Не тот Хагрид

Глава 12. Окончательное убеждение

Когда мы разделались с курсом британской средней школы, я обратился к библиотекарю за учебниками для старших классов. Через несколько минут в дверях появился молодой ассистент, который бесшумно вкатил в кабинет двухъярусную латунную тележку, доверху заставленную книгами.

— Сэр, — обратился он ко мне, — вам велели передать, что здесь ваша подоборка полного курса для старших классов, включая несколько альтернативных учебников по основным предметам от разных издательств. Не желаете ли чаю или, быть может, сэндвичи?

Мы с отцом переглянулись.

— Только чай, спасибо, — ответил я.

Ассистент кивнул и вскоре вернулся с подносом. На нем стояли два тонких стеклянных стакана в изящных серебряных подстаканниках, сахарница с кусочками рафинада и специальными щипчиками, и маленький фарфоровый сливочник. Мы молча выпили горячий, крепкий чай, и эта короткая передышка, кажется, была нужна нам обоим.

Я сделал несколько глотков, чувствуя, как тепло разливается по телу, немного снимая напряжение. Я окинул взглядом кабинет — тёмные дубовые панели на стенах, высокие стеллажи, уходящие под потолок, запах старой бумаги и кожаных переплётов. Здесь было тихо и торжественно, как в храме. Идеальное место для того, что я задумал.

Я видел, что отец колеблется. Его глаза бегали по открытым текстам, по корешкам других книг, по моему лицу, по тележке с новыми учебниками. Он уже не был уверен, что имеет дело с ребёнком. Мой рассказ о Косой аллее, о Гринготтсе, об истории магазинов был убедительным, но всё ещё оставлял место для сомнений. Это можно было списать на хорошую память, на прочитанные где-то книги. На выдумки, в конце концов. Но то, что я собирался показать ему сейчас, уже не поддавалось таким объяснениям.

Я должен был доказать, что мои знания — не обрывки информации, а целостная система. Что я понимаю не только "что", но и "как" и "почему". Что в моей голове — не просто набор фактов, а другая цивилизация, с другой наукой, другой логикой.

Хотя затея и была рискованной — можно было запутаться в деталях, не суметь объяснить сложные концепции простыми словами, — но другого выхода не оставалось. Предстояло показать Роберту всё, на что способен. Окончательно разрушить его иллюзии о "болезни" или "пророческом даре" и заставить его увидеть реальность. Увидеть меня настоящего.

Чай закончился и передышка тоже. Я поставил стакан на поднос и посмотрел на отца, готовый к решающему раунду.

Отец, уже полностью вошедший в роль экзаменатора, взял в руки учебник по алгебре. Он полистал его, и я видел, как его азарт сменяется легкой растерянностью.

Многие новые учебники заметно отличались от предыдущих: они были толще, тяжелее, с более мелким шрифтом и плотно забитыми формулами страницами. Это был уже серьезный материал.

Отец взглянул на гору книг и тяжело вздохнул. Он понимал, что за несколько часов охватить весь этот материал физически невозможно. Но азарт исследователя все еще горел в его глазах. Он хотел нащупать границы моих знаний, понять, где же кончается эта моя удивительная эрудиция.

— Ладно, — сказал он, беря в руки самый толстый том по алгебре. — Будем действовать выборочно. Посмотрим, что ты знаешь из… этого.

Он открыл книгу наугад и ткнул пальцем в заголовок.

— Квадратные уравнения. Что это такое?

— Это уравнения, где неизвестное возведено в квадрат, — ответил я, беря карандаш. — Например, x² + 5x + 6 = 0. Для их решения есть специальная формула через дискриминант.

Я быстро записал на бумаге стандартную формулу корней квадратного уравнения и решил предложенный пример.

— D = b² — 4ac… D = 25 — 24 = 1… x₁ = -2, x₂ = -3, — я отложил карандаш. — Можно проверить, подставив обратно в уравнение.

Отец молча сверил мои выкладки с учебником. Все сходилось.

— Системы уравнений, — прочитал он следующую тему.

Я показал ему, как решать систему двух уравнений с двумя неизвестными методом подстановки и методом сложения. Отец слушал вполуха, все больше погружаясь в некое оцепенение.

Следующим был учебник тригонометрии. Отец открыл его и нахмурился, глядя на странные обозначения.

— Синус, косинус, тангенс… Что за абракадабра?

— Это просто отношения сторон в прямоугольном треугольнике, — объяснил я, рисуя схему. — Синус угла — это отношение противолежащего катета к гипотенузе. Косинус — прилежащего катета к гипотенузе. Тангенс — противолежащего к прилежащему. Это нужно, чтобы вычислять углы и расстояния, которые нельзя измерить напрямую. Например, высоту горы или расстояние до корабля в море.

— Для чего это используется? — спросил он устало.

— Навигация, строительство, артиллерия. Любые вычисления, связанные с треугольниками. А треугольники — везде. Разве вы не использовали ничего из этого в астрономии или в нумерологии?

Вопрос так и остался без ответа. Он полистал книгу, наткнулся на таблицы синусов и косинусов, на тригонометрические тождества. Все это было для него китайской грамотой, но он видел систему, порядок, железную логику.

Затем снова была физика. Отец открыл учебник на разделе "Электричество".

— Вот это объясни, — сказал он. — Электричество. Что это такое?

— Это направленное движение заряженных частиц, — начал я. — Все вещества состоят из атомов, а атомы — из положительно заряженного ядра и отрицательно заряженных электронов. Есть два вида заряда — плюс и минус. Одноименные заряды отталкиваются, разноименные притягиваются. Сила их взаимодействия описывается законом Кулона…

Я набросал схему простой электрической цепи, объяснил, что такое ток, напряжение, сопротивление. Рассказал о законе Ома.

— Маглы научились этим управлять, — продолжил я. — Они заставляют электричество течь по проводам, светиться в лампочках, вращать моторы. Это основа всей их техники. Ты и сам все это много раз наблюдал при посещении всех наших соседних поселений. Видимо не обращал внимания и не задавался вопросом о принципах работы?

Отец долго смотрел на мои схемы. Для него, привыкшего к тому, что свет появляется взмахом палочки, идея "приручения" какой-то невидимой силы казалась одновременно примитивной и гениальной.

Биология была следующей. Отец устало перелистал страницы.

— Эволюция. Анатомия человека, — процитировал он заголовки.

— Эволюция — это теория о том, что все живые организмы изменяются со временем, приспосабливаясь к окружающей среде, — сказал я. — Выживают и размножаются те, кто лучше приспособлен. Постепенно, за миллионы лет, одни виды превращаются в другие. Человек произошел от обезьяны, обезьяна — от более примитивных млекопитающих, и так далее, до самых простых организмов.

— Любопытно, — пробормотал он. — А что насчет анатомии?

— А анатомия — это просто описание того, как мы устроены. Вот сердце, — я постучал себя по груди. — Это просто мышечный насос из четырех камер, который качает кровь по сосудам. Легкие — это губки, которые насыщают кровь кислородом. Мозг — это… ну, это сложно. Сеть из миллиардов нервных клеток, которые обмениваются сигналами.

Отец кивнул, но я видел, что его внимание рассеивается. Он устал. Информации было слишком много.

— А ведь это мы еще не трогали органическую химию или экономику — заметил я. — Они тоже входит в программу старших классов. Не разобрали другие продолжения курсов естественных наук. Еще я умышленно отложил историю и летературу, что бы их сразу полностью разобрать.

Отец обвел взглядом стопки книг, многие из которых мы даже не открывали. Исписанные листы бумаги с формулами и схемами. Карандаш и самодельную линейку. И меня — своего малолетнего сына, который несколько часов подряд с легкостью оперировал понятиями, о которых он, взрослый и, как он считал, образованный волшебник, даже не подозревал.

Что-то кардинально менялось в его понимании. "Великанья магия", которую он пытался держать под контролем, оказалась не просто даром предвидения или набором случайных "видений". Это была целая вселенная систематизированных знаний. Не хаотичная, не безумная, а строго упорядоченная. Это была другая цивилизация, живущая в голове его ребенка.

Он молча закрыл последний учебник и откинулся в кресле. Больше он пока не задавал вопросов. На его лице застыло выражение человека, который открыл дверь в комнату и обнаружил за ней бескрайний океан. Он смотрел на меня совершенно другими глазами — глазами человека, который впервые понял, что совсем не знает своего сына.

Я видел, как отец уже готов был остановиться, но решил не упускать момент и закрепить эффект. Если уж произвести на него впечатление, то до конца.

— Пап, подожди, — сказал я. — Мы еще историю и литературу не затронули. А это как раз то, что тебе может быть интересно.

Он устало посмотрел на меня, но кивнул.

Я взял толстый том "Всемирная история" и открыл его на хронологической таблице.

— Вот смотри, — начал я. — Древний Египет — 3000 лет до нашей эры. Древняя Греция — с 8 века до н. э. Римская империя возникла в 27 году до н. э., пала в 476 году н. э. Все это мы уже обсудили утром. Потом было средневековье, которое длилось примерно до конца XV века. Возрождение, Реформация, Великие географические открытия…

Я быстро прошелся по ключевым событиям: Французская революция 1789 года, Наполеоновские войны, объединение Германии и Италии, Гражданская война в США, Первая Мировая, которая пока что так не называется, ведь Вторая только впереди. Отец слушал внимательно — история была ему куда понятнее, чем тригонометрия.

— А дальше что? — спросил он.

— Об этом я тоже тебе рассказывал, — я сделал паузу, — Вторая Мировая будет самой кровавой войной в истории человечества. Она начнется в 1939 году, когда Германия под управлением Адольфа Гитлера нападет на Польшу. Это будет война на истребление, война с концлагерями и геноцидом. Погибнут десятки миллионов человек. Закончится она только в 1945 году, когда союзники — Британия, СССР и США — победят Германию и Японию.

Отец побледнел.

— И… что потом?

— Потом мир расколется на два лагеря, — продолжил я. — США и СССР, капитализм против коммунизма. Не знаю — нужно ли тебе объяснять что это такое и смогу ли правильно это сделать? В общем в разделенном на лагери послевоенном мире начнется Холодная война. Страны не будут воевать напрямую, но будут постоянно балансировать на грани. Появится ядерное оружие — бомбы, каждая из которых может уничтожить целый город. Начнется гонка вооружений. Они даже полетят в космос — сначала СССР запустит спутник в 1957-м, человека в 1961, а потом американцы высадятся на Луне в 1969-м.

— На Луне? — переспросил он недоверчиво.

— На Луне, — подтвердил я. — А в 1991 году Советский Союз развалится. Наступит новая эра. Компьютеры станут маленькими и доступными каждому. Появится всемирная сеть, где любой человек сможет получить доступ к любой информации. К 2000 году мир станет совершенно другим.

— Если хочешь, то можем снова углубиться в какую-то историческую эпоху? Могу подробнее рассказать о будущем, о истории, о науке и технике?

Снова наступила пауза. Реакции я так и не дождался и перешел к литературе, взяв учебник английской словесности.

— Я знаю о большей части писателей и их произведений, описанных здесь и в учебниках за другие классы. Вот, например, Шекспир, — показал я. — "Гамлет", "Макбет", "Ромео и Джульетта". Это все знают. Но я также и знаю, что напишут в будущем… В 1937 году выйдет "Хоббит" профессора Толкина, а в 1954-м — его "Властелин колец". Это будет совершенно новый жанр — фэнтези. Появятся романы о будущем: Джордж Оруэлл напишет "1984" и "Скотный двор". Хемингуэй напишет "Старик и море", получит за нее Нобелевскую премию.

Отец слушал, качая головой.

— А наука? — спросил он. — Куда она пойдет?

— Биология откроет структуру ДНК — молекулы, которая хранит наследственную информацию, — рассказал я. — Это случится в начале 50-х. Физика создаст квантовую механику, которая опишет мир на уровне атомов. Медицина победит множество болезней, изобретет антибиотики и вакцины. Средняя продолжительность жизни вырастет с 50 до 70–80 лет. Географы исследуют последние белые пятна на картах — глубины океанов, полюса Земли. Например, спустятся на одиннадцати километровую глубину в Марианской впадине в Тихом океане — самом глубокой точке мира. А потом начнут исследовать космос.

— Компьютеры, — добавил я, вспоминая. — Это будут машины, которые смогут производить миллиарды вычислений в секунду. Сначала они займут целые комнаты, но потом станут размером с портфель, а потом — с ладонь и даже меньше. К концу века почти в каждом английском доме будет компьютер.

Отец молчал. Информация была ошеломляющей.

Я сделал глубокий вдох и решил быть честным.

— Пап, — сказал я тихо, отодвигая от себя последнюю книгу. — Я должен признаться. Я немного… приукрашивал. Да, я действительно знаю много. Очень много. По большей части на уровне человека, окончившего магловскую школу, а где-то даже выше. Но некоторые предметы я знаю плохо. Английский, например, — я говорю с ошибками, а пишу совсем отвратно. А некоторых предметов я вообще не знаю. Богословие, которое тут изучают в школах. Латынь. Французский язык. Я не всеведущий.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, чтобы сказать самое главное.

— Я просто… человек с очень странной памятью. И я не выбирал, что знать, а что нет. Это не я решал, что изучать. Все это, — я обвел рукой горы книг, — оно просто… есть во мне. И оно больше не появляется. Новых знаний не добавляется. Это как… как будто мне в голову загрузили целую библиотеку, а потом заперли дверь. Это застывшая картина мира, которая больше не меняется.

Отец долго смотрел на меня. В его взгляде уже не было ни удивления, ни азарта. Была лишь бесконечная усталость и тяжелая задумчивость. Он как будто смотрел сквозь меня, пытаясь осознать то, что услышал.

— Значит, — медленно проговорил он, — это не дар. Не пророчество. Это… груз.

— Да, — кивнул я. — Это просто груз. И я пытаюсь научиться его носить.

— И сегодня ты пытался показать мне, насколько он тяжелый? — спросил он.

— Я пытался показать, что я могу с ним справиться. Что я не сошел с ума. Что я могу думать, анализировать. Что я не просто мальчик, который видит странные сны. Что я… взрослый.

Отец медленно кивнул, словно соглашаясь со своими собственными мыслями.

— Я понял, Рубеус, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала нотка, которой я никогда раньше не слышал. Что-то похожее на… сочувствие. — Прости меня. Я думал, что оберегаю тебя от опасной магии. Боялся, что она сведет тебя с ума. А на самом деле… ты просто нес на себе эту ношу в одиночку.

Он встал, тяжело опираясь на подлокотники массивного кресла. Я инстинктивно тоже поднялся на ноги. Отец обошел стол, заваленный книгами, и подошел ко мне. На мгновение он остановился, словно не решаясь, а затем сделал еще один шаг вперед и неловко, почти робко, обнял меня. Я замер, ощущая непривычную тяжесть его руки на моей спине. Мы стояли так несколько долгих мгновений в абсолютной тишине кабинета, и я чувствовал, как напряжение долгого дня медленно отпускает меня. Каждый из нас думал о своем, но в этот момент мы были ближе, чем когда-либо.

Наконец, папа отстранился и, не глядя на меня, достал свою палочку.

— Нужно прибраться, — сказал он глухо.

Коротким взмахом он вернул карандашу и линейке их первоначальный облик гусиного пера и ножа для бумаг. Другим, более сложным пассом он заставил исписанные нами листы бумаги свернуться в тугие трубочки и истлеть в воздухе, не оставив даже пепла.

— Идем, — скомандовал он.

Мы вышли из кабинета. Услужливый ассистент, увидев нас, поспешил навстречу, но отец, не останавливаясь, направил на него палочку.

— Обливиэйт.

Взгляд парня на мгновение стал пустым.

— Вы весь день провели в читальном зале, просматривая старые книги. Вам никто не помогал, — ровным голосом произнес отец. — А теперь вам нужно проверить каталоги в дальнем хранилище.

Молодой человек растерянно моргнул, а затем решительно развернулся и зашагал в указанном направлении.

Ту же процедуру отец проделал и с библиотекарем. Когда мы вышли на улицу, темный вечерний Лондон встретил нас прохладой и шумом.

— Я, кажется, проголодался от всей этой… учебы, — сказал отец, впервые за долгое время посмотрев мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было ни строгости, ни подозрительности. Только усталость и что-то еще, новое и непонятное. — Подозреваю, что ты тоже. Как насчет ужина в "Дырявом котле"? Но на этот раз — чур, без каких-то новых придумок и без экзаменов.

Обратный путь из «Дырявого котла» был делом одного мгновения — шаг в ревущее зеленое пламя, головокружительный кувырок по каминной сети, и вот мы уже стоим посреди нашей тихой гостиной. Но эта тишина была обманчива. Она не успокаивала, а давила, наполненная невысказанными мыслями.