Лекции по Библии

Итак, 1 Кор. 14 и 1 Тим. 2 кажутся мне совершенно ясными в отношении того, что касается положения женщины с каким бы то ни было даром. Можно сказать, что это имеет решающее значение всего лишь в одной сфере - собрании, где женщина, согласно Писания, должна воздерживаться от применения своего дара. Ещё я могу сказать, что в те дни никому не приходило в голову, что женщины могут публично выступать, благовествуя Слово. Как бы плохо ни обстояли дела в былые времена, мне кажется, что люди искали в женщинах более высокое чувство скромности. Нет и тени сомнения в том, что многие женщины из лучших побуждений благовествовали так же, как это они делают до сих пор . Они или их подруги оправдывают своё поведение, взывая, с одной стороны, к благословению Бога, а с другой - указывая на ужасные страдания гибнущих грешников повсюду. Но Писание со всей несомненностью (и таково правило) не оставляет никакого оправдания их поведению со стороны Господа. Писание никогда не предусматривало проповедование евангелия женщинами. Со стороны коринфян была порочная мысль, будто они могли рассуждать среди верующих. Могло бы показаться, что там женщины были под защитой благочестивых мужей, что там они не выставляли себя напоказ перед всеми, как это обычно бывает во время проповедей. Находясь среди набожных людей, они могли вообразить себе, что более или менее покрыты некой вуалью. Но в наши времена считают, что цель оправдывает средства. Хотя коринфяне и были грубы, я должен признать, что, по моему мнению, перспективы наших дней ещё более безобразны и заслуживают ещё меньшего прощения.

Как бы то ни было, мы здесь видим, что дочери Филиппа пророчествовали. Несомненно, это происходило в доме их отца, как уже сообщалось, иначе одна часть Писания Бога противоречила бы другой.

Между тем, как они пребывали у них, из Иудеи пришёл некий пророк, который вновь предостерёг апостола. Связав себе руки и ноги поясом Павла, он сказал: “Мужа, чей этот пояс, так свяжут в Иерусалиме Иудеи и предадут в руки язычников”. И все сбылось точь-в-точь. Однако, несмотря на плач святых, несмотря на предупреждение пророка, равно как и предостережения других, данные прежде, Павел решительно ответил: “Что вы делаете? что плачете и сокрушаете сердце моё? я не только хочу быть узником, но готов умереть в Иерусалиме за имя Господа Иисуса”.

После всего этого апостол отбыл, и братья в Иерусалиме радушно приняли его. “На другой день Павел пришёл с нами к Иакову; пришли и все пресвитеры”. Из этой картины становится очевидным, что в Иерусалиме все, что касалось собрания, находилось в должном порядке. Там был апостол, который, очевидно, занимал в этом собрании почётное место. Кроме того, там были и обычные надзиратели (то есть местные пресвитеры), которых Святой Дух поставил наставниками и вождями в собрании. “Приветствовав их, Павел рассказывал подробно, что сотворил Бог у язычников служением его. Они же, выслушав, прославили Бога и сказали ему: видишь, брат, сколько тысяч [истинное значение слова - десятки тысяч, мириады, что может создать у некоторых преувеличенное представление, не соответствующее действительности, о широком и быстром распространении евангелия среди народа в те времена] уверовавших Иудеев, и все они ревнители закона. А о тебе наслышались они, что ты всех Иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям”. Это было неверно. Не таким было поведение апостола.

По сути Павел учил тому, что не должно язычников подчинять закону, а в дела иудеев он тогда не вмешивался. Позже явилось ясное повеление Святого Духа; но дело Господа в отношении их совершалось постепенно - я думаю, нам важно познать его обращение с древним народом и подражать ему. Абсолютно истинно, что замысел Бога состоял в том, чтобы в надлежащее время полностью освободить от закона как иудеев, так и язычников; но это не свершилось сразу, по крайней мере по отношению к иудеям. Сам апостол решительно восстал против того, чтобы подчинить язычников закону; именно этого рьяно добивались фарисеи. Когда же иудействующие христиане или язычники сами принимали закон, апостол всегда решительно отвергал и порицал эту роковую ошибку. Но что касается самих иудеев, то к ним проявлялась не только истинная терпимость, проистекавшая от свойственного апостолу великодушия, но и нежная внимательность к тончайшим душевным побуждениям. Если Бог ещё не ниспослал своё последнее слово о том, что старый завет должен исчезнуть, то как мог торопиться тот, кто так скрупулёзно следовал его промыслу? Первые дни действительно были переходным временем, когда Христос проповедовался сначала иудеям, а затем язычникам. Язычники, никогда не знавшие закона, гораздо искренне ценили свободу евангелия, нежели иудеи. Иудеям прощались их предубеждения, пока не явилась заключительная весть Бога, предупреждающая их об опасности отступничества от евангелия через свою приверженность закону.

Послание Евреям было для них последним трубным гласом, который призывал их порвать все отношения со старым порядком. Ранее наблюдался постепенный переход, пропасть все расширялась, различия все углублялись, но всё-таки ещё не все связи были разорваны до этого последнего призыва. Такой образ действия кажется мне достойным нашего Бога - образ действия, который нашему близорукому рассудку может показаться несколько непонятным, так как мы большей частью наставлялись как язычники. Поскольку мы были более совершенным образом наставлены в истине Бога, то мы видим великое заблуждение в смешении закона с евангелием.

Будем же помнить, что пока Святой Дух постоянно отстаивал свободу для язычников, для иудеев это, бесспорно, было время долготерпения. И апостол Павел не был исключением в своей терпимости к их предрассудкам. Что касается двенадцати апостолов, то они, казалось, довольно слабо осознали эту свободу от закона. Несомненно, Павел, будучи апостолом язычников, призванный с небес воскресшим Иисусом, будучи свидетелем могущества благодати, воспринял это несколько иным образом и в более сильной степени. Мы увидим, что и он мог испытывать весьма большое сочувствие по отношению к переживаниям иудеями. Он есть тот, кому мы все обязаны пред Богом за то, что мы знаем о христианстве в его полном виде и подлинной силе. И всё-таки, несмотря на все это, совершенно очевидно, что если у него и не было иудейских предрассудков, то он испытывал самую горячую привязанность к иудеям, и, по сути, именно сила этой привязанности к народу Бога довела его до беды, описываемой в заключительных главах книги Деяний.

Следует помнить, что это до некоторой степени можно считать ответом на любовь, обретённую в самом нашем Господе, хотя здесь все же были и большие различия. В нашем Господе любовь к Израилю, как и все прочее, была совершенной: в ней не было и не могло быть ни малейшего изъяна. Нам хорошо известно, что один лишь намёк на подобную мысль был бы отвратителен для нашей веры и любви к его личности. Христианин даже на минуту не может вообразить себе подобное. И в то же время мы знаем, что его любовь к этому народу ощущалась и выражалась до конца. Именно его неотступная любовь привела к тому, что Павел был совершенно покинут, когда настал срок, назначенный Богом, и он пострадал от последствий их ненависти (хотя бесконечно более пострадал Он один). Апостол знал, что значит любить Израиль и пострадать за эту любовь, и не только среди язычников, но и среди святых - чем больше он любил их, тем меньше любили его. Это было правдой, но если это справедливо вообще, то это должно было подтвердиться среди иудеев. Так выглядит выдающийся факт в истории апостола Павла, того самого мужа, который сформировал собрание и показал, как не пытался никто другой, его божественную сущность, того самого мужа, который добился абсолютной отмены всех старых связей и отношений, стерпев все во Христе, воссевшем справа от Бога. Павел - человек, чьё сердце сохранило сильнейшую сердечную привязанность к народу Бога. И у меня нет ни малейшего сомнения в том, что Бог даёт нам на его примере серьёзное, но милостивое предостережение об опасности. Пусть он был апостолом, пусть он был величайшим из апостолов, но все же Павел не был Христом, и то, что в Христе могло быть и было абсолютным совершенством, в Павле не было таковым, хотя Павел и был человеком, затмившим всех, кто был до него.

Если мне будет позволено выразить здесь свои чувства, то я скажу, что для меня коснуться этой темы было самым большим испытанием моего собственного духа. Я не могу найти другой такой темы, на которую я остерегался бы рассуждать, чем о подобном служителе Христа. И все же Бог запечатлел историю всего этого, и запечатлел её не для сообщения о ней на общее благо; Он запечатлел её, несомненно, для того, чтобы мы почувствовали свои собственные огромные недостатки и чтобы мы остерегались осуждать в душе человека, подобного великому апостолу язычников.

Всё-таки я повторяю: Святой Дух, с одной стороны, запечатлел здесь предостережения, а с другой - показал отказ апостола повиноваться им, хотя последнее и произошло, осмелюсь сказать, вследствие полноты нежной любви и неугасимой привязанности к своим братьям по плоти. Увы! Когда мы размышляем о собственных несовершенствах, когда мы отмечаем, сколь мало они связаны с чем-либо прекрасным, когда мы вспоминаем, как сильно они смешаны с суетностью, нетерпением, гордостью, тщеславием и себялюбием, когда мы замечаем, насколько глубоко целомудренным был Павел, столкнувшийся с таким прискорбным препятствием во всемирном деле, которое Бог поручил ему, то в каком свете предстают тогда наши собственные недостатки! Апостол подвергся таким испытаниям, которые немногие познали, кроме него, и, что печальнее всего, это были естественные последствия пренебрежения предостережениями Духа Бога, когда Павел поддался своей неистребимой любви к народу, из которого он был божественно выделен на дело, которое Господь поручил ему. Если Бог запечатлел для нас это свидетельство, то разве не для того, чтобы мы прочли о нем, какими бы ни были наши собственные чувства по этому поводу, со стремлением постичь его благодатью? И не только понять - нам надлежало бы также воспринять это для благословения наших душ в настоящем и для нашего земного шествия по пути Христа, каким бы оно ни было. Мы можем вращаться в самых малых сферах, но, в конце концов, святой - это святой, чрезвычайно дорогой для Бога, прославляющего себя в ничтожнейших из тех, кто является его святым.

Святой Дух запечатлел такое замечательное приложение к этой истории - последующей истории - деяний апостолов, несомненно, для нашего блага и к собственной славе Бога. Здесь мы видим препятствие, которое порождает новое - результат того, что Павел настаивал на том, чтобы идти в Иерусалим, несмотря на свидетельство Духа против этого. Чем более благословен человек, тем печальнее утрата твёрдой позиции. Это был всего один шаг в сторону от предписанного Духом, какими бы прекрасными и восхитительными ни были побуждения, и в то же время здесь не было, так сказать, в полной мере водительства Духом Бога, что подвергало апостола чему-то большему, и, как это всегда бывает, тем более, что это был такой человек, как Павел. Тот же принцип ясно проявлялся и в жизни Давида. Недостаток силы, который мог быть сравнительно небольшим злом для другого, стал серьёзной ловушкой для Давида, и, оказавшись вне пути Сущего, он вскоре попадает в сети дьявола. Я ни в коей мере не подразумеваю ничего подобного в Павле - вовсе нет, ибо, несомненно, в этом случае апостола милосердно миновало все, что дало хотя бы малейший повод для духовного падения. Как мне кажется, это был всего лишь недостаток, заключавшийся в поглощенности своей любовью к Израилю, что в результате привело к пренебрежению предупреждениями, данными Духом. Слезы и призывы, казалось, лишь подкрепили и усилили его стремления, и, соответственно, это привело его в ловушку не столько нравственного, сколько религиозного порядка из-за того, что он слушал других, бывших по уровню ниже его, и к тому же он послушался совета Иакова.

“Итак что же? Верно соберётся народ; ибо услышат, что ты пришёл. Сделай же, что мы скажем тебе: есть у нас четыре человека, имеющие на себе обет. Взяв их, очистись с ними, и возьми на себя издержки на жертву за них, чтобы остригли себе голову [вот так положение для апостола!], и узнают все, что слышанное ими о тебе несправедливо”. Если не предполагать, что в предшествовавших поступках Павла не было ничего, что вело бы к этому (ср. гл. 18), то становится очевидно, что цель всего этого состояла в том, чтобы создать видимость того, что он был весьма добропорядочным иудеем. Было ли это только предположением или окончательной истиной? Разве он не был немножко странным иудеем? Мне кажется, что в этом проявилось нескрываемое уважение к тому, что однажды было освящено Богом. И в этом как раз и состояло отличие апостола от совершенного поведения нашего благословенного Господа. Мы все знаем, что до распятия домостроение закона или первый завет были освящены Богом; после распятия закон был, по сути, осуждён. Апостол, несомненно, все это взвесил и оценил; он не нуждался в тех, кто указал бы ему на истину. И в то же время в немалой степени к этому примешивалась любовь к народу; а мы знаем, как она может получить чистоту ока, которое охраняет каждого христианина.

Затем апостол выслушал, что говорили его братья о деле, в котором он мог разобраться несравненно лучше, чем они, и составить трезвое суждение. Поэтому он принимает все последствия. Мы видим, как он очищается вместе с теми людьми, которые имели на себе обет. Он вошёл в храм и “объявил окончание дней очищения, когда должно быть принесено за каждого из них приношение. Когда же семь дней оканчивались [что, как известно, связано с назорейской клятвой], тогда Асийские Иудеи, увидев его в храме, возмутили весь народ и наложили на него руки, крича: мужи Израильские, помогите! этот человек всех повсюду учит против народа и закона и места сего; притом и Еллинов ввёл в храм и осквернил святое место сие”. В следующем стихе показано ошибочное предположение иудеев, которого, тем не менее, было достаточно, чтобы взбудоражить весь народ Израиля. “Весь город пришёл в движение, и сделалось стечение народа”, возникла ужасная суматоха, и апостол подвергся опасности быть убитым разъярённой толпой, когда подоспел тысяченачальник и спас его. Это послужило поводом для замечательного обращения Павла к народу на еврейском языке, приведённого в следующей (22) главе.