Лекции по Библии

Это предмет в практическом отношении более важный, чем полагают многие. Одна из самых привычных уловок для сатаны - попытка уничтожения силы свидетельства путём злых наветов против того, кто представляет эти свидетельства. Конечно, враг больше всего пожелал бы любой ценой унизить кого-либо и в особенности там, где все были радостны и счастливы; но, невзирая на все эти потуги, благодать возобладала, и святые в Филиппах ещё более прониклись сочувствием к апостолу, когда он был в узах. Когда Бог не вмешивается, люди склонны рассуждать и реформаторствовать. Нередко они начинают спрашивать: а не может ли он быть в стороне от благовестия или собрания? Наверняка за ним числится какой-то серьёзный проступок, достойный осуждения!

Верные сердцем филиппийцы имели совершенно иные чувства, а душевные переживания стоят гораздо больше всех рассуждений. Их чувства были правильны. Рассуждения в подобных вопросах обычно приводят к прискорбным заблуждениям. Их симпатии, вызванные страданиями апостола и его подвижничеством, были действием Святого Духа в их душах (или, по крайней мере, инстинктами жизни, дарованными Христом), что судит не по внешнему виду, имея его в виду. Они имели его в сердце, и, как он говорит, потому что “в узах моих, при защищении и утверждении благовествования, вас всех, как соучастников моих в благодати [или “в моей благодати”]. Бог - свидетель, что я люблю всех вас любовью Иисуса Христа”. У него было сердце, способное к глубокой любви, и в связи с этим он не стремился сделать святых зависимыми от себя. Ещё менее зависел в чем-либо от святых сам апостол, что было плодом благодати в них. Он ничего не желал для себя, но только того, что послужило бы к благу в день Иисуса Христа. Ему должно было желать им этого, если он желал им добра. Он молился за них, чтобы их любовь ещё более и более возрастала в познании и всяком чувстве, так как они выражали такую преданную и неудержимую любовь к нему как слуге Христа.

В этом заключается великая ценность христианской жизни. Любовь не уменьшается, а приумножается, причём возрастая в познании и всяком чувстве, что не может остаться незамеченным в святых, начинающих свой путь. Нет никакой неизбежности в угасании чувств святых; и где ещё найдётся послание, которое более тщательно отрицало бы мысль о такой необходимости? Возрастание в любви далеко от её угасания. “...Чтобы любовь ваша ещё более и более возрастала”, смягчённая богодухновенной мудростью и божественным разумением, то есть представляла собой нечто совершенно обратное деградированию. Их истинное и непрестанное развитие представало перед духовным взором апостола, когда он молился за них, вместо того чтобы хладнокровно отречься от святых, как будто новое естество должно было слабеть день ото дня, как если бы мирское могло превозмочь веру и видимое могло перевесить невидимое и вечное. Разве это наша мера любви Христа? Разве Он и вправду так далёк от призывающих его?

Итак, он молится за них именно с этой целью - не для того, чтобы они просто стали просвещеннее, не для того, чтобы они смогли лучше судить о божественном, хотя я не сомневаюсь, что и в этих областях тоже происходит возрастание. Однако все здесь имеет в первую очередь практическую форму, “чтобы, познавая лучшее, вы были чисты и непреткновенны в день Христов”. Вот какую мысль о том, что подобает христианину, лелеял в душе апостол. Он хотел, чтобы начавший с Христом и дальше шёл с Христом и не имел бы другого образца перед собой, кроме Христа, шёл бы своим путём непреткновения до самого дня Христа. И как благословенна и вдохновенна эта мысленная картина! О, если бы Господь мог осуществить её для своих святых! Именно с этим и обращается апостол к филиппийским святым. “...Были ...исполнены, - говорит он, - плодов праведности Иисусом Христом”, ибо все это почитается за плод: не за отдельные плоды там и тут, но как нечто целое, что весьма усиливает высказывание, которое следует читать: “Плоды праведности Иисусом Христом, в славу и похвалу Божию”.

Затем (после такого вступления) он обращается не к учению, но к конкретным обстоятельствам - к обстоятельствам, освящаемым Христом. Самые обыкновенные подробности лишаются своей незначительности (хотя и впрямь лишь малоумный сочтёт их незначительными) и делаются простыми и истинными благодаря соприкосновению их с Иисусом Христом. О, как это благословенно, что среди невзгод этого мира Святой Дух знает, как привести имя Христа, сладчайший бальзам для скорбящего, какой бы горькой ни была действительность, и сделать самое горестное воспоминание отрадным, благодаря Христу, благоволящему участвовать во всем. Именно это часто ободряло апостола в его одиночестве, нередкой покинутости, когда встреча с братом придала бы свежие силы его сердцу. Если уповаешь на Господа, его живое дыхание любви, то это в своё время умножает ценность братского сочувствия. Именно таким образом мы узнали, как по приближении к Риму Павел был ободрён и утешен, когда увидел тех, кто пришёл приветствовать его. Однако ему вскоре пришлось столкнуться с колебаниями братьев. При этом ему не суждено было увидеть хотя бы одного человека, кто был бы на его стороне в час его позора и нужды. Он должен был походить во всех обстоятельствах на своего учителя. Однако посреди горчайших испытаний он познал Христа, как он никогда прежде не знал его. Он давно убедился в силе и радости во Христе, получаемой повседневно и при любых обстоятельствах.

Именно такой человек, истинный слуга Иисуса Христа, и в ещё большей мере их слуга, и даже их слуга ради Иисуса, - именно такой человек писал из Рима находившимся в стеснённых обстоятельствах святым в Филиппах. И он не был настроен так, чтобы писать без глубокого чувства, ибо он познал Христа навеки. И это - ключевая нота всего послания с самого начала, хотя и выраженная ясно только под конец. Он на деле познал, что есть Христос, и как Он поступает, и что Он может даровать совершить самому меньшему (как он сам говорит, “самому меньшему из святых”), тем более, что он самый меньший в своих собственных глазах.

Так, он далее пишет, сообщая им: “Желаю, братия, чтобы вы знали, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования”. Он хорошо понимал, как сильно может их огорчить известие о его собственном заточении, когда избавление ещё было далеко. Но он сам прошёл через это испытание, он взвесил все и предал все это на суд Бога. Он отдал все, как было, в руки Христа, который сам даровал ему в этом утешение. “Желаю, братия, чтобы вы знали, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования”. Как только вы обрели правоту во Христе, вы стали правы во всем, пока Он есть перед вашими глазами. С другой стороны, нет совершенной правоты там, где цель души - не Христос. С ним вы обретёте правоту в благовествовании, правоту в собрании, правоту в учении, поведении и служении. Каждая из этих вещей сама по себе может стать явной западнёй, и тем более опасной, что каждая выглядит благодатно. Что может казаться лучшим, чем святые Бога? или чем служение Христа? или чем свидетельство Богу? Однако любой из этих предметов был причиной гибели людей. Кто имел более печальные доказательства того, как опасно ставить святых на место Христа? Кто имел больше осязаемых свидетельств того, что служение может стать целью вместо Христа? Разве не было это скалой, о которую разбилось немало доблестных кораблей?

Теперь же апостол был явно оторван от всяких трудов. Несомненно, он сильнее всех ощутил перемену - у него было сердце человека, вместившего в себя язычников, обошедшего ряд стран от Иерусалима до Иллирика, мечтавшего об Испании, шедшего все дальше и дальше в безграничном стремлении к спасению душ. Длительное время он был узником. Он попадает в Рим, в котором, несомненно, хотел побывать, но который он никогда не ожидал посетить в качестве узника. И никто не может сказать, был ли он там ещё кем-то, кроме как заключённым. Он был узником, и это все, что здесь говорится о нем в Писании. Мы видим духовное соответствие этого жребия с его свидетельством и видим, насколько закономерным кажется то, что он, бывший выше всех людей, связанный с благовествованием славы Христа, должен был стать узником, всего лишь узником в Риме. В любом случае таким здесь его изображает Святой Дух. И теперь, когда он имеет Христа в своей душе, он чувствует, что таким образом само благовествование получает ещё большее распространение. Он был далёк от того, чтобы гордиться тем, что был первым человеком, проповедующим Христа в великой столице. Он забывал о себе в благовествовании. Его наивысшим стремлением было прославить имя Христа. Ему было очень дорого то, что Богу было угодно использовать его для этого. Поэтому обо всем, случившемся с ним, он мог судить спокойно и ясно. То, что некоторым казалось смертью благовествования, по сути, явно служило его успеху.

То, как все это происходило, казалось, свидетельствовало о том, что дела далеко не способствовали успеху благовествования; однако здесь он снова говорит о Христе. Это рассеивало все тучи, нависшие над душой. Это наполняло Павла радостным светом, и он хотел, чтобы и другие наслаждались тем же светом, которым имя Христа освещало каждый предмет. Обратите внимание, что это не предвкушение света с Христом в небесах, но его свет сейчас (пока Он на небесах), освещающий сердце и обстоятельства его земного пути. Апостол говорит, что его обстоятельства “послужили к большему успеху благовествования, так что узы мои о Христе сделались известными”. Именно так он смотрит на все это - “узы мои о Христе”. О, как почётно, как сладостно и драгоценно иметь узы о Христе! Другие люди, скорее, подумали бы или увидели узы от римского императора, узы этого великого города, правившего царями земли. Но только не Павел. Это были узы о Христе и разве мог он тяготиться ими? Как может верующий в то, что это действительно узы о Христе, роптать? “Узы мои о Христе, - говорит он, - сделались известными всей претории”. Удивителен промысел Бога! Но так случилось, что благовествованию, благой вести о благодати суждено было достичь высочайших сфер. “Узы ...сделались известными всей претории и всем прочим, и большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие”.

Благословенна вера во Христа и чудесны его пути! Кто бы мог подумать, что боязливый Никодим и почтённый советник Иосиф из Аримафеи, которых Бог вывел напоследок, выступят в то самое время, когда даже сами апостолы бежали, дрожа от страха?! И это, несомненно, было сделано им. Бог непогрешим; и сами испытания, которые, казалось бы, сокрушили всякую надежду на земную славу Христа, являются именно теми случаями, когда Бог доказывает, что в конечном счёте именно Он побеждает, тогда как человек всегда терпит поражение, будь он даже апостолом. Но самые слабые из святых (насколько больше их этот величайший из апостолов!) не могут не быть победителями, и даже больше, чем победителями, там, где сердца переполняются Христом. Его вера одержала победу через благодать Бога. И поэтому он мог теперь все постигать и истолковывать в том ярком свете, который сиял вокруг него. Если бы он сосредоточился на тех людях, которые таким образом проповедовали благовестие, то каким бы он был безутешным! Что бы подумали о подобном приключении вы или я? Вместо этого в устах сего благословенного человека Бога в Риме раздаётся радостная и благодарственная песнь, ибо, как он говорит здесь, “одни по любопрению проповедуют Христа не чисто [и, более того], думая увеличить тяжесть уз моих”.

В самом деле, проявляется совершенно ложный дух, и не только в отношении других людей, занятых в служении, но даже по отношению к апостолу, оторванному от подобного служения, - не было недостатка в желающих ранить его и причинить ему боль. “Одни по любопрению проповедуют Христа не чисто, думая увеличить тяжесть уз моих; а другие - из любви, зная, что я поставлен защищать благовествование. Но что до того?” “ Как бы ни проповедали Христа, притворно или искренно”, Христос есть наилучший бальзам для любой раны; и апостол радовался независимо от того, каким было настроение человека, не только сам наслаждаясь Христом, но и радуясь тому, что его имя провозглашалось повсюду многими устами, чтобы люди могли услышать и жить в нем. Какими бы ни были их побуждения и способ действий, Господь наверняка воздаст им в свой день; по крайней мере, теперь Христа проповедовали, и Бог воспользуется этим как для своей славы, так и для спасения душ.

Поэтому апостол говорит: “Я и тому радуюсь и буду радоваться, ибо знаю, что это послужит мне во спасение по вашей молитве и содействием Духа Иисуса Христа”. Мы должны помнить, что на протяжении всего этого послания “спасение” ни разу не означает благоугодность. Если не забывать этого, то исчезнет большая часть затруднений, которые испытывают некоторые. Невозможно, чтобы что-либо, сделанное другими святыми, обратилось к вашей благоугодности в большей степени, чем сделанное вами. Апостол употребляет слово “спасение” на протяжении всего послания Филиппийцам (не ограничиваясь, однако, только этим писанием) для обозначения полной и окончательной победы над всеми силами сатаны. Поэтому можно отметить, что в послании Филиппийцам речь идёт не о похотях плоти - плоть почти не упоминается здесь, разве что в религиозном смысле - и не в связи с её тяжкими грехами, как судил бы человек по гл. 3. Следовательно, борьба ведётся не с внутренним злом, а, скорее, с сатаной. Для этой брани нам необходимы силы Господа и всеоружие Бога. Но эта сила проявляется не в нашей мощи, или мудрости, или каких-либо дарованных нам способностях. Содействие Духа Христа Иисуса проявляется в послушании и, следовательно, в молитве, обращённой к Богу. И отметьте также, что апостол признавал ценность молитв других людей. Они дополнили его победу над врагом. Как чудесно, что даже такой человек говорит не только о своих молитвах, но и об их молитвах, обращая все в свою пользу! “Это послужит, - говорит он, - мне во спасение по вашей молитве и содействием Духа Иисуса Христа”. Нет ничего более непритязательного и смиренного, чем истинная вера, и прежде всего та вера, которая живёт Христом и которая в итоге живёт во Христе. Такой была вера апостола. Для него жизнь означала Христа.

“...При уверенности и надежде моей, что я ни в чем посрамлён не буду”. Если он желал, чтобы они дожили непреткновенно до дня Христа, то это была цель, ради которой благодать препоясала его собственные чресла. При этом “я ни в чем посрамлён не буду”. Какое прекрасное слово! И разве оно рассчитано на то, чтобы посрамить нас? Речь идёт не о благоугодности во Христе. Нет, это вопрос повседневной жизни. Это его состояние и каждодневный опыт, в отношении которого он надеялся, что ни в чем не будет посрамлён, “но при всяком дерзновении, и ныне, как и всегда, возвеличится Христос в теле моем, жизнью ли то, или смертью”.

И что же дало такую надежду человеку, признающему себя первейшим грешником и наименьшим из святых? Источник силы был только один - Христос. И позвольте мне заметить: Христос не просто моя жизнь. Сладостно и чудесно сказать, что Христос есть наша жизнь; но вопрос заключается в том, как мы живём. Разве это и есть осуществлённая нами жизнь? или существуют смешанные пути и мотивы? Удовлетворяет ли это наши сердца? или то, что мы имели обыкновение являть Христа, есть, по давно укоренившемуся суждению, всего лишь себялюбие и грех? Является ли этот единственно благословенный человек нашей надеждой, причиной, началом, концом, способом и силой всего, что занимает нас изо дня в день? Так было с апостолом. Да будет так и с нами! Пусть каждый сможет воистину сказать: “Для меня жизнь - Христос”.

Действительно, на протяжении этого послания мы часто встречаем слово “я”. И это “я” весьма отличается от “я”, которое мы видим в Рим. 7. Там было несчастное “я”, хотя и отличное от плоти - “бедный я человек!”. Здесь же можно было бы сказать: “Счастливый я человек!” - человек, получающий радость исключительно от Христа и во Христе. Когда апостол впервые вкусил её, то нашёл, что она сладостна, и не желал более ничего другого. Таким образом, именно сила Святого Духа позволила ему высоко стоять среди всего происходившего с ним изо дня в день, чтобы все, что бы это ни было, делалось со Христом и чрез Христа. Святой Дух, так сказать, действовал в его душе, чтобы во всем происходившем неукоснительно и просто давать ему возможность созерцать самого Христа как цель своей жизни и служения, что бы ни произошло во время этого служения. “Ибо для меня жизнь - Христос, и смерть - приобретение”. Несомненно, в любом случае для христианина смерть есть приобретение, но лучше, когда можно сказать: “Для меня жизнь - Христос”. И кто мог бы сказать это, не просто выражая веру в него, а в подтверждение простой, непринуждённой, непосредственной радости о Христе в повседневной жизни?

Затем он даёт объяснение, что это его личный опыт, и поэтому мы столь часто встречаем здесь слово “я”. Это не опыт закона, за которым вы должны обратиться к Рим. 7, - единственный пример жизни святого под законом, представленный в Новом Завете (в посланиях, конечно), насколько мне известно. И это надлежащий опыт христианина. Здесь апостол повествует нам, чем было занято его сердце, когда он уже не мог продолжать служение и когда казалось, что ему больше нечего делать. Мы же все знаем, что когда человека возносит на гребень волны, когда ветры надувают паруса и все идёт удачно, когда сердца утешаются в печали, когда человек становится свидетелем каждодневной радости недавнего спасения, то это сравнительно лёгкое дело. Но если тому, кто был оторван от такой работы, это, по крайней мере с виду, показалось тяжким бременем и огромным испытанием, то Христос все меняет для нас. Его ярмо не тяготит, и его бремя легко. Христос, и только Христос, избавляет от горя и тягот. И поэтому его раб здесь говорит: “Если же жизнь во плоти доставляет плод моему делу...”

Нет нужды давать комментарии к этим словам, хотя это и в самом деле стоило бы труда. Он говорит об этом как о деле, которое он должен рассудить и решить с Христом. “Если же жизнь во плоти доставляет плод...” А если нет, то что тогда? Но ведь это было приобретением. Поэтому, насколько это его касалось, зачем было ему выбирать? В определённом смысле он и не мог или не хотел выбирать. Христос столь истинно был в его сердце, что, по сути, в нем не было неосужденного человека, который бы извратил этот выбор. Вот что приводит его, если можно так выразиться, к дилемме любви. Если бы он оставил этот мир, то был бы с Христом; если бы он жил дальше в этом мире, то Христос был бы с ним. Короче, он так жил Христом, что речь шла лишь о Христе здесь или о Христе там. В конце концов, выбирать надо было Христу, а не ему. Но как только он мысленно обращается к Христу, то рассуждает в соответствии со своей любовью к Христу и рассматривает нужды святых здесь на земле.

Этот вопрос решается сразу как относящийся к вере. Хотя сначала он не знает, что здесь избрать. Когда нужды людей предстают перед ним, он говорит, что будет жить и пока не собирается умирать. Прекрасное видение любви Христа было ответом на вопрос о его вере, и все прочие обстоятельства оказались совершенно в стороне. Свидетели, обвинители, судьи, император, все люди, по сути, превратились для него в ничто. “Все могу, - как он говорит в другом месте, - в укрепляющем меня Иисусе”. Поэтому теперь он может решить вопрос о своей жизни или смерти. “Влечёт меня, - сказал он, - то и другое”. И, как он говорит, “имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас. И я верно знаю, что останусь и пребуду со всеми вами для вашего успеха и радости в вере, Чтобы похвала ваша во Христе Иисусе умножилась через меня, при моем вторичном к вам пришествии”.

Он желает, чтобы их жизнь была достойной благовествования Христа. И он размышляет не о том, что это было просто их избранием во Христе, поскольку они были христианами, а о жизни, достойной благовествования Христа. И не как слушателей благовествования, но как его сопричастников, чьи сердца связаны и отождествляются со всеми испытаниями и трудностями, которые благовествование вынесло на своём пути в этом мире. “Только живите достойно благовествования Христова”. Эта пылкость пожелания во благо других - счастливый знак когда он связан с достаточным самопознанием. Но откуда этому взяться, если сердце не будет совершенно спокойно в отношении самого себя? “Только живите достойно благовествования Христова”. Позвольте мне подчеркнуть это, ибо, увы, нередки случаи, когда люди, хорошо зная одно только благовестие и ничего больше, успокаиваются, думая, что им больше нечего делать в этой области. С филиппийцами же дело обстояло иначе. Им предстояли ещё большие труды, так как Христос сделал все для спасения их душ. Они были связаны с благовестием во всех его перипетиях и развитии. И не из-за своего личного интереса, хотя он был огромным и неустанным, а просто они желали, чтобы оно распространялось далее. Поэтому они отождествляли себя со всеми, кто проповедовал во всем мире. В связи с этим он пожелал, чтобы их жизнь была достойна подобного рвения: “Чтобы мне, приду ли я и увижу вас, или не приду, слышать о вас, что вы стоите в одном духе, подвизаясь единодушно за веру Евангельскую, и не страшитесь ни в чем противников: это для них есть предзнаменование погибели, а для вас - спасения. И сие от Бога”.

Это тем более важно, что такой страх есть главное оружие сатаны. И, конечно, здесь подразумеваются силы сатаны. Он всегда представляется как истинный противник, действующий, разумеется, человеческими средствами, хотя тем не менее это его сила. Здесь можно заметить, что из-за неправильно понимаемого выражения из 2-ой главы может показаться, что апостол пожелал несколько ослабить их веру. Такое истолкование даёт неверие, но оно совершенно неправильно. Апостол действительно призывает святых к “страху и трепету”, но в этом ни в малейшей степени нет ни ужаса или сомнения. Он хотел, чтобы они поняли грандиозность борьбы, которая велась. Он желал им не беспокойства о её исходе, но истинной твёрдости духа вследствие осознания того, что это зависит от Бога и что мы самым непосредственным образом причастны к этой борьбе. Мы должны быть питомцами силы, которая может противиться дьяволу, и в то же время то, что мы должны силой Бога противиться дьяволу, есть убеждение, которое вполне может вызвать “страх и трепет”, и это для того, чтобы в подобной брани мы не допустили ничего по плоти, что бы сразу могло стать орудием дьявола. Мы знаем, что от того, который был совершенным образцом этой борьбы, которую Он выдержал в одиночку, победив во славу Бога и за нас, князь этого мира, придя, не добился ничего, абсолютно ничего. С нами дело обстоит далеко не так. Только если мы живём Христом, мы отнимаем у врага оружие, которым ему часто приходилось пользоваться.

Апостол же в полной мере жил подобным образом - это одна сторона дела, и он также хотел, чтобы и святые жили так. “Не страшитесь, - говорит он, - ни в чем противников [это другая сторона]: это для них есть предзнаменование погибели, а для вас - спасения. И сие от Бога, потому что вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него”. Таково само страдание, которое неверие может истолковать неправильно, рассматривая как суровое наказание, и этим вызвать упадок духа вместо обретения утешения пред Богом, - то самое страдание ради Христа, если есть дар его любви, такой же дар, как и вера во Христа во имя спасения души. Ибо, по сути, в этом послании спасение прослеживается от начала и до конца, не будучи ещё завершённым и не рассматриваясь таковым до тех пор, пока не закончится борьба с сатаной. Таков смысл изложенного здесь, и поэтому он говорит о противостоянии, которое, как они однажды убедились, совершалось в нем.

Филиппийцам 2

Кроме того, он не только учил их не страшиться сил сатаны, что само по себе есть очевидное и немаловажное предзнаменование погибели для тех, кто противоборствует святым Бога, но и призывает их истребить источник раздора среди них самих, и он говорит об этом в самых трогательных выражениях. Они проявляли свою заботливую любовь к апостолу, который со своей стороны, конечно, не забывал ни о малейшем её проявлении, если они действительно любили его. “Итак, если есть какое утешение во Христе, если есть какая отрада любви, если есть какое общение духа, если есть какое милосердие и сострадательность...” (гл.2,1). Он осмелился бы искать иное доказательство этого. Он не сомневался, что все это в преизбытке было в этих святых, - они лично явили ему плоды любви. Хотел ли он большего для себя? Вовсе нет. Был и другой способ, который наилучшим образом доказал бы это его сердцу: это не было чем-то будущим, обеспеченным Павлу в его крайности, что было бы земным путём, а не путём любви и веры. Христос всегда лучше, и поэтому апостол говорит: “Дополните мою радость: имейте одни мысли, имейте ту же любовь, будьте единодушны и единомысленны; ничего не делайте по любопрению или по тщеславию”. Угроза всего этого всегда существует, и тем более когда есть активность среди людей. Очевидно, что среди филиппийцев была активность. Обычно это даёт повод для любопрения или тщеславия. Ни один святой не избавлен от этой угрозы.

Апостол же ничего не сделал бы по любопрению или тщеславию, “но по смиренномудрию”, почитая один другого высшим себя. Дайте мне увидеть ближнего, каков он во Христе. Позвольте мне думать о себе как о служителе (пусть даже слабом и несовершенном!), и станет легко почитать других выше себя. Это не сентиментальность, а подлинное чувство -заботиться так “не о себе только... но каждый и о других”. Святой же, взирающий на самого Христа, смотрит вперёд с помыслами, не противоречащими действию божественной любви.

“Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек”. Существует две главных стадии его уничижения, проистекающие из его совершенной любви. Во-первых, Он отрёкся от себя, сделавшись рабом и человеком. Снизойдя, таким образом, чтобы сделавшись подобным человекам, Он, по виду став как человек, уничижил себя, сделавшись послушным и немало унизившись здесь на земле. Он “смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крёстной. Поэтому и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, чтобы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос [есть] в славу Бога Отца”.

Следует отметить, что здесь нет такого понятия, как, во-первых, “в славу Бога”, когда мы узнаем о всеобщем преклонении перед именем Иисуса. К исповедованию его Господом добавлено “в славу Бога Отца”. По моему мнению, причина этого чрезвычайно прекрасна. Иисус - его собственное имя, его личное имя. Иисус - Сущий, хотя он и человек, и поэтому преклонение перед этим именем в славе Бога Отца не приходит апостолу в голову. Почему же это так в следующем случае? Потому что он взирает не на Иисуса в его личных правах и славе, перед которой все без исключения должны преклониться, но, скорее, взирает на него как на Господа - в том, что Он праведно обрёл, будучи человеком. Это совершенно отличается от его собственной внутренней вечной славы. Он соделался Господом и Христом. Взгляните на то, чем Он соделался, и вы увидите, что это произошло во славу того, кто так возвысил его. Именно Бог Отец сделал его Господом и Христом, но Бог Отец никогда не делал его Сущим. Невозможно, чтобы это когда-либо произошло. Он всегда был Сущим, равным Богу Отцу. Здесь нет речи о разумном или чувственном постижении, ибо разум должен отвергнуть возможность превращения твари в Бога. Такое понятие не известно в Писании и противно духовному разумению. Отсюда мы видим огромное значение этой истины. Все ошибки кроются в неверном истолковании отдельной истины по сравнению с самой истиной. Единственной порукой для святых, возлюбивших его и истину, является безыскусное подчинение Слову Бога - всей истине, которую Он открыл в Писании.

Поэтому очевидно, что здесь упоминаются обе стороны славы Иисуса. Это его личная слава, и та, первая. Вторая соответствует первой, составляет дарованное положение. Если Сущий так служил, то было просто естественно, что Он должен быть сделан Господом всего, и Он есть Господь. Это было обусловлено его смирением и послушанием, и именно таким образом это рассматривается здесь.

Итак, в обеих частях истории Христа, явно противопоставленного первому Адаму, мы вначале видим всю собственную славу того, кто унизил себя, сделавшись рабом. Сам факт или способ выражения предполагает, что Он был божественной личностью. Если бы Он не был Богом по сущности и своему званию, то соделаться рабом не было бы тогда для него уничижением и не могло бы стать поводом для обретения подобного положения. Архангел в самом лучшем случае всего лишь раб; высшее существо, далеко не нуждающееся в том, чтобы склоняться, дабы стать рабом, никогда не поднимется над этим состоянием. Иисус же должен был отречься от себя, чтобы соделаться рабом. Он есть Бог наравне с Отцом. Но замыслив соделаться рабом, Он умаляет себя ещё более. Ему надлежало обрести славу Бога в той самой смерти, которая, по общему призванию, внешне навлекла величайший позор на Бога, ибо Бог сотворил мир, исполненный жизни. “Увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма”. И что же, сатана явно победил его в этом? Все здесь на земле подпало под смертный приговор через грех Адама, и Слово Бога могло лишь скрепить его до искупления.

Господь Иисус не только снисходит в любви до положения раба среди людей, но нисходит в последнюю крепость вражеских сил. Он разрушает её полностью, став победителем навеки, получает милостью Бога звание праведного Спасителя каждой твари за исключением тех, что, не желая принять Христа, посмели отвергнуть его из-за той самой плоти, в которую Он облёкся, и того безмерного дела на кресте, которое причинило ему неимоверные страдания во время свершения всего этого во славу Бога. О, разве не ужасно думать, что наилучшее доказательство любви Христа и его славы является той самой причиной, которую низменное человеческое сердце использует для отрицания как его любви, так и славы? Но все именно так, и именно таким образом пища веры становится ядом неверия. Однако настанет день, когда преклонится “всякое колено небесных, земных и преисподних”. Дело не в том, что все будут спасены и соберутся в нем, но в том, что все должны преклониться. Все, кто верует, наверняка воссияют его славой; и вся сотворённая вселенная, которая принадлежит ему как его наследство, будет разделена им с его народом, который примирится и будет спасён в надлежащее время. Но существует нечто или, если хотите, некто в преисподней, кто не может быть спасён никогда. Тем не менее и они преклонятся не меньше, чем небесные или земные. Все должны преклониться пред его именем. Так проявляется разница между примирением и подчинением. Погибшие должны преклоняться, дьяволы должны преклоняться, огненная геенна должна признать славу того, кто облечён властью бросить их туда, как сказано, “в славу Бога Отца”. Но все небесное и земное, примирясь с Богом, соединится под главой Христом, с которым собрание разделит вечное наследство (ср. Еф. 1 и Кол. 1). Все, и даже преисподние, должны признать, что Иисус Христос - Господь в славу Бога Отца.

Затем апостол прибегает к столь часто используемой им благословенной формуле: “Итак, возлюбленные мои, как вы всегда были послушны, не только в присутствии моем, но гораздо более ныне во время отсутствия моего”. Это было прямо противоположно по своей добродетели тому, чем были галаты по своей порочности, ибо последние были сердечны и приветливы, пока апостол был с ними, но стоило ему удалиться от них спиной, как их сердца охладевали. Даже тот, кто хорошо их знал, удивлялся, что они столь скоро отвратились не только от него, но и от благовестия, как только он покинул их. Но у филиппийцев ревность ко Христу лишь возросла. Они были более послушны в отсутствие апостола, нежели в его присутствии. Поэтому он обращается к ним как тот, кто не может быть с ними, чтобы помочь им в борении, дабы осуществить их собственное спасение. Поэтому данное послание весьма поучительно для тех, кто не мог быть с апостолом. Богу было угодно, даже пока апостол был жив, отстранять его, доказывая силу веры там, где его не было.

Поэтому он говорил: “Со страхом и трепетом совершайте своё спасение”. И не из страха потерять Спасителя их душ, а потому что они сострадали его имени, “потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению”. Поэтому апостол умаляет их: “Все делайте без ропота и сомнения, чтобы вам быть неукоризненными и чистыми, чадами Божиими непорочными среди строптивого и развращённого рода, в котором вы сияете, как светила в мире, содержа слово жизни”. Это описание было бы почти под стать самому Христу: столь высок образец для тех, кто принадлежит Христу. Христос, несомненно, был непорочным в высшем смысле, как были непорочны его пути, - “святый, непричастный злу, непорочный”, как сказано в другом месте. Христос был Сын Бога в единственном и превосходном смысле. Христос был “непорочным среди строптивого и развращённого рода”. Христос сиял как истинный свет в мире - свет жизни. Христос заключал его в себе, и, более того, Он был им. Ибо какой верующий сможет отрицать, что, каким бы близким ни было подобное, всегда есть достоинство и совершенство, подобающее Христу, и только ему? Будем же возносить славу пред его лицом, не забывая, однако, насколько образ святого, нарисованный апостолом, напоминает учителя! Подобно другому апостолу (2 Иоан. 8) он, не колеблясь, присовокупляет к этому призыв к их добросердечности за его собственную службу во имя их благополучия.

“...Чтобы, - говорит он после того, как призвал филиппийцев стоять так, - к похвале моей в день Христов, что я не тщетно подвизался и не тщетно трудился. Но если я и соделываюсь жертвою за жертву и служение веры вашей...” Как искренне он считал себя меньшим самого меньшего из них! С какой радостью он стал бы возлиянием за жертву их веры! Он почитал людей выше себя. Также и в любви он сохраняет образ раба, придавая им, по сути, образ Христа. В этом неизменный секрет и истинный источник смирения в служении. “О сём самом и вы радуйтесь и сорадуйтесь мне. Надеюсь же в Господе Иисусе вскоре послать к вам Тимофея, чтобы и я, узнав о ваших обстоятельствах, утешился духом”.

И затем снова даётся чрезвычайно прекрасное изображение Христа, ибо здесь всегда есть Христос, причём в самом насущном. Тимофей был очень дорог апостолу и был тогда с ним, но Павел собирается расстаться с тем, кто был наиболее ценен для него в его одиночестве и скорби из-за обстоятельств в Риме. Поистине, он почитал других выше себя. Он как раз собирается отослать от себя Тимофея, чтобы тот узнал что-либо о них. “Ибо я не имею никого равно усердного, кто бы столь искренно заботился о вас [Тимофей разделял сердечное бескорыстие апостола], потому что все ищут своего”. Можно было бы подумать, что Павлу тем более нужны были его любовь и услуги. В чем бы он ни нуждался, любовь не выражается ни в чем ином, как в бескорыстии и страданиях. Разумеется, я говорю о христианской любви. “...Потому что все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу. А его верность вам известна, потому что он, как сын отцу, служил мне в благовествовании. Итак я надеюсь послать его тотчас же, как скоро узнаю, что будет со мною. Я уверен в Господе, что и сам скоро приду к вам. Впрочем я почёл нужным послать к вам Епафродита, брата и сотрудника и сподвижника моего, а вашего посланника и служителя в нужде моей”.

Мы видим, что ему нравится упоминать в отношении себя то, что было связано с ними. Епафродит был его собратом по служению, но, поистине, гораздо больше он - “мой брат и сотрудник и сподвижник мой, а ваш посланник и служитель в нужде моей, потому что он сильно желал видеть всех вас и тяжко скорбел”. Почему? Может потому, что он сам был болен? Нет, но “о том, что до вас дошёл слух о его болезни”. Как прекрасно, что именно это причиняло ему скорбь - бескорыстная любовь! Повсюду есть любовь Христа! “Ибо он был болен при смерти; но Бог помиловал его”. Было ли это все, что хотел сказать апостол? Отнюдь. “...И не его только, но и меня [какое отличие, когда вмешивается любовь!], чтобы не прибавилась мне печаль к печали... и я был менее печален”. Он действительно чувствовал так. Ничто не переживает так остро, как любовь, которая непременно торжествует. “Примите же его в Господе со всякою радостью, и таких имейте в уважении [опять-таки это обращает к насущной пользе для других], ибо он за дело Христово был близок к смерти, подвергая опасности жизнь, чтобы восполнить недостаток ваших услуг мне”.

Итак, в данной главе изображено действие благостных переживаний самого Христа в каждом христианине, причём сначала показана их глубина во Христе по сравнению с первым Адамом. Но в конечном счёте описано также действие Христа в святых - в самом Павле, Тимофее, Епафродите и, конечно, в филиппийских святых. Оно, по сути, показывает нам благодать в различной мере и формах. Но благодать Христа действовала в них всех, и это было великой радостью и отрадой для сердца апостола.

Филиппийцам 3

В 3-ей главе речь идёт не о внутреннем чувстве во Христе, а о благостном расположении Христа в святых. Перед нами предстаёт не пассивная, а активная сторона христианина, живущего в мире. Соответственно, поскольку это не является непосредственной темой послания, хотя и важной его частью, то оно дано, скорее, как приложение, но это ни в коей мере не является вопросом истины или развития тайны Христа, как мы видим в Еф. 3, хотя, тем не менее, это представляет собой некоторое отступление, ибо апостол впоследствии возобновляет описание внутренней стороны, как мы это находим в 4-ой главе. Сила - не самый лучший или высший аспект христианства. Есть настоящая сила, есть сила от Бога, действующая в святом, но чувства Христа, нравственные правила Христа лучше, чем любая сила. Тем не менее сила есть, и она непременно осуждает все, что противно Христу.

Соответственно, здесь показана не столько любовь и её проявление, но ревность, которая пылает негодованием ко всему, что порочит Господа. Это одна из главных особенностей нашей главы. “Впрочем, братия мои, - говорит Павел, - радуйтесь о Господе. Писать вам о том же для меня не тягостно, а для вас назидательно. Берегитесь псов”. В Матф. 23 мы видим, как на фарисеев и книжников обрушивается проклятье за проклятьем, точно так же, как и здесь. Суд над вероотступничеством был неизбежной, хотя и огорчительной задачей для Христа, и нечто подобное не могло не встретиться здесь. В то же время это ни в коей мере не было главной особенностью дела Христа на земле - вовсе нет. Это было иногда необходимой обязанностью, как это заведено на земле, но не более. Так обстоит дело и до сих пор - “берегитесь злых делателей, берегитесь обрезания”.

“...Потому что обрезание - мы, служащие Богу духом и хвалящиеся Христом Иисусом, и не на плоть надеющиеся”. Насколько я знаю, это единственное упоминание плоти в данном послании, но это есть плоть в её религиозной форме, а не источник порочных похотей и страстей. Все это осуждается Христом, и её религиозная форма в не меньшей мере. “Хотя, - говорит он, - я могу надеяться и на плоть”. И далее, развивая ту же мысль о плоти: “Если кто другой думает надеяться на плоть, то более я, обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев, по учению фарисей, по ревности - гонитель Церкви Божией, по правде законной - непорочный”. И что же апостол сделал со всем этим списком преимуществ плоти? Все это было, как видно, погребено с Христом. “Но что для меня было преимуществом, то ради Христа я почёл тщетою”. Можно ли сказать, что именно это апостол ощутил, пережил и выстрадал среди своих первых впечатлений и от встречи со Христом? Именно эти впечатления он сберёг к моменту написания послания Филиппийцам. “Да, - отмечает он, - и все почитаю тщетою”. Так он полагал не только под влиянием первого жара любви к Спасителю. “Да и все почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего”.

Такое познание и впрямь есть драгоценное преимущество. Не будем этого недооценивать, постараемся не отвратиться от этого из-за слишком частого недопонимания. То, что люди называют этим именем, на деле составляет скорее испытание плоти под законом, нежели познание Христа. Но не будем уходить в сторону от данного вопроса и думать, что речь идёт лишь о вере и знании прочности нашего места, - давайте жить в том самом Христе, который есть наша жизнь. Именно это апостол и делал, имея этот источник не просто твёрдой веры и надежды относительно своего удела, но также настоящей радости и всепобеждающей силы. Вот что придаёт силу нашим чувствам и приковывает их ко Христу. Соответственно, именно это следует из его похвалы самому себе и из слов, призывающих к похвале другие сердца. Так он говорит здесь: “Ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего: для Него я от всего отказался, и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа”. Так повторяются две вещи - прежнее суждение и настоящая сила - “и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа”. Это, несомненно, произойдёт в конце странствия: преданные обретут Христа там, где Он есть. Однако это не означает нынешнего упования на него или того, что Он есть наша жизнь. Обрести Христа означает иметь его в ином мире. Павел постоянно стремится к этому в послании Филиппийцам.

Речь вовсе идёт не о том, что мы имеем здесь. Об этом весьма внушительно повествуется в других местах. Но когда речь идёт о познании, цель не может быть достигнута здесь, в этом мире. Есть радость о Христе в настоящем, но это не удовлетворяет душу. Чем больше человек радуется Христу здесь, тем больше он хочет быть с ним там. “...Чтобы приобрести Христа, - говорит поэтому апостол, - и найтись в Нем не со своею праведностью, которая от закона”. Именно этого он и желал, будучи иудеем. Увидев же Христа, он не захотел бы этого, даже если бы сумел пронести свою праведность на небеса. Это было бы признаком розни со Христом, если бы он мог стоять без единого пятнышка, таким непорочным, по сути, каким он в определённом смысле был по закону, пока Дух Бога не просветил его о своём замысле. И тогда он оказался мёртвым человеком - осуждённым и бессильным. Но если предположить, что можно было облечься праведностью, и он ничего так не желал, как быть обретённым во Христе, имея то, что последовало от веры Христа, то ничто, кроме праведности от Бога по вере, как её источника, не удовлетворяло его. Это единственное место в Писании, где данная фраза означает не просто праведность Бога в своей сущности, но праведность Бога согласно её источника. Таков смысл этого. В других местах речь идёт о божественной праведности Всевышнего. Здесь, по-видимому, цель состоит в том, чтобы сделать её отличие от законослужения более ощутимой, а противопоставление закону более полным.

“...Чтобы познать Его”. Здесь перед нами то, что есть в настоящем, поэтому данный отрывок содержит определённые трудности для людей вследствие переплетения настоящего и будущего. Так, мы легко впадаем в заблуждение (потому что человеческому уму угодно либо то, либо другое) и обходим все трудности в Писании, подгоняя все под наши убеждения. Но Бог наверняка научит своих, и Он знает, как прояснить то, что скрыто от них. Он написал своё Слово не для того, чтобы сбивать с толку, но чтобы просвещать. Так, истинное значение этого отрывка состоит в том, что око веры с самого начала неизменного устремлено к концу странствия. “...Чтобы приобрести Христа и найтись в Нем”, где не останется ни частицы естества, но все будет Христом, и ничем, кроме Христа. Это праведность, источником которой является Бог; это произойдёт верой Христа, а не благодаря закону, который, конечно, если бы мог, утвердил бы человеческую праведность.

Однако апостол тут же добавляет, говоря о вхождении в общение со Христом через веру: “Чтобы познать Его, и силу воскресения Его [теперь это открыто сердцу], и участие в страданиях Его [опять-таки и наверняка явление настоящего времени, а не относящееся к небесному], сообразуясь смерти Его [и это тоже явлено в мире], чтобы достигнуть воскресения мёртвых {Нет причин сомневаться в том, что принятый текст неверен, но он повторён английским переводом (“от мёртвых” вместо “из мёртвых”). В Александрийской, Ватиканской, Синайской, Клермонской и Сенжерменской унциальных рукописях, подтверждаемых несколькими десятками курсивных рукописей, очень многими переводами и крупными греческими и латинскими богословами, написано ten exanastasin ten ek nekron. В кодексах F и G явно ошибочно написано tоn ek, и, кажется, это было поправлено (или, скорее, искажено), чтобы придать смысл слову tom (опуская ek) в K и I и в множестве курсивных рукописей. Но, по моему мнению, этот смысл, даже в греческом варианте, дурён, ибо, с одной стороны, и exanastasin и ход рассуждения указывают на воскрешение благоволения и благословенности, а не на то время, когда нечестивые должны будут воскреснуть для суда, тогда как, с другой стороны, ton nekron будет подразумевать всех мёртвых то есть всех мёртвых как вид. Поэтому я не могу не считать поразительной ошибкой у Гризбаха то, что он отредактировал принятый текст в этом месте. Альтер и Маттей прослеживают рукопись согласно своим намерениям, но последний был слишком хорошим учёным, чтобы не почувствовать разницу, хотя, кажется, он приписал её конкретной правкой благозвучия в своём первом издании. Задолго до них Милль высказал своё суждение в пользу более древнего варианта, а Ветштейн повторил его с явным одобрением. Бенгель колебался; а д-р Уэллс в этом, как и во многих других случаях, продемонстрировал свой здравый рассудок и хладнокровную смелость, отвергнув общепринятый текст и приняв тот, который поддерживают гораздо более солидные авторитеты.

Д-р С. Т. Блумфильд действительно допускает внешнее свидетельство под внутренним свидетельством, которое в этом случае отрицается, ибо сам он предполагает, что ten ek могло быть поправкой, сделанной теми, кто думал, что значение, требуемое по контексту, “воскресение из мёртвых”, не могло быть получено из exan. ton nekron. Он считает своё критическое прочтение убедительным, но он “не видит, почему exanast. ton nekron не может иметь тот же смысл, который более уместно выражен (и по этой причине, вероятно, принят в более ранней унциальной маргинальной рукописи), exan ten ek nekron. Маловероятно, что вариант exanast. ten ek ton nekron мог быть переправлен на ex ton nekr. Есть веская причина думать, что ek исходит от тех, кто считал его необходимым по смыслу и не видел, что он мог быть превращён из ex в exanast. Поэтому я склонён сохранить exan. ton nekr. как общераспространённый и известный способ выражения (подобающий названным лицам), в соответствии с которым выражения eis ten exan. ton касается - как в Рим. 4, 16 и в других местах - состояния лиц, о которых идёт речь, то состояние или род воскресения к жизни и славе, когда их тела воскреснут нетленными, и когда они телом и душой соединяться навеки с Господом. См. 1 Фес. 4, 6-18”.

Я переписал это примечание полностью, поскольку это хороший пример научно-практической и истолковательской манеры д-ра Б. Выше было уже достаточно сказано, прежде чем я вообще узнал о его доводах, чтобы доказать, насколько это безосновательно с любой точки зрения. Внутреннее доказательство (то есть глубина контекста) решительно говорит в пользу ten ek, как и самое веское внешнее свидетельство. Как этот текст постепенно изменялся от наиболее правильной формы (но не исправился) в ранних унциальных рукописях к другой, было уже объяснено. Когда отличие воскресения праведных от воскресения неправедных стёрлось в заблуждении относительно единого общего воскресения без различия для всех, вы можете понять, что люди не почувствуют неуместность постановки ton вместо ten ek (ибо, что касается ten ek ton, о котором говорит д-р Б., ни малейшего повода не существует ни в каком источнике). Посему нет ни малейшего повода для того, чтобы поддерживать довольно сомнительную идею о том, что апостол не воспользовался фразой, аналогично правильной, которая встречается в других местах Нового Завета, обратившись к “общераспространённой и просторечной манере выражения”, то есть к действительно неточной манере. И должен ли поэтому Господь обратиться к правильной форме, говоря с саддукеями (Лук. 20, повторяется в Д.ап. 4), а Павел к неправильной форме, обращаясь к филиппийцам? Кому ведомо, почему это должно “подобать упомянутым лицам”, как показывает д-р Б.? Из этих двух утверждений, обратное было бы более понятным, но, по моему убеждению, оба они - Господь и его апостол - воспользовались сходными и верными выражениями, как это делает в других местах Святой Дух. Что касается Рим. 4, 17 (этот стих, вероятно, и подразумевался, а не 16), то он не относится к данному вопросу, поскольку здесь речь идёт лишь о силе Бога, проявляющейся в оживлении мёртвых и превращении несуществующего в сущее, никоим образом не отличая воскресения жизни от судного воскресения. Когда хотят выразить состояние или вид воскресения, то требуется форма без артикля, как видно из стиха 24 этой же главы, и так это и бывает обычно. Поэтому я считаю, что exanastasion, особенно если ek предположительно было внесено (как говорит д-р Б.) из exanast, несовместимо с ton nekron, поскольку первые обозначают понятие об избранном обществе, а второе - о мёртвых вообще. Современные авторитетные издатели, хотя и расходясь в своих методах исправления текста, сходятся на древнем варианте в противовес общепринятому; так считают Шольц, Лахман, Тишендорф, Эликотт, Алфорд, Трагель, Вордсворт и др.}”. Ясно, что здесь мы созерцаем грядущее состояние, когда произойдёт осуществление наших надежд и мы достигнем конца пути. Вот что он называет спасением. Этого не может произойти до тех пор, пока Христос не воскреснет по образу самого Христа.

Итак, мы видим здесь силу воскресшего и небесного Христа, рассматриваемую уже не в соответствии с учением, изложенным в 1 Кор. 15 или 2 Кор. 5 и в других местах, но теперь это та сила, которая постоянно довлеет над христианином в течение его повседневной жизни. Отсюда все, что осуждает и отвергает религию по плоти, праведность от закона, - все это навеки и полностью оставлено позади, и святой оказывается на пути, где ничто не даёт ему удовлетворения, кроме пребывания в одном и том же славном состоянии с самим Христом. Поэтому Павел пишет: “Говорю так не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился; но ...стремлюсь к цели”. Следует иметь в виду, что это не означает забвения грехов. Забывать наши прошлые привычки вовсе не следует, напротив, очень полезно помнить о них: мы никогда не будем в безопасности, забывая о том, кто мы и кем были. И говоря о забвении прошлого, он подразумевает то, что мы не должны думать о каких-либо успехах, которых мы могли бы достичь, не следуя Христу, - мы должны закрыть глаза на все, что возбуждает в нас самодовольство. Последнее значило бы все испортить, потому что потакало бы плоти.

Успех же для нас будет заключаться в том, чтобы мы все забыли. Давайте же будем смиренны по нашим грехам. Самоосуждение в том, кто познал благодать, есть весьма полезное упражнение души, и мы достигнем его в совершенстве даже в самих небесах перед судилищем Христа. Одним из элементов небесного блаженства будет спокойное и твёрдое знание того, чем мы обладаем здесь на земле. Это ни на мгновение не отвлекает нас от совершенной радости во Христе, но, скорее, ещё более способствует ей, со всей очевидностью выявляя её чистую благодать во славе. Так, забывать бывшее относится к нашему возможному возрастанию. Истинный опыт по-прежнему остаётся величайшей темой, которую он здесь рассматривает применительно и к своему собственному опыту жизни. Он слишком сильно сосредоточился на том, что будет впереди, чтобы вспомнить бывшее, что помешало бы ходу его мысли. “Итак, кто из нас совершён, так должен мыслить; если же вы о чем иначе мыслите [то есть по-другому], то и это Бог вам откроет”. Разные мнения могут быть у святых и в особенности когда дело доходит до вопроса об опыте. Но на деле это может проявиться в теории и на практике в самых различных формах.

Что же есть истинное божественное правило? Не есть ли это мнимое согласие? Но это жалкая человеческая уловка, столь же недостойная святых, сколь истины Бога, запрещающего нам смотреть сквозь пальцы на любые ошибки. Это не правило, а уклонение от правила. Имеется, однако, верный и единственный божественный образец: обретя, мы призваны идти одним путём, идти с первого момента нашего пути как детей Бога. Ибо, позвольте мне спросить, каково ваше звание в собрании? Что приводит нас в благословенное общение, которому мы радуемся? Существует лишь одно звание, и не может быть другого достаточного основания, кроме имени Христа, - Христа, познанного и исповеданного в Святом Духе. Когда Он просто перед нами, то наши обретения всегда истинны, если не всегда легки и ощутимы. Это не означает, что не возникает никаких трудностей, но значит, что Христос делает эту ношу лёгкой, а всех счастливыми в похвалу благодати Бога, тогда как все другие средства и меры отвлекают от его славы и приковывают внимание к плотскому.

Предположим, например, что мы смешиваем с Христом знание или сведения о той или иной истине или той или иной деятельности; разве, таким образом, это не подчёркивает определённые моменты, принижая значение Христа? Поэтому даже если бы вы смогли (но это невозможно) иметь истинно духовные знания наряду с Христом, кто заметил бы эти совершенства в сравнении с Христом? Давайте просто рассмотрим отдельный вопрос о первоначальной годности к общению, что всегда служит камнем преткновения для святых. Однако истина, касающаяся этого положения, обретается не только в исходной точке, но всем последующим. К чему мы можем по праву обратиться, если не к имени Христа? Это единственное, что всегда дарует силу Святого Духа, ибо основано на великом деле искупления Бога. Если это так, то мы заочно, так сказать, знакомимся с его настоящим помыслом. Что Дух совершает ныне? Он возвышает Христа. И не только превозносится его дело или его крест, и не столько возвышается его кровь, сколько сам Христос. Имя самого Христа есть истинное средоточие святых, в него и созывает Дух. Апостол говорит здесь, как говорил прежде в других местах: “Подражайте, братия, мне и смотрите на тех, которые поступают по образу, какой имеете в нас. Ибо многие, о которых я часто говорил вам, а теперь даже со слезами говорю, поступают как враги креста Христова”. Так, если вначале сказано о силе, которая противостояла злым делателям, служащим Богу по плоти, то сейчас представлена сила, которая обрушивается на извращающих христианство, превращающих его в земное воззрение, устремляющих свои помыслы на земное именем Господа Иисуса. Однако на фоне этого ярче выступает привлекательность самого Христа, если можно так выразиться.

В главе 2 становится ясным, что великий источник силы есть любовь и слава того, кто нисшел к нам, кто, даже придя таким образом, нисшел в самую преисподнюю, куда никто не мог сопровождать его. Однако мы можем следовать ему, стремясь уподобиться ему, в смерти, хотя в его смерти на кресте было нечто, присущее только ему одному.

В главе 3 не говорится о пришествии из славы в силу божественной любви, приведшей к его превознесению славой и новым образом в славу Бога Отца. Здесь мы видим того, который пребывает в славе и на которого обращены очи всех верующих; и поэтому со стороны неба следует осуждение порока. Ему остаётся одно - идти вслед той славы, что перед ним, до тех пор, пока он не будет в той же славе вместе с Христом. Вот - цель, поставленная перед нами в данной главе. Поэтому я утверждаю, что первая из них - это пассивная сторона христианина, а вторая - его активная. Пассивная сторона воссияла во Христе, нисшедшем на землю, активная же проявляется в оке, устремлённом на Христа, который и пребывает в славе. Последняя лучшего из людей отделяет от всего и побуждает все считать за сор, тогда как первая уподобляет сердце его любви.

Филиппийцам 4

Четвёртая же глава основана на обоих явлениях. Несомненно, апостол возвращается к сладостным чувствам, выраженным во 2-ой главе, но здесь они подкрепляются силой, даруемой Христом, увиденным в славе, как в 3-ей главе. Поэтому он начинает главу так: “Итак, братия мои возлюбленные и вожделенные, радость и венец мой”. Нельзя не заметить поразительную силу, с которой он выражает даже свои чувства, - “радость и венец мой”, “мои возлюбленные”; и не то, чтобы трудностей вовсе не было, их было много. “Умоляю Еводию [мы можем мимоходом отметить правильную форму, ибо Еводис звучит как мужское имя, в то время как здесь это на самом деле женское имя], умоляю Синтихию мыслить то же о Господе. Ей, прошу и тебя, искренний сотрудник, помогай им, подвизавшимся в благовествовании вместе со мною”. Согласно истинному смыслу высказывания, это не другие, а те самые сестры, которых он рекомендует Епафродиту, желая им благословения, -“подвизавшимся в благовествовании вместе со мною”- или видя, что они участвуют вместе c ним в “сражении в евангелии”. “Подвизавшиеся” выражает неправильный смысл, поэтому многие сделали неверный вывод, что они были проповедницами. На самом деле нет никаких причин полагать, что они вообще проповедовали. То, что они делали, по моему суждению, гораздо более подобает женщине. Они участвовали в “сражении в евангелии”, они приняли поношение, которое покрыло тех, кто проповедовал его. Это теряется в идее подвизания в нем. Мы, скорее, должны думать о “сражении в евангелии”: зачастую в нем всем доставалось поношение и боль, и презрение.

Пусть никто не думает, будто я считаю, что женщина находится не на своём месте, когда пользуется в согласии с Писанием каким-либо даром, данным ей от Бога. Женщины могут обладать дарами так же, как и мужчины. Мы не должны полагать, что раз мы мужчины, то мы монопольно владеем всеми дарами Христа. Будем же следить за тем, чтобы ходить согласно тому положению, которое Бог дал нам. В то же время для меня Слово Бога понятно в отношении того, как следует применять дары. И разве нет очевидного и скромного знака (ибо покрывало или знак власти на голове женщины - не пустой символ), который наиболее подобает женщине? Я верю, что женщина сияет более всего там, где её не видно, где она не бросается в глаза. Её роль более деликатна, чем та, что подобает мужчине, и это такая роль, с которой мужчина, попытайся он её исполнить, справится весьма неуклюже. Но если мужчина совершенно неприспособлен к выполнению женской работы, то можно ли сомневаться в том, что женщина не стяжает чести себе или Господу, пытаясь исполнять мужскую работу? Господь ясно распределил роли для каждого. Невежественно и нелепо понимать Писание буквально, будто во Христе нет мужчин или женщин. Мы говорим сейчас не о пребывании во Христе, а о возложенных на нас обязанностях. И в них мы видим разницу, а Писание не уничтожает, а, наоборот, утверждает её, считая отрицание её смутой, внесённой опрометчивостью коринфян. Несомненно, новое творение, по существу, не мужское и не женское, это не род, увековеченный плотским образом, но все сущее - от Бога и во Христе. Тем не менее мы уже выяснили, что мужчина занимает соответственное положение как образ и слава Бога, стоя в особом положении между Богом и женщиной в вопросах внешних приличий.

Вернёмся, однако, к тем женщинам - Еводии и Синтихии, - которые посвятили себя чрезвычайно счастливому и достойному служению. Они присоединились к тем, кто проповедовал истину, и разделили с ними их поношение. Они им помогали и, если хотите, в этом смысле “подвизались”. В любом случае, они участвовали в борениях вокруг благовествования в первые дни его в Филиппах. Зачем нужно было женщинам подвергаться всему этому? зачем вставать на пути толп солдат или чиновников? зачем должны подобные им сталкиваться с грубыми должностными лицами, которые злоупотребляли имперской властью, чтобы наносить оскорбления тем, кто был связан с благовестием? Любовь не считается с этими издержками и опасностями, но смело идёт вперёд (будь что будет - страдание, хула или смерть). Неудивительно, что апостол огорчался, думая об отличии этих женщин от других. “Помогай им... и с Клементом и с прочими сотрудниками моими, которых имена - в книге жизни”.

В конце он снова призывает их радоваться, и на этот раз с ещё большим воодушевлением, чем обычно. “Радуйтесь всегда в Господе”. В печали? Да. В гонении, в темнице, - везде. “Радуйтесь всегда в Господе; и ещё говорю: радуйтесь”. Он не ошибался. Он не забыл, но хорошо помнил то, что имел в виду. Да будет ваша кротость с радостью, потому что рядом с этой радостью может возникнуть некий дух воодушевления, который может воспрепятствовать спокойному суждению. Но не таков характер христианской радости. “Кротость ваша да будет известна всем человекам”, то есть смирение и мягкость, которые сгибаются под ударами, вместо того чтобы противостоять им в духе, который всегда утверждает свои права и борется за них. Имейте лучше тот дух, который не требует ничего, но всецело обладает дарами благодати, которыми можно свободно располагать в этом мире, потому что каждый имеет в виду Христа. “Кротость ваша да будет известна всем человекам”, укрепившимся следующей утешительной истиной - “Господь близко”.

И эту близость Христа я принимаю за благословенную надежду, которая здесь сделалась конкретной силой. Речь идёт не о Господе, который близко, чтобы время от времени спасать нас. Никто не отрицает этого, это не ново и не должно быть ново для христианина. Он имеет в виду, что Господь и в самом деле близко - Он грядёт лично; и, как апостол сказал в конце предыдущей главы, к этому мы и стремимся: “Наше же жительство - на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа”. В этом заключается истинный смысл сказанного, проливающий яркий свет на учение, насколько это учение представлено в данном послании. Он не просто рассматривается как Спаситель на кресте, но когда Он придёт к нам, тогда состоится спасение в окончательном смысле (как повсюду в этом послании). Таким образом, апостол предвидит уничтожение последних следов первого Адама и ожидает нашего полного преображения, даже телесного - по подобию второго человека, последнего Адама. Это, воистину, спасение. Поэтому он говорит: “Мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа, Который уничижённое тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, которою Он действует и покоряет Себе все”. И не имеет значения, какими непохожими они могут быть или насколько противоположными; не имеет значения, какими сосудами стыда и уничижения они могли быть сейчас. “Он действует и покоряет себе все”.

Что же касается наших конкретных повседневных ожиданий, то “Господь близко”. И поэтому зачем нам терзаться беспокойством, если это действительно так? “Не заботьтесь [или не беспокойтесь] ни о чем, но всегда в молитве [вот средство] и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом”. Лучше не открывать их людям: это опасная ловушка. Но непременно открывайте их пред Богом. Есть и то, что следует делать известным людям, а именно отказ от борьбы за свои права. “Кротость ваша да будет известна всем человекам”. “Открывайте свои желания пред Богом”. И не то чтобы мы потерпели неудачу или оплошали в какой-то мелочи. Конечно, это неприятно и унизительно. Но для нас лучше потерять репутацию, чем для Христа из-за нас потерять своего святого, ибо мы должны служить доказательством репутации Христа. “Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко”. “Открывайте свои желания [какими бы они ни были] пред Богом”, и не просто так, а “с благодарением”. Мы можем быть совершенно уверены в ответе, когда высказываем свою просьбу, и поэтому да будет все с благодарением. А каков результат? “И мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдёт сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе”. Чувства, суждения - все сохранит и направит этот драгоценный мир Бога. Мир, который Бог имеет во всем, Он дарует, чтобы соблюсти нас во всем; и сердце, освободясь от заботы, будет угождать ему. И потому, “что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте”. Вместо того, чтобы помышлять обо всем, что могло бы вызвать упадок духа, ныне, когда мы поведали все горести Богу, мы можем снова радоваться благости Бога и её плодам. Все, что нам нужно, это чтобы око веры было открыто, но отрыто лишь ко Христу.

Затем он обращается к тому, что было поводом для послания: “Я весьма возрадовался в Господе, что вы уже вновь начали заботиться о мне; вы и прежде заботились, но вам не благоприятствовали обстоятельства”. Его переживания столь тонки и нежны, что он не остановился бы и высказал необходимое, если бы нужны были пояснения, и в то же время он спешит принести всевозможные извинения, подсказанные любовью. “...Не потому, - говорит он, - что нуждаюсь, ибо я научился быть довольным тем, что у меня есть”. В этом заключён великий замысел послания. Здесь сообщается не просто истина, но опыт, приведший к тому, что “умею жить и в скудости, умею жить и в изобилии; научился всему и во всем, насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии и в недостатке. Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе”. В то же время он пишет им о том, как он ценит их любовь и оговаривается, что его независимость основана на зависимости - независимость от обстоятельств, которая черпает свою силу в искреннем и беззаветном послушании Богу.

Так апостол извещает их, что он признателен им за искреннюю любовь. “...Не потому, - говорит он, - чтобы я искал даяния”. Не ради личных целей, но “в пользу вашу”. Дело заключалось не в том, что ему было нужно что-то ещё. Всем известно, что, как иногда саркастически замечают, благодарность есть способ получения новых милостей. Случай с Павлом был совершенно обратным. Как он сообщает им, плод, умножавшийся в их пользу, был всем, чего в действительности жаждало его сердце. Их даром ему было “благовонное курение, жертва приятная, благоугодная Богу”. Каким же будет наш Бог, если так относиться к тому, что, будучи связанным с этим миром, сам Христос называет “богатством неправедным”?! Но его благость может воспринять это и принести в благоухание, приятное ему самому. “Бог мой да восполнит всякую нужду вашу”. Как изобильно преисполнен он благодатью Бога, которую столь давно доказал и столь хорошо мог засвидетельствовать собой! И он не только исполнен богатствами благодати, но и уповает на славу, к которой подвигается, и он вправе сказать: “Бог мой да восполнит всякую нужду вашу, по богатству Своему в славу, Христом Иисусом”.

Такими приветствиями любви Святой Дух заканчивает наиболее характерное и жизнерадостное из всех посланий Павла.

Колоссянам

Колоссянам 1

Даже самый поверхностный читатель сразу заметит, что послание Колоссянам во многом повторяет послание Ефесянам. Они ни в коей мере не одинаковы, но могут рассматриваться как дополняющие друг друга. Послание Ефесянам повествует о теле в его многообразных и разнообразных привилегиях, а в послании Колоссянам перед нами предстаёт слава того, кто занимает место главы по отношению к собранию. Несомненно, каждая из этих истин подобала нуждам тем святых, к которым послания, соответственно, обращены, и я не думаю, что разумно было бы сомневаться в том, что состояние ефесских святых было лучшим, чем состояние святых в Колоссах.

Для первых Святой Дух мог проповедовать всю полноту нашего благословения во Христе. Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа есть наш Бог и Отец, и Он благословил нас всяким благословением в небесах и на лучшем основании, и в раскрытии истины не было препятствия для свободного излияния духа. С колоссянами же Святому Духу пришлось говорить об их состоянии и наряду с этим даровать истину Христа, чтобы поправить их, и не столько как средоточие благословенности и радости в общении святых, сколько предоставляя истинное и единственное божественное средство против уловок сатаны, который стремился подчинить их традициям, с одной стороны, и втянуть в философствование - с другой: слишком обычные ловушки для человеческого естества. Последние рассчитаны, в частности, на утончённых и мыслящих людей. Поэтому очевидно, что, обретая привилегии, собрание, тело Христа, тем не менее столкнулось со злом, которое враг стремился причинить колоссянам. Их необходимо было отвлекать от любого предмета и цели, за исключением самого Христа. Особенно они должны были познать тщетность всего, в чем человеческий разум находит отраду. Не скажу, что им следовало знать, что им достаточно одного только Христа, но существует такая полнота благословения и славы во Христе, которая полностью уничтожает все, в чем плоть находит радость. Отсюда происходит основная разница между этими двумя посланиями. Имеется много тонких нюансов в подробностях, но я сейчас обратился к главному пункту, по которому эти две стороны истины расходятся. Из предыдущих замечаний очевидно, что оба послания весьма разительным образом дополняют друг друга, причём одно представляет главу, а другое - тело. Таким образом, они связаны теснее, чем любые другие послания в Новом Завете.

Теперь мы можем далее проследить пути Духа Бога в этом весьма поучительном послании. Апостол обращается к колосским христианам в выражениях, весьма сходных с теми выражениями, с которыми он обратился к святым в Ефесе. Верно, что здесь он подчёркивает их принадлежность к братьям. Конечно, и ефесские святые были таковыми, но здесь об этом говорится прямо. Это не было столь общим обращением, как там. Выражение “братья”, хотя, конечно, и происходящее от Христа, подчёркивает их родство друг с другом по благодати.

Далее следуют выражения благодарности со стороны апостола. В послании Ефесянам - другой порядок, при котором одно из глубочайших выражений божественной истины предшествует какому-либо конкретному упоминанию святых того города. Здесь же он сразу, после выражения благодарности, обращается к их состоянию и, конечно, к их нуждам: “Благодарим Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа, всегда молясь о вас, услышав о вере вашей во Христа Иисуса и о любви ко всем святым, в надежде на уготованное вам на небесах”. Здесь речь не идёт о богатствах славы наследства Бога для святых, как в послании Ефесянам, но это имеет сходство со сравнительно менее возвышенным изложением, которое мы находим в первом послании Петра. Вряд ли стоит упоминания то, что они в равной мере истинны, но не все одинаково возвышенны. Упование, предуготованное нам на небесах, предполагает некое положение на земле. Послание Ефесянам представляет святого как уже благословенного Богом на небесах во Христе. В одном они ожидают восхищения на небеса в прямом смысле, в другом - уже принадлежат небесам в силу своего союза с Христом.

Тем не менее остаётся истиной, что “в надежде на уготованное вам на небесах, о чем вы прежде слышали в истинном слове благовествования, которое пребывает у вас, как и во всем мире, и приносит плод, и возрастает, как и между вами, с того дня, как вы услышали и познали благодать Божию в истине”. Здесь все важно и благословенно, но тем не менее ни в коей мере не достигается та же полнота привилегий, о которой он мог сразу заговорить, обращаясь к Ефесянам. “Как и научились от Епафраса, возлюбленного сотрудника нашего, верного для вас служителя Христова, который и известил нас о вашей любви в духе”. Это, насколько я помню, единственное упоминание Духа в послании. Оно представляет здесь Духа Бога не как личность, хотя Он, конечно, и есть личность, но, скорее, как нечто характерное для любви. Любовь не была естественным чувством, это была любовь в Духе, хотя это весьма далеко от того высокого места, которое было отведено в других местах его личному присутствию и действию.

С другой стороны, послание Ефесянам изобилует подобными ссылками. В нем нет ни одной главы, где бы Святому Духу не отводилось самое важное и существенное место. Если взглянуть на святых по отдельности, то Он есть печать и залог. Он также есть сила всего их возрастания в познании божественного. Только через него могут просветиться очи и сердце для того, чтобы познать, что Бог сделал и уготовил для святых. Итак, опять же, только чрез него все - иудеи и язычники - приближаются к Отцу. Те и другие в Духе устрояются в жилище Бога. Он есть тот, что ныне открыл тайну, скрытую веками, через многие поколения. Он укрепляет внутреннего человека, чтобы чрез Христа насладиться всей полнотой Бога. Только Он есть созидательная сила единства, которое мы наставляемся хранить. Именно Он действует в различных дарах Христа, сочетая их вместе, чтобы это мог быть истинный Христос через его тело. Именно его, Святого Духа Бога, нам велено не оскорблять. Именно Он наполняет святых, оберегая их от мятежа плоти и приводя к той святой радости, которая выражается в благодарении и хвале, ибо христиане и собрание должны петь свои собственные псалмы, гимны и духовные песнопения. Именно Он, наконец, даёт силу для всякой святой борьбы, которую мы должны вести с противником. Таким образом, не имеет значения, к какой части послания Ефесянам мы обратимся. Сейчас мы рассмотрели все разнообразие содержания послания и очевидно, что Святой Дух составляет неотъемлемую часть божественной истины, развёрнутой в нем от начала и до конца.

Это тем более поразительно, поскольку послание Колоссянам является дополнением к посланию Ефесянам, столь исполненному Святого Духа, и в первом оказалось столь подчёркнутое отсутствие его, так что Он упоминается всего раз и только как отличающий любовь святых. Можно ещё добавить, что сказанное о той же истине в послании Колоссянам относится к Христу или той жизни, которую мы имеем во Христе. Для ефесян Святой Дух изображён божественной личностью, действующей во славу Христа, а здесь - в святых и в собрании. Причина этого также представляется очевидной. Когда взор людей отвратился от Христа, учение о Духе могло лишь усугубить опасность и заблуждение, которое имело место во все века, преисполняя самомнением людей, не утвердившихся во Христе. Ибо, ввиду того, что Дух действует в собрании и в человеке, если очи не устремлены только на Христа, и только на него одного, действие Духа, будь то в отдельной личности или в собрании, придаёт значение обоим. При таком положении дел рассмотрение данного вопроса отвлекает от славы Христа, тогда как, если один Христос является целью верующих, они могут познать, и разобраться, и вникнуть, и понять различные действия Духа, что ещё более послужит к славе Христа.

Другая причина состоит в том, что присутствие Духа Бога как в отдельном человеке, так и в собрании есть самая существенная часть христианских привилегий, в то время как по уже упомянутым причинам рассмотрение всего этого здесь не послужило бы благополучию их душ. Поэтому вся суть данного послания состоит в обращении к самому Христу из-за того, что вкралось вследствие уловок сатаны. Единственное и необходимое средство заключалось в том, чтобы отвратить взоры святых от других целей и даже их собственных привилегий и устремить их на Христа. Таким образом, хотя Святой Дух действительно пребывает на земле и обитает в святых и в собрании, при подобных обстоятельствах мысленное обращение даже к благословенному Духу явно помешало бы его собственной цели в прославлении Иисуса. По всей видимости, именно поэтому Он всецело обращается к Христу. Когда душа умиротворена, отлучившись от всего иного и найдя всю свою радость и похвалу во Христе, она может внимать свободнее. И дело даже не в том, что опасность не может возникнуть (пока око устремлено к Христу, опасности нет, потому что отрицается то, что противоречит его имени), но Дух, утвердив его славу, имеет большую свободу относительно любой другой темы.

Далее мы находим молитву апостола: “Поэтому и мы с того дня, как о сём услышали, не перестаём молиться о вас и просить, чтобы вы исполнялись познанием воли Его, во всякой премудрости и разумении духовном, чтобы поступали достойно Бога, во всем угождая Ему, принося плод во всяком деле благом и возрастая в познании Бога”. Ясно, что как бы ни было это благословенно, тем не менее это предполагает нехватки и какую-то степень слабости - для обычной жизни христианин, чтобы они могли “поступать достойно Бога”. Он не мог сказать в этом послании: “Достойно призвания вашего”. Он утверждает его власть, ибо для христианина нет глубже ошибки, чем предположить, что представление Господа как такового более возвышенно для святого. В своём роде это совершенно правильно, но это обращено, скорее, к чувству ответственности, а не к общности привязанностей детей Бога. Если человек не признает его Господом, то он вообще никто, хотя люди могут склоняться пред ним как пред Господом и все же быть болезненно нечувствительными к высшей славе его личности и к глубине его благодати. Увы! Тысячи пали таким образом, и в настоящее время нет ничего более распространённого, чем это, хотя так было всегда.

Дух Бога, как и в книге Деяний, начал с простейшего исповедания имени Христа. Таково его обыкновение. То, что обратило тысячи людей в день пятидесятницы, а впоследствии стало предметом проповеди и веры, - это то, что Иисус соделался Господом. Но весьма многие из тех, кто крестился в самом начале, позже оказались неверны славе Христа. Нам вполне понятно, что Дух тогда не явил полноты славы Христа, но лишь по мере необходимости. Нельзя отрицать и то, что некоторые люди обладали необыкновенной зрелостью ума, так что с самого начала они видели, веровали и исповедовали Иисуса перед нашим мысленным взором так непринуждённо и ярко, как сам апостол Павел. Но в этом сказались исключительность апостола; ибо даже те, кто знал, что Христос был Сыном живого Бога в высшем и извечном смысле, казалось, нимало не исповедовали этого, по крайней мере, в их первом свидетельстве. И по мере того, как сатана строил свои губительные козни, ценность того, к чему тянулись их сердца, составила все возраставшую часть их свидетельства, пока, наконец, не открылась во всей полноте совершенная, непреуменьшенная и просветляющая истина божественной славы. Это правда, что, будучи с самого начала известным некоторым людям, Дух не терпит сокрытия этого, чтобы ответить на дерзость людей и хитрость врага, которые пользовались не менее высокой славой Христа, чтобы отрицать все высшее в нем - его божественность и вечное сыновство.

Мне кажется, что в послании Колоссянам выражения, которыми воспользовался Дух Бога, являются ясным свидетельством того, что души тех колоссян покоились вовсе не на таком же твёрдом и высоком основании, как то, которое рассматривается в послании Ефесянам; и апостол, соответственно, не мог в их случае взывать к тем же глубоким побуждениям, которые сразу возникли в сердце апостола через наитие Святого Духа, когда он писал сходное послание. “...Чтобы поступали достойно Бога, во всем угождая Ему, - настаивает он, - принося плод во всяком деле”. Ибо христианство состоит не просто в том, чтобы делать то-то и то-то и не делать того-то и того-то; это возрастание, потому что оно от Духа жизни и в силе. Если так, как придумали люди, духовные существа рождаются во всеоружии и в полноте мудрости и силы, то это будет уже не христианство. Младенцы, юноши и отцы - таков божественный промысел по отношению к нам в благодати, подобно тому, как обстоит дело в природе. Богу было угодно назвать собрание телом, что, воистину, так. Если взглянуть в отдельности на каждого христианина, который есть сын Бога, то во всем должно быть возрастание до Христа. Вряд ли есть что-либо более неприятное, чем ребёнок, который выглядит, разговаривает и ведёт себя, как старик. Всякий здравомыслящий человек отвращается от этого как от аффектации. Так и в области духовного простое усвоение и повторение мыслей, пусть высоких и глубоких, но ничем не подтверждённых опытом, не может быть плодом Духа Бога. Нет ничего прекраснее (будь то в духовном отношении или по-своему в природе), чтобы каждый человек был тем, чем Бог сделал его, и прилежно искать возрастания внутренней силы через действие благодати Бога; следовательно, существует полезное возрастание в Господе. Хотя нет сомнения в том, что есть нечто, что нужно стричь и подравнивать со всех сторон, существует постепенное возрастание божественной жизни в святых Бога; и это происходит благодаря применению истины Духом, и ни в коем случае не может произойти сразу. Этого не может случиться ни при каких обстоятельствах!

Таким образом, для этих святых желательно, чтобы они устойчиво продвигались вперёд. В материальных науках дело обстоит иначе, иначе обстоит дело и с различными теоретическими школами: в них всегда содержится нечто ограниченное известными пределами и достаточно определённое, чтобы удовлетворять человеческий разум. Все, что может быть добыто в определённых отраслях, может быть получено после непродолжительного их изучения. Дух Бога воздействует истиной Иисуса Христа, которая отвергает подобные мысли как человеческие. Поверхностно понимая традиции и философию, колоссяне в этом отношении были в опасности. Поэтому апостол говорит: “Принося плод во всяком деле благом и возрастая [не непосредственно через, но] в познании Бога”. Но все же здесь предполагается рост. А как могло быть иначе в познании Бога? Он единственный божественный источник, сфера и средство истинного возрастания для души. Но существует гораздо большее, чем возрастание через понимание или даже в познании Бога. Существует не только созерцательная, но и активная стороны, и это делает святого воистину бездействующим, ибо если Дух укрепляет нас, то главным образом не для деяния, но для того, чтобы быть терпеливыми в мире, не знающем Христа; так мы, “укрепляясь всякою силою по могуществу славы Его, во всяком терпении и великодушии с радостью...”

Каким благим и глубоким было разумение Духа Бога! Кто вообще может соединить со славой Бога подобную роль человека? Ни один человек (не скажу, что не предвидел) не угадал в своих мыслях подобного удела для людей. Посмотрите, как и за что апостол снова возносит благодарение. Хотя имелись трудности и препятствия, за сколь многое, считает он, следует благодарить нашего Бога и Отца: “Благодаря Бога и Отца, призвавшего нас к участию [и заметьте, что не просто с вероятностью, что Он призовёт, но в мирной уверенности, что Он призвал нас к участию] в наследии святых во свете...” Человеческие слова бессильны что-либо добавить к подобной мысли. Благодать подготовила нас ныне для его славы: так, по крайней мере, ясно выразился Святой Дух. Он взирает не на некоторых совершившихся людей в Колоссах, но на всех тамошних святых. Существовали злоупотребления, которые следовало исправить, опасности, против которых следовало предостеречь, но, если Павел думал о том, что им предуготовил Отец, и о них в преддверие его славы, то он не мог сказать ни меньше, ни больше; Отец призвал их к участию в наследии святых во свете. И это было сделано с полным учётом ужасного состояния языческого мира и их прошлых личных прегрешений, когда они обратились во имя Господа Иисуса к Богу, “избавившего нас от власти тьмы и введшего в Царство возлюбленного Сына Своего, в Котором мы имеем искупление Кровию Его и прощение грехов”.

В этом положении сформулирована главная и особая цель данного послания. Кто и что есть его возлюбленный Сын, в котором мы имеем искупление? Колоссянам даже в голову не приходило, что их попытка дополнить евангельскую истину на деле уводила в сторону от его славы. Мы можем быть уверены, что их стремление диктовалось благими пожеланиями, как и всякая другая ошибка. Подобно другим, они могли рассудить, что если христианство совершило столь великие дела под водительством рыбаков, мытарей и им подобных (кто не мог иметь большого веса в мировом масштабе или в учёном мире), то чего бы оно добилось, облекись оно в философскую мудрость да имей оно аксессуары литературы и науки, выйди оно на свой победоносный путь, вооружённое всем, что привлекает чувства и владеет умами человечества? Святой Дух говорит о том, что полностью осуждает и уничтожает все подобные доводы. Никто и ничто ни в каком отношении не может увеличить силу, славу или ценность Христа. Если бы вы знали его лучше, то сами почувствовали бы это. Мысль о том, что кто-либо из людей может увеличить ценность Христа, бесконечно бесплоднее, чем для Давида - сразиться с Голиафом в латах Саула. Воистину, побрякушки, которые так почитают люди, служат явными препонами для Христа; и точно в той мере, в какой они превозносятся, они низводят своих почитателей до положения рабов, а исповедуемую ими веру - до нуля. Осудите все это, и оно возымеет какую-то пользу для славы Бога. Но отнеситесь к этому как к средству, направленному для привлечения внимания мира, или как к объектам, которые следует ценить христианам ради них самих, то, поскольку это навязано извне, оно окажется чужеродным и враждебным славе Христа.

Христос есть образ Бога во всей его полноте и совершенстве - Он явил невидимого Бога. Традиция никогда не являла истинного Бога. Философия, наоборот, ухудшила дело, как это и впрямь было со средствами человеческой религии. Христос, и только Христос, воистину явил Бога человеку, так как Он один - совершенный человек пред Богом. И так как Он есть образ невидимого Бога, то Он и есть первенец всего творения, ибо Святой Дух проводит здесь некое противопоставление Христу в отношении к Богу и в отношении к творению. Он есть образ Бога не совсем в исключительном, но наверняка в единственном адекватном смысле. Другие, как мы знаем, тоже могут быть им - как является им христианин и даже в определённой мере человек вообще, человек как творение. Но никто так истинно и полно не выразил Бога, как Христос. Он есть истина, Он есть выражение сущности Бога. Это источник всякого истинного звания, и поэтому Христос есть истина для всего и для всех. В этой фразе, однако, все, что апостол утверждает, состоит в связи с невидимым Богом. Совершенно невозможно, чтобы человек увидел того, кто невидим, - ему нужен кто-то, чтобы привести к нему Бога и явить слово и его промысел. Христос и есть этот единственный образ невидимого Бога.

Кроме того, Христос есть первенец всего творения. Речь идёт, конечно, не о том, что Он был самый первый на земле, вроде Адама. С точки зрения времени, мир изрядно состарился, прежде чем в него пришёл Иисус. Как тогда Он, пришедший и увиденный среди людей через четыре тысячи лет после сотворения Адама, мог стать - в любом смысле слова - первенцем всего творения? Нам не надо придумывать объяснение, ибо Дух Бога дал своё собственное, и оно, как оказывается, проявляет все иные. Любая мысль о человеке суетна перед лицом мудрости Бога. Иисус - первенец, независимо от того, когда Он появился. Если бы было возможно, в соответствии с другими планами Бога (в которые это не входило), чтобы Он был последним родившимся здесь, на земле, все равно Он был бы первенцем. А почему? потому что Он был величайшим, лучшим, святейшим? Ни по какой из этих причин, хотя Он и был всем этим, и даже больше того. Ещё меньшее значение имело что-либо дарованное ему, будь то сила или власть. Он был первенцем ни по одной из этих причин в отдельности, ни из-за них всех вместе. Слово Бога называет одну причину, большую чем все другие, которая является истинным и единственным ключом к делу и личности Христа, - “ибо Им создано все”.

О, какое величие, какое соответствие нуждам в этой истине Бога! Сердцу, которому приносилась благодать, достаточно было лишь услышать это, чтобы проникнуться убеждением. Но увы! В падшем человеке, как таковом, гнездится своеволие, которое ненавидит истину и презирает благодать Бога. Разве оно не доказывает то и другое тем, что завидует славе Христа? Тем не менее остаётся в силе то, что Он первенец всего творения, потому что Он Творец всего, что есть на небесах или на земле, материального или духовного. “Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое”. Речь идёт не только о низших уровнях творения, но и подразумеваются высшие. “Престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, - все Им и для Него создано”. Вы скажете: да, но почему бы Богу не создать что-то высшее в качестве орудия? И здесь сказано многое, чтобы утвердить полную славу Христа. Без сомнения, им было создано все; но оно было создано также и для него - а не им для Отца. Оно было создано им и для него наравне с Отцом. И как будто этого было недостаточно; нам сообщается далее, что “Он есть прежде всего, и все Им стоит”. Он есть Вседержитель творения, и сама вселенная Бога существует благодаря ему. Без него все разрушится и пройдёт.

И, более того, “Он есть глава тела Церкви”; и это одна из главных тем данного послания. Таково его отношение к собранию. А почему Он глава тела? Не только потому, что Он первенец всего творения, нет; и не потому, что Он Творец всего. Ни его главенство над всем творением как наследника всего, ни его права как Творца не дают достаточных прав, чтобы быть главой тела. В этом кроется другого рода благословенность и слава; для этого появляется новый порядок существования; и, будучи не последними из всех созданий, мы должны понимать эту разницу. Кто может беспокоиться об этом более, чем христианин? Ибо если мы имеем какую-либо часть во Христе, если мы принадлежим собранию Бога, то мы должны ясно понимать сущность нашего собственного благословения. И это, как и все другое, определяет Христос. Но отличительная черта заключается в том, что “Он - начаток, первенец из мёртвых”, не просто первенец, но первенец из мёртвых. Он первенец из мёртвых, а также глава и перворождённый наследник всего существующего творения. Вот как Он переходит в новое состояние, оставив то, которое подпало под влияние суетности или смерти через своего грешного главу, первого Адама. Он уничтожил власть того, кто был наделён властью над смертью, - это слово, столь ужасное для человеческого сердца и явно чуждое разуму и сердцу нашего Отца и Бога , было лишь суровой необходимостью, вызванной противлением.

Там, где грех являл человека, благодать являла Христа. А слава его лица позволила ему в благодати и послушании сойти в никем не измеренные глубины; и вот из этого мира, не просто отвергающего его греховного мира, но из царства смерти (и какой смерти!) возник Иисус. А ныне Он воскрес из мёртвых, начаток совершенно нового порядка существования; и так как Он глава, то собрание - его тело, - разумеется, покоится на Христе, но на Христе умершем и воскресшем. Как таковой - не просто рождённый, но воскресший вновь из мёртвых, - Он и есть начаток. Поэтому все вопросы о том, что существовало до его смерти и воскресения, исключаются. Тот, кто верит в это, понимает, что это было тайной, скрытой в ветхозаветные времена. Действия Бога основывались не только на принципе тела на земле, соединённого с восславленным главою, однажды умершим и воскресшим, но и были несовместимы с этим состоянием вещей. Так, для всех, кто верой обретает ясное понимание этого стиха, как и многих других в Писании, этот самый ненужный спор будет закончен; он знает и благодаря божественному учению уверен, что Иисус был не просто высшим в том творении, которое уже было, но начатком нового и его главой. Ему угодно было начать это в воскресении из мёртвых. Это ни в коей мере не было прошлой, возвышенной славой того, кто соблаговолил снизойти к нему, но некое новое состояние вещей, по отношению к которому воскресший Христос был как глава, так и начаток: “Он - начаток, первенец из мёртвых, чтобы иметь Ему во всем первенство”.

И здесь описано новое состояние, положение и отношения, в которых находится славная личность Господа Иисуса. Далее нам излагается взгляд апостола на Его дело применительно к цели послания: “Чтобы в Нем обитала всякая полнота”. Я беру на себя смелость передать цитату правильно, в том виде, в каком она известна большинству братьев. Надо полагать, многие уже догадались, что вставить слово “Отцу” (как это сделано курсивом в английском переводе {Прим. ред.: это же слово “Отцу” присутствует и в русской синодальной Библии в стихе 19.}) - значит, опасно и необоснованно обделить Сына. Это был не Отец, а глава. Так было угодно Отцу, Сыну и Святому Духу. Поэтому полнота человека с Богом, а скорее, наоборот, доказала, что, насколько это касалось человека, он оставался непримиримым.

Если божественной личности было угодно появиться здесь на земле и принести с собой непостижимую благость и силу, воздействовавшие на всякую нужду и всякого человека, который с ним сталкивался и который искал или даже принимал его благодатное воздействие, то можно предположить, что люди не могли противиться подобной решительной любви и неизмеримой силе. Но на деле результаты однозначно доказали, что никогда ещё не встречалось такой неподдельной, всеобщей и беспричинной ненависти, нежели по отношению к Иисусу, Сыну Бога. В нем не могло быть и не было недостатка привлекательности любви и силы - в нем, который ходил, творя благо; тем не менее несчастные души не обращались к нему, за исключением тех случаев, когда благодать Бога Отца привлекала их к единственно верному своему выражению. Никто не мог утверждать, что Он когда-либо отказал хоть одному человеку; никто не мог сказать, что ушёл с пустыми руками. Иногда у них были далеко не лучшие побуждения. Они могли прийти за тем, что они могли получить, но в итоге им не нужно было ни его, ни всего, что Он мог им дать, ни при каких обстоятельствах. Они покончили с ним навсегда. Крест прекратил эту ужасную борьбу и душераздирающее зрелище того, как человек явно попался в плен дьявола.

Что же можно было поделать с этим? О, это был серьёзный вопрос, и его-то собирался разрешить Бог. Он намеревался примирить человека вопреки ему же самому. Он решил доказать, что его любовь побеждает ненависть человека. Пусть человек неисправим, пусть его вражда превысит все мыслимые пределы, Бог, в спокойствии своей мудрости и в силе своей неустанной благодати, совершил свой замысел искупительной любви в тот самый миг, когда человек до конца проявил свою порочность. Это произошло у креста Христа. И случилось так, что (когда казалось, что все погибло) победа была одержана. Полнота главы обитала в Иисусе, но человек не хотел иметь с этим ничего общего и, вне всяких сомнений, доказал это посредством креста. Однако крест был единственным и точно тем местом, на котором было заложено нерушимое основание. Сказано: “Чтобы посредством Его примирить с Собою все, умиротворив через Него, кровию креста Его, и земное и небесное”.

Сначала апостол упоминает все в целом: вселенскую тварь, земную и небесную, - давая нам, таким образом, сопутствующее понятие о совершенном торжестве Бога в те времена, когда казалось, будто сатана совершенно преуспел через человека в борьбе против замыслов Бога. Но разве это все? Разве дело лишь в том, что вся вселенная, таким образом, во кресте Господа Иисуса обрела основание своего примирения? Существует настоящий свидетель победы Иисуса. Вселенная живёт, как и прежде, - по крайней мере, низшее творение подвержено суёте, - но Бог (и это характерно для него) спешит воспользоваться своей победой, хотя и не в той мере, в какой это касается внешнего. Она уготована на день славы Христа и станет самой важной частью замысла Бога. Однако Бог и ныне лелеет в сердце ещё более великий замысел. Что могло быть более великим, чем примирение всего земного и небесного? Подлинные слуги сатаны, открытые враги Христа, самые яростные, пусть бессильные, но самые яростные в своём стремлении противостоять Богу - те, кого Бог уже примирил с собой, и как раз там, где сатана, казалось, уже победил, заставив их распять Христа на той кровавой арене, где древний народ его присоединился к идолопоклонникам из язычников и, по сути, побудил их поставить крест для своего собственного Мессии; именно здесь благодать Бога утвердила праведное избавление для примирённых им.

Сатане явно позволено держаться так, будто он одержал окончательную победу, но Бог открывает истину свершённого им сердцу, которое сатана обманул более всех. “И вас, бывших некогда отчуждёнными и врагами, - говорит апостол (ибо перед ними предстаёт полная истина относительно их состояния), - по расположению к злым делам, ныне примирил в теле Плоти Его, смертью Его”. Пока Он был жив, это дело не было полностью свершённым. Воплощение, каким бы благословенным и драгоценным оно ни было, так и не примирило человека с Богом. Оно даровало нам того, кто должен был примирить, и, таким образом, само по себе было важным шагом к примирению, хотя, по сути, для отдельной души ещё не было примирения - все совершил крест Христа. “...В теле Плоти Его, смертью Его, чтобы представить вас святыми и непорочными и неповинными пред Собою”. Какая замечательная перемена!

Однако апостол добавляет: “Если только пребываете твёрды и непоколебимы в вере”. И нам не следует недооценивать этого. Здесь вовсе не сказано: “Поскольку вы пребываете”. Нельзя грубо жертвовать смыслом Писания ради нашего мнимого удобства. Кроме того, когда люди таким образом уничтожают его истинную силу и извлекают утешение из того, что Бог намеревался сделать предупреждением, то это доказывает не твёрдую, а слабую веру. Ибо наверняка там, где столько желания изменить или переиначить хоть одно слово для собственной выгоды или под любым другим предлогом, веры в Бога нет. Однако это встречается чрезвычайно часто; именно так человек вообще и христиане в частности поступают ныне в большинстве случаев. Что же они выиграли от этого?

Отеческий удар, наказывающий проступок, нанесённый из преданности лучшим другом в его Слове может показаться не лучшим путём к утешению, но утешение, которое мы получаем в конце от того, кто бьёт так, настояще и надёжно и изобилует благом для души. Апостол не столько намеревался принести утешение этим святым колоссянам, сколько предостеречь их. Их, скорее, следовало пожурить, и они получают предупреждение о том, что путь, на который они вступили, скользкий и опасный. Склонность к обрядности и занятию философией, как прививка на древе христианства, постоянно приводит к тому, что отравляет источник истины, и благодать всегда уничтожается тем и другим. Поэтому Павел мог с полным правом утверждать: “Если только пребываете”.

Всякое благословение, которое обрёл Христос, предназначено для верующих, но это, конечно, предполагает, что они твёрдо придерживаются его. Поэтому написано: “Если только пребываете твёрды и непоколебимы в вере и не отпадаете от надежды благовествования, которое вы слышали, которое возвещено всей твари поднебесной”. В этих словах ни в коей мере не подразумевается, что для верующего существует какая-либо неопределённость. Мы никогда не должны позволять одной истине заслонить или ослабить другую. Но нам также следует помнить, что существуют и существовали те, которые, начав, казалось бы, хорошо, закончили тем, что стали врагами Христа и собрания. Даже антихристы не являются чем-то чужеродным по своему происхождению. “Они вышли от нас, но не были наши”. Нет более смертельных врагов, чем те, кто, познав достаточно истин, чтобы отрицать их, и поносить ради собственного возвеличения, отвращаются и сеют раскол в собрании, в котором они узнали все, что даёт им силу причинять особый вред. Апостол не мог не опасаться наклонной плоскости, на которой оказались колоссяне, и тем более что сами они не страшились, но, наоборот, высоко ставили то, что привлекало их умы. Если там существовала опасность, то, конечно, была и любовь, чтобы предостеречь их. В этом духе он поэтому и говорит: “Если только пребываете твёрды и непоколебимы в вере”.

Что касается апостола, то он предъявляет им ещё один довод. Он был служителем как благовестия, так и собрания, как говорится чуть ниже, - двух очень разных сфер, которые так ярко соединяются в одном и том же индивидууме. Он был служителем того и другого, и в последней, казалось бы, в особом и значительном смысле: не просто служа собранию, но будучи орудием, которым воспользовался Бог, чтобы показать нам его суть и призвание более всех других. Действительно, мы можем сказать, что Павел представляет евангелие как явление высшей божественной справедливости, в то время как он один раскрывает в своих посланиях тайну Христа и собрания. Может показаться, что это сильно сказано, и я не удивлюсь, что у того или иного человека не пройдёт изумление, пока он не сверит все точка в точку с Писанием, ибо, вероятно, многие не смогут этому поверить, пока не убедятся в истинности этого.

Однако я должен повторить, что нет ни одного апостола, который так много говорит об оправдании верой, как апостол язычников. Иаков заведомо представляет то, что многие считают трудным; а по моему мнению, это вполне согласовано и равным образом вдохновлено Богом и весьма важно для человека, но не то же самое и не с той же целью. С первого взгляда осознание подобного факта несколько шокирует, но коль скоро это факт, как я решительно утверждаю, то разве понимание его не имеет величайшего значения? Ни Иаков, ни Пётр, ни Иуда не рассматривают оправдание пред Богом верой в Иисуса. Кто же делал это? Только Павел. Я весьма далёк от того, чтобы намекать, что Пётр, Иаков, Иоанн, Иуда и все остальные не проповедовали оправдания верой. Но именно Павлу, и одному только Павлу, было вверено передать эту великую истину в своих посланиях, и он один употребил эту хорошо известную фразу. Никто из остальных не упомянул этого - ни один. Несомненно, они учили тому, что не противоречило этому и даже предполагало это. Они настаивали на других истинах, которые несовместимы ни с чем другим, кроме оправдания верой, что он часто и открыто утверждал.

Таким образом, между всеми апостолами царит совершенная гармония, хотя Павел был прежде всего служителем благовествования и служителем собрания. Он не только проповедовал первое и наставлял второе (что другие, без сомнения, тоже делали), но он, как никто другой, сумел присовокупить благовествование к богоугодным писаниям, и он, единственный из всех, самым полным образом охарактеризовал собрание. Поэтому он вполне мог говорить (и как это было серьёзно для колоссян, что понадобилось говорить это в качестве предостережения!), что был служителем обоих. Однако тогда не было недостатка в людях, которые отрицали, что он был апостолом. Самые достопочтенные служители Бога неизменно возбуждают сильнейшую людскую вражду. Но горе таким греховным и неблагодарным противникам, тем более, что они упоминают имя Господа. Некоторые прежде были не иудеями и не язычниками, а крещёнными мужчинами и женщинами. Именно они поддались этим враждебным чувствам. Возможно, они мало принижали или совсем не принижали его личных качеств; может быть, они даже пытались снизойти к нему и покровительствовать. Но то, из-за чего они враждовали с ним, как раз и было тем, за что более всего должны они были признать свой долг пред Богом. Сатана знал, что делал, отчуждая многих христиан от этого благословенного человека Бога и браня его служение и свидетельство, которое было вверено ему.

Апостол, однако, говорит о своём служении в этих двух отношениях: в благовествовании, которое универсально по отношению к каждому творению под небесами, и в собрании, которое есть особое и избранное тело. Что касается благовествования, то речь идёт не о том, слышит ли каждая тварь, но какова эта сфера; и несомненно, что, если бы апостол мог проповедать каждому индивидууму в этом мире, он бы с радостью сделал это. По крайней мере, такова была его миссия. Ни одно сословие не состояло под запретом, ни одному индивидууму не было отказано в лучах небесного света. По своей собственной природе подобное небесным лучам, оно было солнцем не только для одной половины мира, но для каждой его части. Поэтому он говорит собранию: “Ныне радуюсь в страданиях моих за вас и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь, которой сделался я служителем по домостроительству [или распорядительству] Божию, вверенному мне для вас, чтобы исполнить слово Божие”.

Оставался пробел: не хватало ещё откровения. Бог дал закон; Он осуществил свой прежний замысел в богодухновенной истории своего народа; Он наделил пророков даром предсказания будущего. Несмотря на это, оставался пробел, который, по заполнении, могли бы более или менее выразить символы, совершенно отличные от истории и не более соответствующие пророчеству. Тогда как его заполнить? Сам Господь отмечал этот разрыв в своём чтении Исаии в синагоге в Назарете. Мы видим то же самое в известных семидесяти седминах Даниила. Время от времени вы натыкаетесь на этот пробел у пророков. И вот Бог восставил Павла, чтобы ликвидировать пробел. Дело не в том, что другие не добавляли того или другого. Как нам известно, собрание строится на основании, но не Павла, а святых апостолов и пророков. Марк и Лука, хотя они не были апостолами, несомненно, были пророками. Основание из пророков и апостолов включало авторов Нового Завета в целом. Апостол же внёс свой особый вклад. Это не было ни разработкой благовестия, ни рядом высоких пророческих видений. Его предназначением было восполнить Слово Бога, - “тайну, сокрытую от веков и родов, ныне же открытую святым Его, Которым благоволил Бог показать, какое богатство славы в тайне сей для язычников, которая есть Христос в вас, упование славы”.

Сейчас самое время заметить, что, как мы узнаем отсюда, эта тайна означает вовсе не то, что Христос вознесён в небеса, но то, что собрание, посредством Святого Духа, ниспосланного оттуда, соединилось с ним, бывшим там главой. Таково учение послания Ефесянам. Здесь мы видим другую сторону - Христа в нас или среди нас, язычников, - “упование славы”. В послании Колоссянам слава всегда есть то, чего мы ожидаем. Здесь нет ничего вроде нашего сидения на небесах. Небесная слава ожидается, но только в уповании. Христос был теперь в тех язычниках, которые верили в упование небесной славы, ожидавшей их. Это другая сторона тайны, но столь же уместная, как и то, что мы находим здесь, не столь высокая, но драгоценная сама по себе и не менее отличная от упования, данного в Ветхом Завете. Мы можем прочесть там, что, когда Христос придёт, Он тотчас установит своё царство, в котором иудеям обетовано, что они будут особо возлюбленными подданными. Конечно, им не суждено царствовать вместе с ним: этого им никогда и никто не обещал. Но они будут тем народом, среди которого будет обитать слава Сущего. Здесь апостол говорит совсем о другом воззрении: Христос пришёл, но слава ещё не очевидна, хотя и близится. Между тем, вместо того чтобы иудеям получить славу вместе с Христом, который был бы среди них, отвергнутый иудеями, Христос обитает в язычниках, и принявшие его имя ожидают с Христом славы небес. Это совсем иное состояние вещей, нежели то, которое подразумевается в Ветхом Завете. Ни один пророк, никакое пророчество ни в малейшей степени не открывают подобной истины. Это была абсолютно новая истина, противоположная древнему и тысячелетнему порядку, однако совершенно отличная от той, что мы находим в послании Ефесянам. Тем не менее они обе составляют существенную часть этой тайны.

Итак, эта тайна, во-первых, включает Христа как главу на небесах, хотя мы здесь и соединены с ним, восславленным, посредством Святого Духа. Во-вторых, Христос, между тем, обитает в язычниках или среди язычников здесь на земле. Раз Он среди них, то слава небес является их упованием в том, чтобы разделить с ним эту славу. Это в определённом смысле являет Христа в язычниках на земле, а мы - в нем. Там иудей или язычник - все равны, и верующие язычники, в частности, имеют Христа в самих себе как залог их грядущего участия в его небесной славе . И так как это была благословенная и новая истина, то апостол выражает собственные искренние чувства, относительно этого: “Которого мы проповедуем, вразумляя всякого человека и научая всякой премудрости, чтобы представить всякого человека совершенным во Христе Иисусе”.

Здесь нет небрежности, нет опрометчивого заверения в том, что, поскольку вы - члены тела Христа, все остальное должно быть либо справа, либо слева, ибо лучше всех знающий любовь Христа тем не менее настойчив по отношению ко всякому отдельному человеку. Отсюда его неиссякаемое трудолюбие. Отсюда - горение сердца и мысли, чтобы “всякий человек” мог, благодаря этому, утвердиться в истине, и, в частности, в небесной истине Христа, которая была вверена его домостроительству и служению, “вразумляя всякого человека и научая всякой премудрости, чтобы представить всякого человека совершенным во Христе Иисусе”. В этом смысл слова “совершенный”. Речь идёт не о внутреннем зле, а о достижении зрелости во Христе, вместо того чтобы быть младенцами, просто уповающими на прощение. “Для чего я и тружусь и подвизаюсь силою Его, действующею во мне могущественно”. Итак, апостол подвизался не только на стезе проповедования благой вести. В этом было нечто гораздо большее. Оно глубоко и привычно укоренилось в нем во всех этих переживаниях любви.

Колоссянам 2

“Желаю, чтобы вы знали, какой подвиг имею я ради вас и ради тех, которые в Лаодикии и Иераполе, и ради всех, кто не видел лица моего в плоти, чтобы утешились сердца их, соединённые в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа, в Котором [или, скорее, которые] сокрыты все сокровища премудрости и ведения” (гл. 2,1-3). Ныне тайна открыта, даже в отношениях Христа и собрания, - действительное свидетельство Бога предвидения во Христе для тех, кто составляет его тело. И, как правило, настоятельно необходимой истиной оказывается то, что Бог в действительности делает. В конкретные моменты могут возникать особые потребности, требуя нашего внимания, но поскольку Христос был вознесён на небеса, то это и есть истина для святых, и по очень простой и исчерпывающей причине - это задуманное Богом Отцом для дня спасения. Христос есть объективное средоточие и глава всего. В этом мы видим то, чем занят Дух, будучи ниспосланным с небес. Так как сатана неизменно является самым упорным противником Христа, то любой замысел Бога во Христе становится особым предметом ненависти и враждебности сатаны.

Итак, поскольку апостол Павел был одним из тех, на кого Бог возложил особую честь в выявлении тайны, а также передаче её в богодухновенных словах, поэтому он был более других призван пострадать от превратностей этого лукавого века. Его труды были не просто неустанными, но и сопровождались жесточайшими испытаниями и душевной скорбью, а также постоянными столкновениями с ненавистью толпы и преследованиями. Он день за днём подвергался всему тому, что разбивает сердце святого человека. Однако в неиссякающих слезах он исполнял своё служение (хотя люди считали, что все это его не трогало). Тем не менее он извещает колоссянам о том, что испытал ради них и других святых, которые были в его сердце, хотя и невиденные им во плоти. “Это говорю я для того, чтобы кто-нибудь не прельстил вас вкрадчивыми словами; ибо хотя я и отсутствую телом, но духом нахожусь с вами, радуясь и видя ваше благоустройство и твёрдость веры вашей во Христа”. В колоссянах было много благословенного, и апостол глубоко верит в это. “Поэтому, как вы приняли Христа Иисуса Господа, так и ходите в Нем, будучи укоренены и утверждены в Нем и укреплены в вере, как вы научены, преуспевая в ней с благодарением”. По сути, это было их ошибкой: они не довольствовались Христом, и только им одним. Не ценя славы и его полноты, они не понимали, что секрет истинной мудрости и благословения - в стремлении узнать о Христе больше, чем уже знаем. Таков единственно верный источник всего благословения, и в этом превыше всего показаны истинная вера и духовность. Довольствуется ли им сердце? Знаем ли мы и чувствуем ли, что не можем ничего прибавить к нему? Разве это все, что мы хотим получить от него?