чтобы смертное, уже действующее в нем, могло быть поглощено тем, который есть наша жизнь, и жизнь вечная.

“На сие самое и создал нас Бог”. И здесь сказано, что не создал что-то для нас, но “создал нас”. Это - замечательное выражение благодати Бога в связи с неизменным замыслом во Христе. “На сие самое и создал нас Бог и дал нам залог Духа”, и потому дал нам уже сейчас почувствовать благословенность и славу того, что предстоит нам. “Итак мы всегда благодушествуем”. Подумайте, каков язык! Подумайте об этом, как о словах апостола, описывающих наш удел в полном предвидении как смерти, так и суда! “Мы всегда благодушествуем”. Мы можем легко понять того, кто взирал на Христа и его любовь, говоря: “Мы благодушествуем”, хотя и оборачиваясь на то, что могло быть не под силу и самому бестрепетному сердцу. Конечно, было бы безумием не преклоняться перед этим, когда бы не было такого служения Духа, плодами которого наслаждался в своей душе апостол. Но он глубоко радовался им, и, кроме того, он говорит об этом как об общей радости для всех христиан. Это не только предмет его собственных переживаний, но и того, что Бог сподобил его разделить со всеми святыми как таковыми. “Итак мы всегда благодушествуем; и как знаем, что, водворяясь в теле, мы устранены от Господа, - ибо мы ходим верою, а не видением, - то мы благодушествуем и желаем лучше выйти из тела и водвориться у Господа. И потому ревностно стараемся, водворяясь ли, выходя ли, быть Ему угодными; ибо всем нам должно явиться пред судилище Христово”.

Это опять-таки в своём роде очень важная истина, и действие её чрезвычайно поразительно, а именно: здесь выражена глубокая тревога о погибших и осознание нынешнего нашего появления пред Богом. Под этим я не подразумеваю, что мы вскоре явимся, ибо мы явимся совершенным образом. Но если мы по совести предстанем пред Богом ныне, то нет ничего, что могло бы вызвать даже самое лёгкое беспокойство, когда мы явимся перед судом Христа. Суть в том, что предстательство перед нашим Господом столь мало служит источником тревоги для святого (хотя оно могло бы привести душу в трепет), так что я уверен, что душа существенным образом утратила бы благовествование, если бы она могла как-то избежать появления там. И даже не имеет значения, насколько мы осознаем это появление, хотя, тем не менее, до тех пор она не сможет стать совершенной. Бог дарует нам в этом совершенство, как и во всем прочем. Ныне этому препятствуют всевозможные обстоятельства, насколько это касается нас. В сердцах святых действует себялюбие, и может случиться так, что пелена, затмевающая наши души, покроет очи. Увы! Мы это слишком хорошо знаем.

Результатом нашего явления перед судом Христа будет то, что мы познаем, как мы познаны, иными словами, это будет абсолютно совершенное выражение того, что мы сейчас знаем в меру нашей духовности. Каков же результат того, что человек получит лучшее представление о себе и более глубокое понимание места христианина во Христе? Это непременно будет подлинное благословение и возможность большего участия во Христе. Разве это уже не много - иметь более смиренное чувство в отношении себя самого? ценить себя самого? ценить других выше себя? И так ежедневно возрастать в благодати Господа Иисуса. И разве все это не будет результатом? и разве совершенное познание себя будет потерей, а не приобретением?

В то же время, несомненно, важным будет то, чтобы любая тайна между Господом и нами стала известной. Для нас всех важно оказаться в свете, в котором мы теперь могли обмануться и который мог причинить испытания и горе другим, бросив упрёк имени Господа, что само по себе есть явление оскорбительное и прискорбное. Нам ни в коем случае нельзя поддаваться обману сатаны. Он может обвинить святых, но они ни в коем случае не должны поддаваться его обману. Он обманывает мир и обвиняет братьев. Увы! мы знаем, что из-за неосмотрительности мы попадаем в его сети. Однако это не уменьшает нашего уничижения и временного торжества сатаны, когда мы попадаем в его ловушку. Нам небезызвестны его уловки, но это бывает не всегда и в любом случае само по себе не предохраняет нас. Случаются и поражения. На судилище Христа обнаружится все - там все тайное станет явным и ничто не устоит вовеки, кроме плодов Духа.

Однако вид этого судилища заставляет Павла вспомнить не святых, а гибнущий мир; и столь совершенен покой его собственного духа, столь изобильно и несомненно спасение, свершённое Христом ради всех святых, что в результате его сердце возгорелось сочувствием к тем, кто бросил вызов вечной погибели, - к тем, для кого судилище не могло принести ничего, кроме безнадёжного отлучения от Бога и его славы.

Мы говорим, между прочим, что мы все должны предстать, святые и грешники. В этой фразе есть особенность, которая, по моему мнению, решительно подразумевает не одних только святых. Что же касается противоположного мнения, основанного на слове “мы”, то оно совсем не имеет силы. “Мы”, несомненно, зачастую используется в апостольских посланиях святым, но не только исключительно Павлом. Все решает контекст. Не сомневайтесь, что все эти правила совершенно ошибочны. Какой разумный христианин мог когда-либо понять по Писанию все критические каноны в мире? Им нельзя поверить ни на миг. Зачем доверять чему-либо вроде этого? Традиционные образцы человеческой терминологии не годятся для удостоверения Слова Бога.

Как только люди начинают ссылаться на общие законы, истолковывая Писание, они, признаюсь, кажутся мне стоящими на грани ошибки или обречёнными; если мы действительно хотим учиться, то должны читать и слушать все так, как это начертал Бог. Мы поступим правильно и мудро, если будем избегать всех кратчайших путей и людских способов истолкования смысла, открытого Богом. И этому соблазну подвержены не только студенты богословского факультета или современной философии. Никто из нас не может обойтись без того, чтобы оберегать себя и искренне уповать на Господа.

Здесь, поистине, доводы апостола и красота его слога представляют в данном отрывке наглядное свидетельство (то есть по духу и букве) того, что мы все, будь то святые или грешники, должны предстать пред Христом - не в одно и то же время и не с одной и той же целью, но все однажды предстанут перед его судилище. Если бы было сказано “нас должны судить”, то “мы” ограничивалось бы необращенными. И хотя только они и подлежали суду, верующие и неверующие одинаково должны были предстать перед ним. Результатом предстательства для верующего будет полнота упокоения и радости в промысле Бога. Результатом предстательства для неверующего будет полное отрицание всех отговорок и предлогов, которые обманывали его здесь на земле. Никакая плоть не будет хвалиться пред Богом, и человек должен предстать в самоосуждении пред судьёй всего. Таким образом, выбор слов, как обычно в Писании, абсолютно совершенен и, по моему мнению, решительно доказывает, что явление будет всеобщим. Это воздействует на слугу Христа, знающего, что такое страх Господа, и заставляет его “вразумлять людей”. Что под этим подразумевается? На деле это проповедь евангелия всем людям вообще.

В то же время апостол добавляет: “Не снова представляем себя вам, но даём вам повод хвалиться нами”. Так он выразил своё доверие тому, чтобы открыться их совести, а также указать, как полно мы откроемся для Бога. “Если мы выходим из себя, то для Бога; если же скромны, то для вас”. Затем он говорит о всеобъемлющей силе любви Христа. Но почему? Потому что, глядя вокруг, он не видел ничего, кроме смерти, начертанной на человеке и всем, что к нему относится здесь на земле. Вся земля была одной большой могилой. Конечно, он не думал о святых, но, наоборот, посреди всеобщей смерти он рад видеть кого-то живым. Поэтому я понимаю, что когда он говорит: “Если один умер за всех, то все умерли”, то он подразумевает тех, кто действительно умер через грех, и по контрасту мне становится ясно, что Он “за всех умер, чтобы живущие [это святые, предмет благосклонности Бога] уже не для себя жили, но для умершего за них и воскресшего”. В чем проявились последствия этого? В том, что теперь перед его мысленным взором была не просто всеобщая смерть, но отдельные люди, которые были живы по благодати через смерть и воскресение Христа, которое он теперь описывает, а не противоположность нового творения всему, что предшествовало, - противоположность мессианских надежд, как таковых, той высшей славе, которую он теперь утверждал. Даже живой Мессия не мог стать выше того, что Он познал как соответствующее славе Бога. Одно дело ценить то, что Бог совершит для мира со временем, и совсем другое - не суметь оценить того, что Бог ныне создал и открыл в воскресшем небесном Христе, однажды отверженном и умершем за нас. Потому это одна сторона славы, которая явит обетования и предвидение Бога, торжествующее над человеком и сатаной; и другая, превосходящая, которую являет тот, кто является Мессией, но и в большей степени небесным человеком. Его смерть является осуждением наших грехов в благодати Бога и наконец всего земного существования для нас, и отсюда совершенное избавление от человека и от настоящего, вплоть до лучших надежд для земли.

Что может быть лучше, чем пришествие Мессии для того, чтобы благословить человека в этом мире? Но христианина вовсе не занимает это. Согласно Ветхому Завету, он принимал это во внимание, но теперь, когда увидели, что Мессия умер и воскрес, теперь, когда Он приобрёл через смерть славу небес, эти слова предназначены для христианина. “Потому отныне мы никого не знаем по плоти” - это стало общим знанием для святых. “Потому отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем”. Что касается живого Мессии и всех ожиданий, которые были связаны с ним и его пришествием на эту землю, то все это отошло для христианина. Дело не в том, что Мессия не вернётся как таковой, но когда речь идёт о сфере и особенностях наших собственных отношений, то они основаны на смерти и воскресении и видятся на небесах. Так апостол истолковывает это. Он взирает на Христа в его общении с нами как на того, кто вознёсся над этой землёй и низшей тварью в небесные сферы. Именно там и в связи с этим мы знаем его. Под знанием его он подразумевает особую форму истины, которая нас затрагивает, и способ, которым мы поставлены в положительное, живое единение с ним. То, что мы знаем как центр нашего единения, как предмет нашей души, есть воскресший и восславленный Христос. С любой другой точки зрения, пусть светлой и славной, “ныне уже не знаем. Итак, кто во Христе, тот...”

Дело не просто в том, что любой человек уповает на Христа. Ветхозаветные святые радостно предвкушали, что увидят день его пришествия, но это совершенно отличается от пребывания во Христе. Существует много людей, которые воспринимают Писание столь грубо и туманно, что в их глазах это одно и то же. Несомненно, пребывать в Христе, как мы пребываем сейчас, можно уповая на него. Но это не всегда было так. Возьмите учеников в те дни, когда Христос ходил по этой земле; были ли они тогда в Христе? Конечно, нет. В них было действие божественной веры. Они бесспорно “родились заново”, но разве это равносильно пребыванию в Христе? Пребывание в Христе означает то, что по свершении искупления Святой Дух может дать нам и даёт осознание нашего пребывания в воскресшем Христе. Пребывание в Христе относится не к ветхозаветным верующим, а к верующим нынешних времён.

“Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое. Все же от Бога, Иисусом Христом примирившего нас с Собою и давшего нам служение примирения, потому что Бог во Христе примирил с Собою мир”. Итак, существует благословенное и подобающее служение. Закон удерживал народ на расстоянии от Бога. Он предполагал подобные условия и управлял в соответствии с ними. Даже если несчастное создание касалось священной горы, его следовало забросать камнями. Наконец, Бог снизошёл в благодати к человеку, каков он есть; а человек отверг Бога, явленного во плоти. Таким образом, свершилось искупление, человек предстал пред Богом безгрешным. Христос - это личность, свершившая оба блага. Он привёл Бога к человеку, и Он вознёс в себе человека к Богу. Таково положение, в котором мы находимся. Уже не просто Бог снизошёл к человеку во Христе. Это уже не образ и не мера, в которой Он открывается ныне. Господь Иисус Христос восшел на небеса, и сделал это не как отдельная личность, а как глава семьи. Он не хотел занимать главенствующего места, пока все зло не исчезнет полностью. Он даровал нам своё собственное принятие пред Богом. Он занял своё место после того, как утвердил духовную славу Бога, понеся наши грехи; однако как Он нисшел, так Он и взошёл к Богу, святой и безгрешный. Своей кровью Он уничтожил грехи других, уверовавших в него. Это был не только рождённый Мессия, глава Израиля, но “Бог во Христе”. Обратите внимание на то, что “Бог был” {Прим. ред.: в английской авторизованной Библии часть стиха 19 звучит так: “...Бог был во Христе, примиряя...”}, а не есть во Христе. Это описание того, что открылось, когда Господь был здесь на земле. Но если ошибочно читать “Бог есть”, то ещё большая ошибка, хотя и слишком распространённая в книгах, безразлично в старых или новых, что Бог примирил мир. Значение этого рассуждения заключается не в этом. Английский перевод совершенно правилен; критика, пытающаяся поправить его, в корне ошибочна. И здесь вовсе не говорится, что мир примирился с Богом. Христос был благословенным и надлежащим образом Бога; а Бог был в нем, являлся в превосходстве его благодати здесь на земле. Без сомнения, его закон находился на подобающем ему месте, но Бог в благодати неизбежно выше закона. Как человек, по крайней мере как израильтянин, Иисус родился под законом, но это ни в коей мере не было отказом от прав Бога и ещё менее того - отказом от его благодати. Бог с любовью приблизился к людям в самом привлекательном образе, жил среди них, брал на руки детей, заходил в дома, когда его приглашали, разговаривал по пути, ходил и творил добро, исцеляя всех, кто был одержим дьяволом; ибо Бог был с ним. И это делалось не просто в поисках заблудших овец Израиля. Как могла такая благодать ограничиться одними иудеями? У Бога были более весомые помыслы и чувства, чем только это. Поэтому пусть приходит язычник-сотник или женщина-самарянка, или ещё кто-нибудь - разве не все желанны? Ибо “Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их”.

Исполненный благодати и истины, Он даже не заводит речи о том или ином преступлении. Сомнений в виновности человека не было, но не это было божественным путём Христа. Другие, более действенные цели, были в распоряжении Бога всяческой благодати. Он спасал и в то же время, как никогда, испытывал совесть. Ибо потеря для пробудившегося грешника была бы огромной, если бы он отказался встать на сторону Бога против себя самого. Это истинный путь и результат душевного раскаяния. Но Бог был во Христе, примиряя мир для этого и вследствие этого. И речь шла не о том, чтобы воздать им за их преступления. Что же сейчас, когда Он ушёл? “Бог... дал нам слово примирения”. Он ушёл, но осталось дело милосердия, ради которого Он приходил. Мессия, как таковой, на время исчезает, но остаётся плод благословенного явления Бога во Христе в мире зла. “Итак мы - посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом”. Но как это осуществить? На каком основании мы можем справиться с такой задачей? Не потому, что Дух Бога в нас, как бы истинно это ни было, но вследствие искупления. Причина - в искуплении кровью Христа. “Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом”.

2Коринфянам 6

Затем, в последующей (6) главе, показаны истинные духовные качества христианского служения и ценность, которую оно представляло в его глазах. Что ни сделаешь и ни вынесешь ради достойного исполнения этого служения Христу здесь на земле! Каким должно быть конкретное свидетельство праведности, не приобретённой нами, но свободно дарованной Богом! Такова её особенность благодаря делу Христа пред Богом и его искуплению, что мы “никому ни в чем не полагаем претыкания, чтобы не было порицаемо служение, но во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах”. Апостол осуществлял своё предназначение среди всевозможных тягот. Разве позор Христа состоит в том, чтобы нести апостольское служение? Разве не вынуждены его слуги до сих пор разделять это? Разве это не правда от начала и до конца?

Опять же, в служении Господу есть два особых пути, на которых мы склонны впадать в заблуждение. Некоторые согрешают неподобающей ограниченностью, другие - опасной распущенностью. По сути, всегда неверно быть ограниченным и никогда не будет правильным предаваться распущенности. Во Христе обоим крайностям нет оправдания. Но коринфяне, подобно остальным, подвергались опасности и с той, и с другой стороны, когда каждый смущает другого. Отсюда и призыв: “Уста наши отверсты к вам, Коринфяне, сердце наше расширено. Вам не тесно в нас; но в сердцах ваших тесно”. Это было предупреждением против скупости сердца, а теперь он предостерегает против распущенного поведения: “Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным? Какая совместимость храма Божия с идолами?” Таким образом, охватывается индивидуальная ответственность наряду с коллективной. “Ибо вы храм Бога живаго, как сказал Бог: вселюсь в них”.

2Коринфянам 7

Так, в осуществлении служения, согласно Христу, не было ничего, чего нельзя было бы невынести. Не было такого унижения, испытания, такой боли или стыда, которых бы сам апостол не счёл пустяком, так как следовало только служить Христу и нести свидетельство его имени в этом мире по благодати. Поэтому сейчас он внушает святым то, что им надлежит делать как письму Христа, чтобы стать ему хорошими свидетелями в этом мире, чётко уклоняясь от всего холодного и ограниченного, что совершенно чуждо благодати Бога, а также и от распущенности, которая ещё более оскорбительна для его слуги. В первом стихе 7-ой главы под этим вопросом подводится черта: “Итак, возлюбленные, имея такие обетования, очистим себя от всякой скверны плоти и духа, совершая святыню в страхе Божием”. Второй стих, очевидно, относится к последующей теме. В остальной части седьмой главы он возобновляет (и, я думаю, объединяет с этими словами о служении и ответственности святых) то, на что он уже ссылался, обращаясь к ним. С тем тонким тактом, столь характерным для него, он заговаривает об их раскаянии. Он всячески пытается ободрить их сердца и теперь дерзает пойти ещё дальше по благодати Христа.

Поэтому сообщаются и его собственные чувства - насколько он пал духом и всемерно подавлен, так что не может успокоиться: “Отвне - нападения, внутри - страхи”. Действительно, страх был настолько глубок, что он, по сути, терзался из-за богодухновенного послания, которое написал. Апостол в душе сомневался в своём собственном богодухновенном послании! Хотя какое писание было бы более очевидно от Бога? “Потому, если я опечалил вас посланием, не жалею, хотя и пожалел было”. Как ясно мы видим, что каким бы ни было действие Бога в человеке, в конце концов вдохновение сосуда гораздо выше его собственной воли и плодов действия Святого Духа! Как мы обнаруживаем, несвятой человек может быть вдохновлён Богом, чтобы передать новую весть - например, Валаам или Каиафа, а святые Бога - тем более. Но замечательным является способ, с помощью которого поставлен вопрос о послании, которое Бог сохранил в своей книге и которое, без сомнения, божественно вдохновлено. Но он также упоминает, как он радовался, послав это послание, что опечалил их: “Ибо вижу, что послание то опечалило вас, впрочем на время. Теперь я радуюсь не потому, что вы опечалились, но что вы опечалились к покаянию; ибо опечалились ради Бога, так что нисколько не понесли от нас вреда”. Как велика эта благодать! “Ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть. Ибо то самое, что вы опечалились ради Бога, смотрите, какое произвело в вас усердие, какие извинения, какое негодование на виновного, какой страх, какое желание, какую ревность, какое взыскание! По всему вы показали себя чистыми в этом деле”. Какое утешение для сердца, столь глубоко тронутого их состоянием!

2Коринфянам 8 - 9

В главах 8 и 9 возобновляется вопрос о пожертвованиях для святых, хотя гораздо полнее, чем в 1Кор.16, - с новой ноткой радости, окрасившей его настроение. Какое свидетельство его трудов в этой области дано здесь! Оказалось, что апостол доверительно говорил о коринфских святых. Впоследствии произошло много такого, что ранило и ослабило это доверие, но теперь он возвращается к этой теме, уверенно утверждая, что Бог, действовавший в щекотливом деле, и не только в случае с виновным человеком, но и во всех них в связи с ним, своей благодатью дарует ему возможность для радости от пробуждения великодушной любви к униженным в других местах. Он хвалился радушием коринфян, которое разжигало рвение других. С одной стороны, он желал бы удостовериться в своей надежде на них, с другой - он не хотел отягощать никого, но желал даров Всевышнему как в дающих, так и в берущих. Сколь Он щедр и как обогащает своей благодатью! Да будет благословен Бог за неизречённый свой дар!

2Коринфянам 10 - 11

В главах 10 и 11 Павел переходит к другой теме - теме своего собственного служения, - по поводу которой достаточно сказать несколько слов. Он уже дал достаточно разъяснений, чтобы открылось сердце, и здесь он мог сказать обо всем подробнее. Именно его доверие к ним заставило его писать. Когда его дух был стеснён, потому что было столько причин для стыда и боли, он не мог быть свободным, а теперь он свободен. Поэтому перед нами благословенное изложение того, что этот слуга Бога ощущал в том, что причиняло такую боль его душе. Ибо что могло быть более унизительным, нежели то, что коринфские святые, плод его собственного служения, поверили наветам против него, усомнившись в подлинности его апостольства, поверили всему, что так обескураживает! Что ещё, хотя и в других, но в основном схожих формах, мы слишком часто можем наблюдать и что прямо противоположно значительности и духовной ценности доверия, возлагаемого Богом на кого-либо на этом свете? Апостол познал горе так, как никто другой не познал его. Даже двенадцать апостолов не вкусили горечи так, как он, вследствие его духовности и в связи с обстоятельствами. Его слог, которым он описывает это, достоинство и в то же время смирение, вера, уповающая непосредственно на Господа, и в то же время теплота любви, сердечная печаль, смешанная с радостью, составляют такую живую картину, которая редкостна даже для Слова Бога. Нигде больше нет такого анализа душевных движений человека, служащего этим святым среди величайших оскорблений для его любви, если судить по этому посланию. Он смиряется с обвинением в грубости выражений, но они обратили выразительность его посланий против него самого. Однако он предупреждает о том, что они могут узнать, что каков он заочно, таков и при личном общении. Другие могут возвыситься его трудами; он же надеялся проповедовать евангелие в других краях, когда их вера возрастёт. Они же побуждали других апостолов хулить его. Они обвиняли его даже в себялюбии. Может и правда, думали они, что он сам не получил от них материальной выгоды, но, может, от других, его друзей? Как все было рассчитано на то, чтобы ранить это щедрое сердце и, что было для него больнее, повредить его служению! Но среди подобных огорчений, исходящих из подобных источников, Бог следил за всем внимательным оком. Его слуга был необычайно окружён препятствиями, хотя, говоря сам о себе, он называет это своим неразумением (гл. 11). Но никакие человеческие силы или разум не могут защитить человека Бога от злоречия - никто не отвратит грозовых ударов зла. Напрасно искать защиты у плоти и крови: если бы это было возможно, сколь бы проиграло это послание для нас! Если бы его завистники были иудеями из Иерусалима, то ни испытания, ни благословение не были бы столь глубокими, как здесь; но тот факт, что они исходили от его собственных детей из Ахаии, был достаточен, чтобы причинить ему глубокую боль и стать для него суровым испытанием.

Однако Бог иногда возвышает нас, дозволяя нам взглянуть на славу, когда Он нисходит в гущу наших горестей с милосердием и сожалением. Все это вместе со всеми сердечными рассуждениями об этом апостол с любовью излагает перед нами, хотя, по моим меркам, невозможно хотя бы вкратце коснуться всего. Он описывает перед нами свои горести, опасности и преследования. Это было служение, которым он хвалился. Его часто бичевали и побивали камнями, он страдал от усталости, жажды, голода на море и на суше; это была полученная им награда и это были почести, которые мир воздал ему. Насколько все это должно было тронуть их сердца, если они вообще имели хоть какие-то чувства, а они и в самом деле имели их! Для них было благом ощущать это, ибо они успокоились. Он завершил список, рассказав им напоследок, как он был спущен по городской стене в корзине - не очень достойное положение для апостола! Такое бегство от врагов было чем угодно, только не героизмом.

2Коринфянам 12

Но тот же самый человек, бежавший подобным образом, тут же говорит о том, как был восхищён на небо (гл.12). Тут же проявляется именно это сочетание самого подлинного и самого подобающего достоинства, которое когда-либо человек имел в этом мире, ибо как мало человеческих сынов, которых можно было поставить рядом с Павлом в этом отношении, если говорить о христианах! Так, с другой стороны, сколь немногие познали достоинство того, чтобы страдать и быть ничем, видеть, подобно Павлу, как всякая естественная мысль и чувство жестоко растаптываются как внутри, так и вовне! Тем более что он был одним из тех, кто все переживал остро, ибо он обладал одинаково восприимчивым умом и сердцем. Таков был тот, кому пришлось пройти такие испытания как рабу Христа. Но когда он доходит до особенных чудес, то не говорит о себе; а когда говорит о корзине, то открывается. Итак, здесь он говорит обиняками. “Знаю человека” - вот его метод сообщения новых сведений. Не я, Павел, а “человек во Христе” восхищён, видел то, что нельзя ни пересказать словами, ни сравнить с теперешним состоянием человека. Потому это остаётся совершенно туманным. Сам апостол говорит, что не знает, было ли это в теле или вне тела, настолько это было далёким от обычного опыта и круга знаний людей. Но он добавляет то, что сразу бросается в глаза: “И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть”. Так ему выпало ещё более глубокое унижение, чем он когда-либо знал. “Жало в плоть, ангел сатаны”, допущенный в противовес таким необычайным познаниям. Таков был Павел. Тайну нельзя было скрыть. Но от начала и до конца Христос, как всегда, остаётся темой апостола. Это было сокровище в глиняном сосуде; и для того, чтобы произвести соответствующее благо, Бог действует внешними средствами, а также внутренней благодатью с тем, чтобы довершить дело во все большем и неуклонном утверждении всего, что есть во Христе и уничижении человеческом.

Конец главы с горькой правдивостью, но любовно рисует вспышки этой природы, подавленной в нем и изнеженной в них. Ибо он боялся, что Бог смирит его среди них из-за их порочных поступков. О какой любви говорят эти слова!

2Коринфянам 13

Последняя (13) глава содержит ответ на вызов, который он приберёг напоследок, ибо именно коринфянам это нисколько не подобало. Как тягостно ему было вообще говорить об этом! Они, по сути, осмелились просить доказательства, что Христос говорил с ними через него. Разве они забыли, что обязаны своей жизнью и спасением во Христе его проповедям? Так как он на первое место ставит терпение как знак своего апостольского сана, которое в нем, несомненно, проявлялось сверх всякой меры, то сейчас он делает на этом упор как на великой печати своего апостольского сана, по крайней мере, для них. Что может быть трогательнее этого? Речь идёт не о том, что Иисус сказал через него. “Вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне: Он не бессилен для вас, но силён в вас... Испытывайте самих себя, в вере ли вы; самих себя исследывайте”. Они сами являлись живым доказательством для самих себя, что он был для них апостолом Христа. В этом призыве сомнение не допускается: скорее, с их стороны ожидалось совершенно обратное, что апостол превосходно обращает к посрамлению их неприглядные и беспочвенные сомнения в нем самом. “Для того я и пишу сие в отсутствии, чтобы в присутствии не употребить строгости по власти, данной мне Господом к созиданию, а не к разорению”. Далее следуют краткие, но красноречивые приветствия с пожеланием благодати нашего Господа Иисуса Христа, любви Бога Отца и общения Святого Духа.

Галатам

Галатам 1

Мы убедились, что второе послание Коринфянам отличается наиболее резкими изменениями чувств, глубоким и ярким чувством утешения Бога, внезапной сменой настроений, тем более сильной для сердца, которое вникало во все, как поступали немногие от начала века. Ибо если в первом послании утверждается человек во всех его проявлениях, и, конкретнее, человек как выражение века в его гордыне, то второе послание дышит утешением возрождающей благодати Бога, и поэтому для него характерны сильнейшие сердечные переживания - апостол горячо любил этих святых. Он ощущал их неправоту и в то же время умел великолепно возвыситься над тем, что можно назвать личными чувствами, и потому тем более скорбь его любви могла отстраниться от того, что ослабляет её и делает её чувствительность несравненно менее острой. Тем более мы обнаруживаем действие духовного чувства, как Павел выразил его во втором послании, где он говорит о Боге, подымающем падших, как Он однажды избавил его самого от огромной опасности, которой подверглась его жизнь.

В послании Галатам мы видим другой стиль и тон, серьёзное и опечаленное настроение, и не менее глубокие чувства - может быть, даже более глубокие переживания, чем в посланиях Коринфянам по причине того, что общественные устои претерпели ещё более сильное влияние над тем, что творилось среди галатских собраний. Речь шла не о мирской самонадеянности человека, не об уроне, который это неизбежно наносит апостольской власти, а также порядку в собрании и даже нравственности, по крайней мере, христианской нравственности, благопристойному поведению братьев по отношению друг к другу в частных и в общественных собраниях. В послании Галатам поднимается более глубокий вопрос: о самом источнике благодати. Поэтому в данном послании важно не столько выявление нужды человека-грешника, сколько утверждение той самой благодати Бога для святого и показ гибельных последствий для уклоняющегося в сторону от глубокой и проторённой колеи, проложенной Богом для людей во Христе. Здесь в особенности христиане предостерегаются от коротких путей закона. Если в Коринфе величайшим врагом был мир, то в послании Галатам Святой Дух побудил апостола выступить против превратного закона. Плоть, увы, сродни обоим. Это послание, как и те, что адресованы коринфянам, открывается утверждением апостольского места. Здесь (но не там) с самого начала Павел отметает человеческое вмешательство. Человек не был его предтечей, люди не были для него даже посредниками. Соответственно, он указывает на корень всякой преемственной или наследственной власти. “Павел апостол, избранный не человеками и не через человека, но Иисусом Христом и [чтобы сделать это ещё очевиднее] Богом Отцем, воскресившим Его из мёртвых”. Это является особенностью нашего послания.

В послании Ефесянам мы находим, что апостол притязает на ещё более высокую сущность всего служения. Там оно возводится не к Богу Отцу, воскресившему Христа из мёртвых, а происходит от Христа, восшедшего на небеса (что, как мы увидим вскоре, совершенно согласуется с тем посланием). Здесь же это безоговорочное осуждение плоти с её духовными притязаниями и в особенности - удар по тому, что является основополагающим принципом закона. Все установления закона существовали благодаря народу, ведшему свой род от Авраама, равно как их священники - благодаря сходной цепи преемственности от Аарона. Поскольку они были смертными людьми, то шла ли речь об общих привилегиях Израиля или особом положении священника, все передавалось от отца к сыну. Здесь Павел называет себя “апостолом, избранным не человеками и не через человека, но Иисусом Христом и Богом Отцем, воскресшим Его из мёртвых”.

Быть с Мессией, быть слушателем его слов и свидетелем его дела вплоть до его ухода - это было неизменным требованием тех, кто привык к двенадцати апостолам. Сам апостол сталкивается с этой трудностью лицом к лицу и в результате признает перед своими обвинителями, что Христос не сделал его апостолом будучи здесь на земле. Но если он не был призван занять своё место среди двенадцати, то Господь своим верховным распоряжением Господа дал ему лучшее место. Здесь нет даже попытки похвалиться его достоинством. Он даже не соизволяет прояснить намёк на это. Он оставляет на уразумение духовно мудрых то, что производило очевидное впечатление истины.

Ибо его собственное особое призвание, тем не менее, было бесспорным фактом, и большая радость для сердца - думать, как христианство (в то время как оно оставляет глубочайшее и высочайшее пространство во всех направлениях, так сказать, для действия Святого Духа, для выражения обновлённого ума и чувств, даруемых Духом Бога, когда в результате оно допускает глубочайшие из возможных проявлений ума и сердца), и в своих великих истинах опираться на самые очевидные и несомненные факты. Ибо Бог добр к бедным, Он снисходителен к простодушным, его око устремлено на своих детей. А факты отражаются в их мнении. Воистину, нет человека, который был бы в действительности выше их. Любой, с презрением относящийся к истинам христианства, как если бы в Писании не было ничего достойного размышления или имеющего отношения к другим, кроме наставлений и умозрительных выводов, окажется, если уже зачастую не оказывается, на грани опасных заблуждений как для образа мыслей, так и для образа жизни.

Однако апостол не рассуждает здесь об этом вопросе. Он просто утверждает, как я уже сказал, что его апостольский сан произошёл не только от Христа, но и от Бога Отца, воскресившего Его из мёртвых. Не будучи от земного Христа, он имел своим источником воскресение и был связан с делом, которое Бог свершил, когда послал своего Сына сюда, на землю. Наряду с самим собой он не забыл ясно упомянуть и других: “И все находящиеся со мною братия”. Павел не оставался один. Он обладал такой верой, которая через благодать могла бы удержать его наедине с Богом, если б у него и не было друга, но Бог благословляет эту веру и через неё воздействует на совесть других людей, даже тех, которые, увы, слишком часто готовы уклониться в сторону. В этом случае, к счастью, близкие к Павлу сердцем братья были с ним. Как обычно, пожелав тем, к кому он обращался, благодати и мира, Павел говорит о Господе слогом, в высшей степени соответствующим цели этого послания: “Который отдал Себя Самого за грехи наши, чтобы избавить нас [не от суда, не от грядущего гнева, но] от настоящего лукавого века”. Зло, которое внедрялось среди верующих галатов, - законопослушание - связывает душу с веком и действительно доказывает, что он - лукавый - отдаёт в настоящем предпочтение плоти, ассоциируясь со всем тем, что существует теперь вокруг нас. Но, поистине, Господь “отдал Себя Самого за грехи наши, чтобы избавить нас от настоящего лукавого века, по воле Бога и Отца нашего; Ему слава во веки веков”.

И сразу же апостол оказывается в бурном море. О том, что Бог сделал для них, не рассказывается. Не упоминается здесь благодать или даже какие-либо особые силы, сообщаемые Духом Бога. Мы обнаружим, что он не забывает об этом в других местах: он рассуждает об этом в другой части послания. Но его сердце было слишком взволновано, чтобы не обратиться сразу к угрожающей им опасности. Поэтому без дальнейших вступлений и зловеще умалчивая об их состоянии (ибо, поистине, о нем можно было только умалчивать), он сразу переходит к сути: “Удивляюсь, что вы от призвавшего вас благодатью Христовою так скоро переходите к иному благовествованию, которое впрочем не иное”.

Обратите внимание, насколько каждое слово соответствовало их душам. Он говорит о “благодати Христовой”. Он предостерегает против “иного благовествования”, то есть отличного от его, которое в действительности вовсе не было благовествованием. “Впрочем не иное, - говорит он, - а только есть люди, смущающие вас и желающие превратить благовествование Христово”. И затем он, возмущённый подобной мыслью, самым торжественным образом взывает к ним: “Но если бы даже мы [сам Павел или любой другой человек, близкий ему] или ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема”. Более того: “Как прежде мы сказали, так и теперь ещё говорю: кто благовествует вам не то, что вы приняли...” Апостол ратует за истину благовествуемую и принятую. Что касается этого вопроса, то благовествованное им было истиной. Он не отрицает, что и другие благовествовали её, и если это так, то они благовествовали одну и ту же истину. Апостолу было дано благовествовать истину более полно, чем кому-либо другому. Отойти от этого было бы роковой ошибкой. Кроме того, если он благовествовал полную истину, то он настаивает на том, что они приняли её. Он не мог смириться ни с каким притворным непониманием. Он отвергает всякое оправдание иному образу мыслей - в обоих случаях “да будет анафема”.

И он оправдывает эту резкость предостережения: “У людей ли я ныне ищу благоволения, или у Бога? людям ли угождать стараюсь? Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым”. Невозможно служить двум господам! Христос вовсе не имеет ничего общего ни с плотью, ни с законом, а тем более с миром. Там рабство, а Он - Избавитель, и это ради славы Бога и для своего служения в свободе благодати.

И теперь апостол приступает к другой части своей темы. Его рассказ показывает, насколько независимым он был от тех самых лиц, которых они желали бы видеть вблизи него. Это было преступление в глазах еврейских христиан, и, возможно, особенно в глазах христиан иудействующих, что апостол так мало был в Иерусалиме, что он так мало общался с двенадцатью. Апостол принимает этот факт во всем его значении. Вовсе не желая добиваться популярности в благосклонности либо в своём собственном положении как апостола благодаря связи с бывшими апостолами до него, он настаивает на той самой независимости, которую они считали предусмотрительной. Его апостольство само по себе столь же действительно, как и у двенадцати апостолов, но другого рода: не в то же самое время и другим образом действия. Несомненно, все произошло от одного и того же Бога, от того же Господа Иисуса Христа, но в данном случае - от Бога и от Господа в несколько другой связи. Это было отмечено особым образом его призвания: его апостольство не было связано ни с миром, ни с плотью. Оно даже не имело ничего общего с самим Господом в дни его пребывания во плоти, когда Он выступал священнослужителем обрезанных в Иудее. Как правило, когда кто-то хочет показать преемственное апостольство, двенадцать апостолов служат для него хорошим образцом.

Поэтому Рим, который решительно основывается на принципах человеческого наследования (так как все мирские религии, должно быть, до определённой степени покоятся на этом принципе), пытается, как всем известно, вести историю своей власти от Петра. Ни один человек не может внимательно прочесть Новый Завет и не заметить совершенную ошибочность подобного подхода, ибо Пётр, как ясно говорится в следующей главе этого послания, был апостолом обрезанных. Таковы и другие, которые, по-видимому, были главными над всеми. Если чьё-либо апостольство и послужило язычникам, то только апостольство Павла, ибо Павел был апостолом необрезанных. Какое это осуждение им самим, что ни одна система, ищущая земного наследования, не может сделать так, чтобы Павел отвечал её целям! В его случае разрыв с человеком был очевиден: связь с небесами, а не с Иерусалимом была слишком явной, чтобы её оспаривать или избегать. У Павла нет преемников, а если и были, то кто и где? В случае с двенадцатью мы видим, как выбирают апостола на место выбывшего Иуды - выбор осуществлён, я допускаю, самим Богом, хотя и на иудейский манер, как справедливо отмечают критики, ибо Святой Дух ещё не был дан. Я допускаю, что это все было уместно и случилось в благое время для Иерусалима.

И в то же время очевидно, что апостол Павел начинает здесь с того поучительного факта, что то самое, за что некоторые иудействовавшие тогда обвиняли его, было явной славой того, к чему призвал его Господь. “Возвещаю вам, братия, - говорит он, - что Евангелие, которое я благовествовал, не есть человеческое, ибо и я принял его и научился не от человека, но через откровение Иисуса Христа. Вы слышали о моем прежнем образе жизни в Иудействе, что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал её, и преуспевал в Иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий. Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил открыть во мне Сына Своего, чтобы я благовествовал Его язычникам, - я не стал тогда же советоваться с плотью и кровью, и не пошёл в Иерусалим к предшествовавшим мне апостолам, а пошёл в Аравию, и опять возвратился в Дамаск”.

Теперь становится очевидно, и я хочу привлечь к этому ваше внимание, что здесь апостол связывает воедино своё благовествование и своё апостольское место. Это было серьёзным ходом для противников: невозможно нападать на подобного служителя, не нападая на его свидетельство; невозможно подвергнуть сомнению его апостольство, не подвергая опасности само благовествование, которое получили они сами. И это по-своему справедливо и показывает чрезвычайную серьёзность противопоставления, где Бог воскресает для своего особого дела в этом мире, и в особенности там, где, как в случае с апостолом, сам способ его обращения, особая форма его отделения для Бога носят печать истины, которую он должен был благовествовать. Оспаривание первого означало бы опасность для второго. Галаты об этом не думали: люди, ослеплённые врагом таким образом, никогда не думают. Для них, несомненно, все это выглядело так, как если бы они были ревностными и искренними поборниками единства. Им было грустно сознавать, что иудейское собрание с его двенадцатью апостолами и пресвитерами, с его многообразными связями с древностью и прошлым свидетельством Бога на земле казалось в какой-то степени отделённым от апостола и его дела. Несомненно, здесь имелась разница в стиле. Если бы кто-либо перешёл от учения двенадцати, хотя и вдохновлённых Богом писать, как мы знаем про некоторых из них (причём все из них имели самое истинное апостольское место), то он был бы сильно удивлён учением Павла. Можно ли сомневаться, что особая форма духовной мысли и чувства, созданная, например, учением Иакова или Петра и даже учением Иоанна, гармонируя с наставлениями Павла там, где сердце было открыто, тем не менее покажется сначала совершенно иной? Мы знаем, как слабо и медлительно сердце и как склонны ученики вообще умалять богатства благодати и истины Бога. Даже в христианстве велика необходимость помнить то, о чем Господь предупреждает нас в Лук. 5: никто, пив старое, не захочет тотчас нового, ибо говорит, что старое лучше. Так было и в те древние времена. Среди других этим заразились и галаты, ибо хотя по сути именно божественное свидетельство Павла обратило их, тем не менее они в своё время познакомились с христианами, возможно, из иудейских собраний, которые не имели такого счастья. Возможно, они и были святыми, а таковые, как мы знаем, разъезжались повсюду из Иерусалима. По крайней мере, галаты, непостоянные от природы, быстро переняли их предрассудки и начали некоторым образом беспокоиться. Те, которых сатана использовал, чтобы противостоять лично апостолу, а также чтобы выразить сомнение в свидетельстве, оценить которое у них не хватило духовности, живо принялись внушать сомнения в умы этих языческих братьев и нашли среди них весьма охотных слушателей.

Таким образом, апостол должен был соединить благовестие благодати со своим апостольским достоинством - и с нашей стороны следует принять во внимание этот замечательный факт. С предельной простотой он показывает, что его собственное отделение от человека было частью промысла Бога ради того, чтобы сделать более сильно ощутимой великую истину, которую он должен был впоследствии провозгласить. Он сам был (и могли ли они отрицать это?) по крайней мере таким же ревнителем иудейской религии, как любой самый правоверный иудей. Он стал не менее опытным, чем любой его современник, а возможно, и более. Кто из представителей его народа продвинулся в иудаизме дальше его? Кто был большим ревнителем учения своих отцов? Поэтому случилось так, что не было ничего, чем они похвалялись, чего бы не знал апостол. Он уже прошёл подготовку под руководством самого выдающегося учителя, когда Бог, избравший его от утробы матери и призвавший своей благодатью, благоволил открыть в нем своего Сына. Опять-таки обратите внимание на силу этого выражения. Он не просто был приведён, чтобы следовать Иисусу, веровать и исповедовать его имя, но Бог благоволил открыть в нем своего Сына. И мы все видим, насколько точно эта фраза совпадает со словами нашего Господа, приведённых в книге Деяний, ибо чудесная истина коснулась слуха апостола в начале, в призыве Спасителя, обращённом к нему с небес. Как мы все хорошо знаем, здесь ясно подразумевается единство святых с самим Христом. Так, здесь сказано, что Бог благоволил открыть в нем своего Сына, чтобы он мог проповедовать благую весть среди язычников. Тогда же, как здесь добавлено, он не стал советоваться с плотью и кровью и не пошёл в Иерусалим к предшествовавшим ему апостолам, а пошёл в Аравию и опять возвратился, но не в Иерусалим, а в Дамаск, в то место, вблизи которого он был призван в начале. “Потом, спустя три года, - говорит он, - ходил я в Иерусалим видеться с Петром”. Теперь-то наверняка установилась кое-какая связь с двенадцатью? Отнюдь! Он ходил туда просто познакомиться с Петром и пробыл с ним - как долго? - “дней пятнадцать”. Слишком короткий промежуток времени, если бы речь шла о подобающем посвящении в свидетельство двенадцати. Однако налицо факт, что он не видел двенадцати апостолов. Он видел Петра, а “другого же из апостолов я не видел никого, кроме Иакова, брата Господня”. И это он весьма торжественно и клятвенно подтверждает: “А в том, что пишу вам, пред Богом, не лгу”. Так он принимает вызов, брошенный неверием. Он чистосердечно подтверждает то, что они считали недостатком, и не только говорит это, но и с величайшей серьёзностью уверяет их, что он не видел апостолов, за исключением Петра и Иакова, брата Господа, да и то короткое время.

Следовательно, апостольство Павла совершенно не зависело от Иерусалима и двенадцати апостолов. Он получил благовествование, которое проповедовал, от Господа, а не от кого-либо из своих сотоварищей, служивших прежде него. И он не стал тогда же советоваться с плотью и кровью - его мнение, как и его обращение и призвание, не зависело от них. Он был призван, вне всяких сомнений, таким образом, какого не знал ни один другой апостол. Ни о ком другом нельзя было сказать, что “Бог... благоволил открыть в нем Сына Своего”. А Пётр и остальные вовсе не были вынуждены следовать своему учителю. Эти выражения неприменимы в случае с призванием других апостолов. Тогда речь не шла об открытии Сына Бога в них. Разве можно было сказать, что Бог благоволил открыть своего Сына Петру и остальным, когда не было ощущения единства и не было сознания отождествления святого со Христом? Соответственно, эти выражения были бы преждевременными и совершенно за пределами осознанного опыта святых или истинного значения этого перед очами Бога. Но Бог позаботился, чтобы призвание Павла было отложено до тех пор, пока не завершится весь порядок иудейского апостольства. Он позаботился также о том, чтобы место двенадцатого апостола было занято, ибо глубоко ошибочно предполагать, что Пётр и другие апостолы поспешили, причислив к себе Матфия и что в действительности Павел был двенадцатым апостолом по мнению Господа. Дело в том, что они были причиной того, что их было двенадцать, и мне ясно, что Господь сделал это истинным ключом к пониманию сказанного им, что в воскресении Сын человека воссядет на престоле своей славы, а они воссядут на двенадцати престолах и будут судить двенадцать колен Израиля. Один из них выбыл из их числа, но пустовавшее место было тут же заполнено.

Так все было надлежащим образом подготовлено Богом с дальновидной мудростью, чтобы сделать призвание Павла совершенно особым явлением и чтобы сделать его апостольство столь же отличительным по сути, сколь и по форме, чтобы даровать ему новую весть, даже о вечере Господа, и заново передать то самое благовестие, которое он проповедовал как откровение Сына. Господь действительно отметил свидетельство Петра как бывшее истинным откровением Отца. Плоть и кровь не открыли этого. Это не было делом человеческого ума. Отец дал откровение Петру. Что же было открыто? Он открыл, что Иисус был Христос, Сын живого Бога. Но я повторяю: это было просто открыто ему. Дальше идти некуда. Иисус, отверженный Мессия, был Сыном живого Бога, Он был жизнедателем, животворящим Сыном Бога. В случае с Павлом Святой Дух мог сделать шаг дальше, и, как мне кажется, Он сделал этот шаг. Апостол утверждает это совершенно спокойно, не сравнивая себя с другими. Не принижается ни один человек, но ясно утверждается простая истина, что в конце концов это есть самый лучший и смиренный путь, который более всего возвеличивает Бога и назидает его детей. Так и было, когда апостол указал на свою чудесную общность с Христом. Иудействовавшие клеветники не просто принижали Павла, но приносили в жертву благодать Бога. И не просто было подвергнуто сомнению его апостольство, но отрицалось прославление Богом своего Сына. Неблагодарное человеческое сердце в своей жажде чего-то такого, что создало бы видимость силы и единства, принесло в жертву небесное тому, что в итоге было связано с земным и плотским.

Позвольте мне мимоходом указать ещё на один вопрос. Если и был человек, который больше других утверждал единство святых в любом отношении, а более всего единое тело Христа, единство Духа, то это был Павел. Тем не менее не было человека, который бы имел более глубокое осознание важности хождения в меру необходимости единства с Богом. Будьте уверены, что это та же самая простота веры, которая содержится в обоих этих понятиях. С другой стороны, там, где единство становится целью, этого никогда не понимают; и в то же время хождение по вере становится неосуществимым. Короче говоря, кто поглощён небесным Христом, тот по этой самой причине становится причастником благословенности тела Христа здесь, на земле, посредством Святого Духа, ниспосланного с небес, и узнает в надлежащее время, что такое не советоваться с плотью и кровью. Несомненно, это может иногда раздражать человеческое самолюбие. “Я не стал тогда же советоваться с плотью и кровью”.

Несомненно также, что его способ обхождения совсем не совпадает с желаниями тех, которые были ревнителями земных порядков и путей, выглядящих надёжными и почитаемыми в человеческих глазах. Как апостол или, по крайней мере, говорящий, что он есть апостол, не признает того, что Бог начал в Иерусалиме, и даже не советуется с теми, кого сам Господь лично призвал здесь на земле? Они могли льстить себе тем, что это были ясные и осязаемые факты, но здесь было самое полное свидетельство со стороны Господа, что двенадцать - это действительно его избранные апостолы. Однако что касается апостола Павла, то он говорит, что он был призван и притом владыкой с небес, хотя, по его же собственному признанию, никто не слышал гласа Христа, кроме него самого. Легко представить себе, что люди с сильными предрассудками и слабой верой сомневались в этом, в особенности ввиду непререкаемого утверждения апостола о полной свободе от закона для язычников. Соответственно, с самого начала ясно, что апостольство Павла требовало подтверждения, чего не было с другими носителями апостольского сана. Он был врагом, остановленным высшей благодатью. Он не был сначала обращён, а затем постепенно доведён до того высшего положения, но сразу был призван стать апостолом и святым таким способом, который, кроме него самого, никому не был свойственен, который исходил от Христа и был связан с небесным Христом. Павел в вере поступает в соответствии с этим; он осознает это с такой силой и ясностью, которая ещё больше возросла во время его пребывания в римской тюрьме.

И это истинно с самого начала. “Я не стал тогда же советоваться с плотью и кровью”. Если бы Павел решился предъявить свои полномочия другим, то он бы принизил, затемнил и поставил бы на грань уничтожения внутри себя ту особую благословенность и неповторимую славу своего апостольства. Но он не мог ослушаться своего небесного видения. Бог же распорядился так, чтобы истина оставалась чистой и незапятнанной; и апостол пошёл на юг, а потом на север, как Господь направил своего слугу, но не в Иерусалим, к тем, кто были апостолами до него. Он ещё раз посещает Аравию и Дамаск. Затем, по истечение определённого срока, он всё-таки посетил Иерусалим, но не всех апостолов, а лишь Петра и Иакова. И вы заметите огромное значение, придаваемое этому простому изложению фактов, ибо все здесь - простые факты, но имеющие значительные последствия, пока здесь, на земле, есть собрание и благовествование.

“А в том, что пишу вам, пред Богом, не лгу. После сего отошёл я в страны Сирии и Киликии. Церквам Христовым в Иудее лично я не был известен”. Был ли это упрёк? Пусть так, но такова была истина, которая действительно была в нем частью чудесного промысла Бога и указывала на истинный характер христианства и его служения в противовес иудаизму. Потому это было предназначено не только для него, но и для наставления галатов и всех нас. Будучи осознанным, это совершенно отбрасывает земные пелены небесного собрания и христианина. Те, кто жил в Иерусалиме, были слишком склонны беречь пелёнки и колыбель, которые сначала были в ходу, но не пользовались спросом у язычников. Какую бы нежность апостол ни испытывал к своему народу в иных местах, но земным связям суждено было разорваться. Поэтому апостол подчёркивает тот факт, что “Церквам Христовым в Иудее лично я не был известен, а только слышали они, что гнавший их некогда ныне благовествует веру, которую прежде истреблял, - и прославляли за меня Бога”.

А это, как известно, было частью промысла Бога в отношении его в отличие от других. Такого понятия, как постепенная подготовка, для него не существовало. Другим апостолам пришлось вкусить этого больше. Они следовали Иисусу в его земном пути во время его явления Израилю. Они постепенно наставлялись согласно тому свидетельству, которое благоволил дать Господь Иисус, и оно, конечно, наилучшим образом подобало времени, людям и обстоятельствам. Все другое было бы несовершенным, но тем не менее оно носило переходный характер. Оно было частично обращено к сердцу и совести иудеев и частично предвосхищало разрыв всех связей с Израилем.

В случае с Павлом ничего подобного не было. Его свидетельство было по свидетельством наиболее полной благодати. Как это могло быть иначе с тем, кто был остановлен в его преследованиях со смертельной ненавистью к собранию Бога, когда раздался неожиданный призыв с небес, услышанный им? В этом видна благодать Всевышнего, а также небесная связь, немедленно установившаяся между Господом в славе и его слугой на земле. Неудивительно, что апостол придавал величайшее значение фактам своего обращения и призвания и что, вместо того чтобы скрывать недостаток знакомства как с апостолами, так и с собраниями иудеев, он похвалялся этим. Он получил своё апостольство вовсе не таким путём. Его призвал небесный Христос. Такова была воля Бога Отца, воскресившего Христа из мёртвых.

Галатам 2

Однако мы узнаем гораздо больше. Он сообщает нам, что спустя четырнадцать лет он опять ходил в Иерусалим (гл. 2). Он ходил “с Варнавою, взяв с собою и Тита”. Сделал же он это по откровению, а не по приглашению из Иерусалима или ради получения сана через это. “...И Тита, - говорит он здесь, - бывшего со мною, хотя и Еллина”. Насколько это было далеко от малейшего потакания иудейским предрассудкам, настолько это само по себе было мощным ударом по ним. Итак, ходив с Варнавой, он взял с собой Тита, язычника, причём по откровению. Это было сделано, скорее, для того, чтобы добиться утверждения двенадцатью апостолами свободы язычников и чтобы иудействовавшие были осуждены иерусалимским собранием. Это было совершенно обратным тому, чтобы пытаться унаследовать свою власть от обеих сторон. Он ходил по откровению для того, чтобы добиться осуждения тех, кто в самом Иерусалиме хотел навязать иудейские принципы всему собранию Бога. Смута в отношении закона исходила из Иерусалима: там и должна была быть применена целительная благодать через посредство апостолов, пресвитеров и братьев. Это было злоупотребление почётом, естественным образом оказываемым некоторым приходившим из Иерусалима, и поэтому Бог позаботился исправить зло посредством решительного публичного приговора тамошних властей, вместо простого и чистого отказа от этой ошибки в собраниях из язычников, что могло бы выглядеть как разрыв или, по крайней мере, как разногласие во мнениях между ними и апостолом Павлом. Возможно, сложилось мнение, что Павел должен был сделать все, что в его силах, для собраний из язычников, в то время как двенадцать апостолов заботились исключительно о собраниях из иудеев, и, соответственно, он не имел к ним никакого отношения. Но это не так. Апостол идёт в Иерусалим не просто с Варнавой, который был родом оттуда, но взяв с собой Тита, своего любимого товарища по служению, хотя и язычника. По сути, Иерусалим, насколько это касалось данного вопроса, позволил проскользнуть тем, которые хотели навязать обрезание. Это “лукавые делатели”, как презрительно называет их Павел в одном из своих посланиий, ибо они развращали иудаизмом собрания из язычников, вместо того чтобы помогать им во Христе.

Таким образом, Бог распорядился и постановил так, что апостол должен был пойти и добиться, чтобы зло было осуждено на месте и в средоточии своего возникновения. А когда он пошёл туда, то не было ли это ради получения чего-либо от двенадцати апостолов? Нет, он предложил благовествование, проповеданное им среди язычников. Не они передали ему благовествование, которое они узнали от Иисуса здесь на земле, а он передал им то благовествование, которое имел обыкновение проповедовать среди язычников. И это было сказано без тщеславия и не с тоном превосходства, хотя, несомненно, это было более полное и высокое свидетельство, нежели у них, ибо он добавляет: “И особо знаменитейшим... не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался”. Он допускал, что люди могли иметь подобные мысли о нем. Иерусалимские власти сами должны были рассудить об этом, и они рассудили об этом к посрамлению противников апостола. “Но они и Тита [он воспользовался случаем вставить это], бывшего со мною, хотя и Еллина, не принуждали обрезаться”. Каков же был результат всего этого в свете того, что там были “вкравшиеся лжебратия, скрытно приходившие подсмотреть за нашею свободою, которую мы имеем во Христе Иисусе, чтобы поработить нас”? Павел ни на миг не уступил и не покорился, “чтобы истина благовествования сохранилась у вас”, ибо на карту была поставлена основа основ. “И в знаменитых чем-либо...” Здесь он говорит не о лживых смутьянах, язычниках, которых он без колебаний называет “лжебратиями”, а о самых высокопоставленных из тех, кого он нашёл там. “И в знаменитых чем-либо, какими бы ни были они когда-либо, для меня нет ничего особенного”. Интересно отметить искренность и силу, с которой говорит апостол, когда этот вопрос был поднят. Едкий, резкий, негодующий, он, тем не менее, был вдохновлён Богом. “Бог не взирает на лице человека. И знаменитые не возложили на меня ничего более. Напротив того, увидев, что мне вверено благовестие для необрезанных, как Петру для обрезанных...” Другой результат последовал от установленной ими взаимной связи собрания из язычников и иудеев. Они “подали мне и Варнаве руку общения, чтобы нам идти к язычникам, а им к обрезанным”. Они поступали и говорили так по очевидному замыслу Бога, выраженному сообразно характеру их апостольства.

Так, видимо, была установлена истина. Апостол никоим образом не вмешивается в дело, данное Богом для исполнения другим. Он признавал и ценил то по-своему трудное, значительное и важное дело, которое Бог уготовал Петру, Иакову и остальным, и в то же время он стоял твёрдо, хотя, без сомнения, смиренно и с любовью, но все же твёрдо за то, что Господь уготовал ему самому и его сотоварищам среди язычников. И чтобы ни в коей мере не ослабевала свобода Христа, апостолы вместе со всем иерусалимским собранием с большой готовностью дали своё “добро” на это (Д. ап. 15). Сказано, что “они подали мне и Варнаве руку общения, чтобы нам идти к язычникам, а им к обрезанным, только чтобы мы помнили нищих, что и старался я исполнять в точности”. Но это было ещё не все. Он упоминает другой факт, и факт величайшей серьёзности, завершающий эту часть его рассуждений: когда Пётр впоследствии вернулся из языческой стороны, он сам был во власти тончайшего духа иудаизма, именно он - главный из двенадцати! Как мало можно полагаться на человека! И Павел, далёкий от попыток получения апостольства или чего-либо иного от Петра, был вынужден упрекнуть его при всех. “Когда же Пётр пришёл в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи, так что даже Варнава был увлечён их лицемерием. Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине Евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи Иудеем, живёшь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?” Я хочу особо привлечь ваше внимание, братья, к тому, что столь простой поступок, как отказ Петра от вкушения пищи с язычниками, имел такое серьёзное значение в глазах апостола Павла, что он посчитал это вопросом истины евангелия. Готовы ли мы к такому же глубокому осуждению того, что выглядит мелким и незначительным делом? Сочувствуют ли наши сердца решению Павла, или мы более склонны к лёгкой сговорчивости Петра? Понимаем ли мы серьёзность этого?

Подумайте, каково было такому человеку, как Павел, судить самого уважаемого из двенадцати апостолов. Ибо не сказано, что Пётр отказывался от трапезы Господа, за которой встречались необрезанные, но он отказался от обычной трапезы. По мнению Павла, на карту была поставлена евангельская истина. Нужно ли добавлять, что он был прав, а Пётр ошибался? Евангелие провозгласило пред Богом этот двоякий вывод, связанный с первым и последним Адамом. Оно было предложено и обращено ко всей твари на основании полного падения иудеев и язычников. Между ними не было разницы: все согрешили. И оно объявило о полностью и одинаково благословенном положении принявших Христа. Для благословения Христа разницы не было в человеческой вине - благодать Бога была одинакова. В любом случае никакого различия не было (Рим. 3, 9), но поступок Петра проводил это различие. Поэтому евангельская истина была принесена в жертву компромиссу. И были причины, по которым Пётр весьма прискорбно заблуждался, в частности когда он больше уже не придерживался закона, но жил в сознании своей свободы от него, которую евангелие даёт тем, кто верует в воскресшего Христа. Почему же он хотел, чтобы язычники жили, как иудеи?

Поэтому апостол обращается далее к величайшему доводу своего послания и обсуждает те великие принципы, которые характерны для христианства и находятся в полном согласии с уже рассмотренными нами фактами: “Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники; однако же, узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, и мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона; ибо делами закона не оправдается никакая плоть”. Но он идёт ещё дальше. Он говорит: “Если же, ища оправдания во Христе, мы и сами оказались грешниками, то неужели Христос есть служитель греха?” Это вытекало бы из поведения Петра. Если бы Пётр был прав, то было бы очевидно, что евангелие ввело Петра в заблуждение, евангелие заставило Петра отнестись одинаково к иудеям и язычникам. Евангелие позволило ему своими поступками и словами освятить разрушение стены разделения. Если же Пётр поступал правильно, то все это было бы ошибкой, а потому евангелист (нет, даже сам Христос) стал бы, таким образом, служителем греха. Таково было прискорбное неизбежное значение поступка Петра. Пётр ужаснулся бы такому выводу. Это показывает нам чрезвычайную серьёзность такого внешне незначительного шага, как его отказ от дальнейших отношений с язычниками в обыденной жизни. Проницательный взор апостола сразу увидел это с помощью Христа и посредством того благовествования, которое он узнал от него. Он привычно измерял все не столько влиянием на иудеев или язычников, сколько влиянием на славу Христа. Ввести Христа - по сути, наилучшее средство для того, чтобы обеспечить благословения, привилегии, славу, которыми Бог располагает в своей благодати для каждого верующего. Павел отстаивал насущные интересы как иудеев, так и язычников, но он настаивал на том наиболее неотразимом доводе, что поведение Петра влекло за собой превращение самого Христа в служителя греха: “Ибо если я снова созидаю, что разрушил, то сам себя делаю преступником”.

Затем апостол тотчас же объясняет связанное с этим истинное положение дел: “Законом я умер для закона”. Как вы знаете, он был под законом как иудей. И каков был результат того, что Бог позволил закону воздействовать на его совесть? Конечно, ощущение своей мертвости. Как обосновано в Рим. 7, пришёл закон, и он умер. “Законом я умер для закона, чтобы жить для Бога”. Закон сам по себе никогда не приводил к такому результату. Все, что может сделать закон, даже с помощью могущества Святого Духа, состоит в том, чтобы внушить человеку сознание мертвости пред Богом. Закон никогда не будет жизнью для мёртвых, но он духовно убивает тех, кто кажется живым. “Законом я умер для закона”. Таким образом, благодать пользуется им, чтобы умертвить меня в моем сознании пред Богом. Так, я умер законом. Дух Бога может использовать это, чтобы заставить человека почувствовать, что с ним все покончено; но Он даёт большую благодать: через этот же закон Он возрождает человека, мёртвого для закона, а не просто осуждённого. Законом он умер для закона, чтобы жить для Бога. Здесь он добирается до истинного благословения, ибо Дух не может упокоиться в том, что имеет лишь отрицательную сторону.

Далее Павел открывает истинный секрет всего этого: “Я сораспялся Христу”. Я не просто нашёл в Христе Спасителя, но сораспялся Христу. Вся моя природа претерпела изменение. Все, что у меня есть, как у живого человека, умерло, конечно, не как нечто материальное, а, скорее, как нечто, относящееся к вере. История плоти - её печальная и взывающая к смирению история - вскоре заканчивается, но история, которую начинает вера, никогда не кончается. “Я сораспялся Христу”. Это для меня, как для живущего здесь, на земле, прекращает все. “И уже не я живу”. Поразительно сказано, ибо это не могло быть естественной жизнью. И что это за жизнь? “И уже не я живу, но живёт во мне Христос”. Как это драгоценно - покончить с греховным естеством и начать столь совершенную жизнь, как жизнь Христа! “А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня”.

Больше у меня нет ничего общего с законом, даже если я однажды был под ним, как иудей. Ибо закон использовался с убойной силой, но, будучи убит в моем сознании, я обрёл на этом самом месте благодатью Бога самого Христа - Христа, умершего за меня, более того, в котором я умер. Я сораспялся Христу, и потому все, что мне остаётся, - это жить новой жизнью, которой является во мне Христос. И эту жизнь питает та же самая личность, которая является её источником. “А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня”. Речь идёт не о моей любви к нему, хотя это истинно и должно быть истинно в святых; однако это привело бы к тому, что душа будет предоставлена самой себе, а благодать мыслит иначе. Душу утешает, укрепляет и одобряет то, что Он “возлюбил меня и предал Себя за меня”.

Итак, как весьма выразительно сказал он, “не отвергаю благодати Божией”; а они отвергли: каждый, кто подменял чем-либо Христа и его крест, каждый, кто отворачивался от такого благовествования, каким было оно, отвергал благодать Бога. “А если законом оправдание [он не просто говорит “по закону”, но “законом”], то Христос напрасно умер”. Оправдание совершается исключительно благодатью Иисуса Христа, причём распятого Христа. Это стоит совершенно особняком от деяний закона.

Галатам 3

Соответственно, в следующей (3) главе он продолжает свои рассуждения. “О, несмысленные Галаты! - обращается он к ним со страстным призывом. - Кто прельстил вас не покоряться истине, вас, у которых перед глазами предначертан был Иисус Христос, как бы у вас распятый?” Обратите внимание на то значение, какое здесь имеет крест, не просто кровь Христа, но его смерть на кресте. Как мы видели это в послании Коринфянам, направленном против обмирщения святых, так и здесь данное послание осуждает их законопослушание. “Сие только хочу знать от вас: через дела ли закона вы получили Духа, или через наставление в вере?” В христианине имеют место два явления: он имеет жизнь, новую жизнь во Христе, но он ещё имеет Святого Духа. Закон убивает, вместо того чтобы давать жизнь, и осуждает, вместо того чтобы давать того Духа, который является непременным источником сыновства и свободы. Показав истинный характер жизни христианина, проистекающей только и исключительно от Христа, и к тому же от распятого Христа, здесь он переходит к Святому Духу. Он был дан, в силе или в человеке, не через дела закона, но через наставления в вере. “Так ли вы несмысленны, что, начав духом, теперь оканчиваете плотью? Столь многое потерпели вы неужели без пользы? О, если бы только без пользы! Подающий вам Духа и совершающий между вами чудеса через дела ли закона сие производит, или через наставление в вере?” Ответ мог быть только один. Эта огромная привилегия не имела никакого отношения к закону. Святой Дух даётся как печать веры во Христе по совершении искупления, но не прежде и ни в каком другом случае.

Затем он говорит об Аврааме, ибо здесь имеется избитый довод тех, кто хотел бы отстоять обрезание и закон, поскольку Авраам состоял в подчёркнуто дружеских отношениях с Богом и является отцом верующих. Обратите внимание, как Святой Дух превращает Авраама в дополнительное и самое неожиданное доказательство благодати Бога и истины евангелия. Но нам надо помнить, что в послании Галатам мы никогда не поднимаемся до уровня собрания. Это, конечно, христианский уровень, но не уровень cобрания как такового. Конечно, те же самые лица, представленные здесь, по современным воззрениям принадлежат собранию Бога, однако здесь они рассматриваются не в их небесном общении, но как дети обетования, как мы увидим в конце этой самой главы. Существует много настоящих привилегий и будущих отличий, принадлежащих христианину, и обетование является одним из них. Мы не должны считать, что более высокое и более небесное достоинство уничтожает меньшее, и об этом апостол много говорит здесь. Однако он утверждает и нечто большее, когда говорит, что Авраам веровал в Бога, и это явно не было вопросом закона. Авраам никогда не слышал о законе. “Авраам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность. Познайте же, что верующие [не те, кто превозносит закон] суть сыны Авраама. И Писание, провидя, что Бог верою оправдает язычников [а не сделав их прозелитами у врат или на основании закона], предвозвестило Аврааму: в тебе благословятся все народы”. Позднее, и уже более полным образом, благовестие стало благословенным ответом этой первоначальной милости. Павел не говорит, что оно является его дополнением, ибо оно решительно проистекает из того же самого божественного источника благодати. Благовестие, а не закон, признает свою связь с обетованием. “Итак, - говорит он, - верующие благословляются с верным Авраамом”. Закон предлагает, но никогда не дарует благословения. Верующие, но не те, кто ищет закона и не верит, благословляются с их отцом.

Однако Павел рассматривает этот вопрос более глубоко. Он сообщает им, что все, утверждающиеся на делах закона, находятся под проклятием. Дело не в том, что они действительно сломлены и потерпели неудачу, но человек настолько неспособен устоять пред Богом, опираясь на исполнение закона, что с ним все кончено в тот самый момент, когда он пытается сделать это. “А все, утверждающиеся на делах закона, находятся под клятвою. Ибо написано: проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что написано в книге закона”. В результате ни один человек не оправдывается законом перед очами Бога, и это апостол доказывает, приводя не только обетование, но и слова пророков. Когда пророк говорит о ком-либо живом, то, значит, говорит о живом верою. “Праведный верою жив будет”. Отсюда мы видим, что все точно совпадает с благовествованием, которое утверждал Павел. “Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою (ибо написано: проклят всяк, висящий на древе), чтобы благословение Авраамово через Христа Иисуса распространилось на язычников”. Он не говорит, что язычники были под этой клятвой, но что Христос искупил находящихся в таком положении от проклятия; ибо, поистине, чем бы иудеи ни хвалились, все, что они получили от закона, было проклятием, а не благословением; и Христос совершил как раз то, что выкупил из этого бедственного положения, в которое не мог не ввергнуть закон, ибо люди преступили его. Вот таким образом благословение Авраама могло свободно излиться на язычников, которых тогда не было. И это приводит к другой мысли: об отношении закона к обетованиям. Как они соотносятся между собой? и как они влияют друг на друга? Апостол даёт замечательный пример божественных рассуждений в защиту евангелия: “Братия! говорю по рассуждению человеческому: даже человеком утверждённого завещания никто не отменяет и не прибавляет к нему”. Все знают это. Как только завет “подписан, запечатлён и утверждён”, его уже нельзя изменять. Мы не можем на законном основании что-либо прибавить к нему или отменить его положения. “Но Аврааму даны были обетования и семени его. Не сказано: и потомкам, как бы о многих, но как об одном: и семени твоему, которое есть Христос. Я говорю то, что завета о Христе, прежде Богом утверждённого, закон, явившийся спустя четыреста тридцать лет, не отменяет так, чтобы обетование потеряло силу”. Таков смысл этого. “Ибо если по закону наследство, то уже не по обетованию”, иначе, по условиям закона, обетование уничтожалось бы. Иными словами, завет, заключённый между Богом и Авраамом, относился к будущему семени, символизированном Исааком, но на самом деле предвосхищавшем Христа. Ничто, введённое Богом после этого, не смогло уничтожить этого. Если бы закону, утверждённому впоследствии, дозволилось бы занять главенствующее положение, то результатом было бы уничтожение обетования. Сначала это было бы дополнение его, а затем и отмена. Поэтому наследство зависит от благодати Бога, исполняющего своё обетование, а не от совершенствования человека под законом, даже если бы это было возможно. Поэтому обетование полностью отличается от закона, о котором ничего не слышали в течение четырехсот тридцати лет после того. Длительная отсрочка во времени должна была предостеречь людей от смешения закона с обетованием и, таким образом, от видимости отмены обетования законом, ибо это было бы большим бесчестием для Бога. Мы можем понять, если какой-то глупец заключит завет, а на следующий день раскается в нем, чего никогда не бывает с божественными замыслами. В этом случае именно Бог давал обетование за четыреста тридцать лет до закона! Ещё менее вероятно позволить закону отменить правомочность обетования. “Но Аврааму даны были обетования и семени его”.

Это чрезвычайно важно, тем более, что, как я считаю, зачастую неверно оценивают масштабы ссылки на Авраама и его семя . В связи с этим данный довод основывается на единстве семени обетования, ибо в других местах и даже в данном случае Бог говорит о многочисленном семени. В одном из напутствий, которое, как мы знаем, Бог дал Аврааму, сказано, что семя у него будет, как морской песок и как небесные звезды. Это было его потомство по прямой линии. Но когда упоминаются язычники, Бог говорит о семени без упоминания его численности.

Это лучше всего видно, если обратиться к Быт. 22, где оба факта обнаруживаются в одном и том же контексте. Я лишь вкратце сошлюсь на него, потому что это усиливает красоту рассуждений относительно послания Галатам. В 17-ом стихе написано: “ Я благословляя благословлю тебя и умножая умножу семя твоё, как звезды небесные и как песок на берегу моря”. С первого взгляда кажется весьма необычным, что апостол обратился к подобному отрывку из Писания как за доказательством важности одного семени, ибо если здесь что-либо и лежит на поверхности данного отрывка, то лишь многочисленность семени - того семени, о котором ясно сказано, что оно будет бессчётным. Следовательно, это совсем не то, что апостол Павел имеет в виду, а нечто противоположное. И обратите внимание на разницу. Когда Бог говорит о семени, многочисленном, как песок или звезды, Он даёт им благословение иудейского характера: “И овладеет семя твоё [то есть многочисленное семя] городами врагов своих”. Бог обещает окончательное торжество и силу Израиля на земле, расправу с врагами и т. д.

Однако тут же после этого добавлено: “И благословятся в семени твоём все народы земли”. Здесь, как мы видим, ясно названы язычники, на это и ссылается апостол. Хорошо запомните это. Когда Бог говорит о благословении народов вместо уничтожения врагов Израиля, тогда Он говорит просто о “семени твоём”. Сравнения с бесчисленным семенем здесь нет, равно как нет упоминания морского песка или небесных звёзд. Об этом и рассуждает апостол.

Несомненно, иудеям понравилась бы именно сила (и галаты, в конце концов, подвергались опасности попасть в ту же ловушку, ибо закон угоден миру, а благодать нет), а в современном мире - сила и почести. Иудеям суждено со временем получить это, ибо обетование Аврааму ещё не исчерпано. Святой Дух через апостола привлекает внимание к противопоставлению “семени твоего” (как одного) многочисленному семени со связанным с ним земным благословением. В то же время к просто “семени твоему”, без упоминания звёзд или песка, ничего более не прилагается, кроме благословения язычников. Вот к чему мы теперь пришли в эпоху христианства. Со временем исполнится обетованное земное благословение и сила и слава для Израиля, подобные песку и звёздам. Иудеи, несомненно, возвысятся, а также преобразятся как нация, и тогда они уничтожат своих врагов, сделавшись главой, тогда как остальные народы станут в хвосте. Ну а пока, согласно евангелию, имеются явные предпосылки для благословения язычников, когда Бог говорит об одном семени, которое есть Христос. Уже дано “семя твоё”, истинный Исаак, и в этом истинном семени благословлены язычники. Теперь речь идёт уже не о подчинении иудеям, которые никогда не овладеют городами своих врагов, но будут разорены, расселятся, и их станет мало, в то время как благовествование продолжится. Осталась ещё другая часть, которая должна быть осуществлена в своё время, когда сердце Израиля обратится к Господу. Между тем даётся другое, лучшее благословение, как даётся также и лучшее семя, истинный наследник всех обетований Бога, - Господь Христос. И, несомненно, Бог все это предвидел, давая клятву Аврааму. Он не забыл Израиль, свой народ, но слава Христа всегда была пред ним, и как только мы восходим к этому благословенному семени всякого благословения (истинному Исааку, умершему и воистину воскресшему, бывшего тогда сыном Авраама по плоти), благословение язычников обеспечивается этим единственным лицом, прежде чем иудеи размножатся в своей земле, согласно новому обетованию, и овладеют городами своих врагов.

Вот на что ссылается и о чем рассуждает апостол, но при этом он учитывает одно естественное возражение. Если обетование является единственным средством для получения наследства, то какой толк от закона? Разве это не умаляет его до чрезвычайности? Говорят, что обетование - это все и что закон не может ни отменить его, ни добавить к нему что-либо. Какова же тогда цель закона? Он дан по причине преступлений, как отвечает апостол. Вот все, к чему сводятся труд и усилия людей. Они порождены неверием - недостойными, себялюбивыми помыслами, незнанием Бога, пренебрежением ко Христу. Подзаконные действия представляют собой лишь хождение по огню ради тщеславия, и если, увы, христианин обрекает себя на такой тяжёлый труд вместо того, чтобы успокоиться в вере Христа, то кого ему винить за это? Конечно же, не Бога и не его ясное и драгоценное Слово. Этим он лишь усугубит преступление - не больше и не меньше. “Для чего же закон? Он дан после по причине преступлений, до времени пришествия семени, к которому относится обетование, и преподан через ангелов, рукою посредника”. Так, становится очевидно, что система закона является промежуточной. Обетование было прежде закона и проистекало от благодати Бога. Закон пришёл после, служа своей собственной цели, которая состояла в том, чтобы выяснить то, что было в человеческом сердце. Ибо он грешник, а закон недвусмысленно назвал грех преступлением и совершенно ясно показал, что сердце беспрестанно копит одно лишь зло, доказывая это явными преступлениями, - только и всего. Затем приходит семя, и обетования становятся “да и аминь” в нем - все обетования Бога. Подчинившись закону, Он жил для Израиля. Однако Он умер и воскрес и поэтому был свободен благословить язычника так же, как и иудея. Ибо какое особое отношение имеет воскресший к Израилю перед лицом других народов? Любой вопрос о естественных узах отпадает со смертью, равно как и распятие отрицает какое-либо право на Христа для любого из них. Ибо иудеи и язычники одинаково виновны в том, что распяли его. Поэтому все становится делом чистой благодати Бога, который благоволил благословить язычников в этом семени, умершем и воскресшем Христе.

Закон имеет совершенно другую природу и поэтому преподан через ангелов рукой посредника. Здесь вмешалась тварь, и последствия этого вскоре обнаружились. При этом Павел приводит ещё один весьма убедительный довод: “Но посредник при одном не бывает, а Бог один”. Смысл заключается в том, что нельзя добиться устойчивости в благословении, пока перед нами просто Бог, проявляющий свою власть по своей благодати. Предоставьте место Богу, и одному лишь Богу. Это единственно возможный путь, которым может быть явлено благословение для того, чтобы такие люди, как мы, могли получить благословение и утвердиться в нем. И так же обстоит дело с обетованием. В нем есть один участник, сам Бог, давший его, и, соответственно, исполняющий его в том семени, с которым был утверждён тот завет. Но стоит лишь ввести закон, как у нас уже две участвующие стороны, и хотя это звучит странно, но вместо того, чтобы главную роль играть Богу, её присваивает человек, который во всем обязан пред Богом. Бог спрашивает, а человек призван отдавать, то есть он призван к послушанию. Увы! Мы слишком хорошо знаем от грешного человека, каков результат. Одна лишь благодать в этом случае приносит славу Богу. Итак, ясно, что под законом человек занимает более значительную и ответственную позицию, чем Бог. Это никогда не приведёт человека к Богу и тем более не принесёт славы Богу. Соответственно, закон никогда не был истиной, ни с человеческой, ни с Божьей точки зрения. Сам по себе он был, конечно, совершенно справедлив и правилен. Человек имел свой долг пред Богом, и он должен был исполнять свой долг, но именно этого он и не смог сделать, потому что был грешником. Цель закона состояла в том, чтобы сделать это очевидным через преступления. Человек должен был продемонстрировать свою греховность, а не получить наследство. Но это было лишь временным и дополнительным делом. В конце концов сокровенный замысел Бога состоял в исполнении его обетования благодатью. И ныне во Христе Он исполнил это - я имею в виду, уже исполнил. Но прежде, чем Он ниспослал обетованное семя, человеческая самоуверенность потребовала узды в виде промежуточного установления - закона; и после бесконечного долготерпения со стороны Бога народ, который взялся подчиняться ему, должен был быть изгнанным из той земли за своё непослушание.

Закон был дан им со всей торжественностью и серьёзностью. Он был преподан через ангелов, которые не имели ничего общего с обетованием, которое Бог дал непосредственно своему другу. Когда Он хотел сказать или совершить что-либо неизменное, Он предпочитал являться в благодати; Он говорил это сам и делал это сам. Но когда людям предстояло что-либо, чреватое неприятностями, когда из-за их неразумности должна была произойти неразбериха, противная всему, что любило его сердце, тогда это выпадало на долю других. Так закон был преподан через ангелов рукой посредника. Между Богом и человеком происходит двоякое вмешательство в противоположность простоте путей благодати. Благодатью Бог в лице своего Сына говорит и исполняет все; и, таким образом, Он восславлен с начала и до конца, сейчас и вовеки. Человек всего лишь принимает, и, поистине, как мы знаем, “благословеннее давать, чем получать”. Бог оставляет за собой эту великую благословенность в благовестии, тогда как под законом ничего подобного не было. Я должен повторить, что Бог мог только предъявлять требования, а человек должен был по возможности давать Богу, принося ему своё послушание. Он должен был исполнять то, что был обязан делать, хотя, по сути, все было напрасно; иначе и не могло быть, потому что человек был грешником.

Вот, следовательно, что привнёс закон. Разве это противно обетованию Бога? Отнюдь. Скорее, если бы человек был в состоянии повиноваться закону и таковым образом получить звание, тогда две эти системы пересекались бы, имея одну и ту же цель. Одни получили бы наследство по обетованию, другие - на основании закона. Так, два совершенно противоположные пути благодати и закона привели бы к одному результату. Это действительно создало бы путаницу, а в данном случае она отсутствует. Под законом все гибнет, под благодатью же все спасается. Закон и обетование - оба от Бога, но закон несёт лишь отрицание и осуждение. Он не может и не должен щадить грешников. Обетование же имеет другую и более благословенную цель. Оно приносит спасение для человека в свершении промысла Бога во Христе. Вот что обнаруживается в нем. Так, закон разрушает злое, а обетование дарует доброе и умножает его. Закон показывает человека во всей очевидной его ничтожности, он доказывает, что человек всего лишь бедный, погибший грешник. Благодать же являет неизменный промысел Бога и его доброту к не заслуживающему ничего. Таким образом, будучи правильно понятыми и применёнными, закон и обетования ни в коей мере не противоречат друг другу. Но смешайте их, как поступает неверие, и все придёт к хаосу и гибели.