Не тот Хагрид

Глава 36. Двоюродный дед

Было уже около трёх часов дня, когда застолье достигло своего пика. Гости шумели, смеялись, рассказывали байки. Кто-то уже изрядно подвыпил, кто-то только начинал. Стол был завален пустыми тарелками и бутылками, но еда всё прибывала — отец периодически выходил на кухню и приносил новые блюда. Атмосфера была тёплой, дружеской, непринуждённой.

И вот тогда, когда никто уже не ждал новых гостей, раздался очередной хлопок аппарации. Но этот звук был каким-то… иным. Более мощным, уверенным, словно сама магия подчёркивала статус прибывшего.

Роберт, сидевший во главе стола с кружкой эля в руке, вздрогнул и резко обернулся к окну. Его лицо вытянулось в удивлении, потом расцвело широкой, почти детской улыбкой.

— Не может быть, — пробормотал он, вставая так резко, что чуть не опрокинул стул. — Это же…

Дверь распахнулась, и на пороге появилась фигура.

Это был мужчина преклонного возраста, но возраст его было сложно определить точно — он мог быть и шестидесяти, и восьмидесяти лет. Высокий, стройный, с идеально прямой спиной. Волосы — густые, седые, аккуратно зачёсанные назад. Борода — короткая, ухоженная, тоже серебристая. Лицо — изрезанное морщинами, но не дряблое, а скорее благородное, с чётко очерченными чертами. Глаза — серые, проницательные, с хитрым прищуром. На нём была дорогая мантия тёмно-синего цвета с серебряной отделкой, явно сшитая на заказ. В руке — трость с округлым узорчатым деревянным набалдашником.

Он стоял в дверном проёме, осматривая собравшихся с лёгкой усмешкой, словно оценивая, достойна ли компания его присутствия.

— Альберт! — Роберт бросился к нему, расталкивая гостей. — Ты наконец выбрался из своей берлоги! Не верю своим глазам! Столько времени прошло!

Старик расплылся в улыбке — и в этот момент вся его благородная суровость растаяла, уступив место тёплой, искренней радости.

— Роберт, мой мальчик! — голос Альберта был глубоким, бархатным, с мягкой старческой хрипотцой. — Как я мог пропустить день рождения моего любимого двоюродного внука!

"Мой мальчик".

Я вздрогнул, услышав эту фразу. Не от испуга — от внезапного флешбэка, который накрыл меня волной. "Мой мальчик" — это же классическая фраза старого Дамблдора из канона*. Та самая, которой он обращался ко всем подряд — к Гарри, к Снейпу, к кому угодно. Фраза, которую в фанфиках всегда выделяли, иронизировали над ней, делали маркером манипулятивного доброго дедушки.

И вот теперь я слышу её из уст совершенно другого старика, в совершенно другой ситуации, за десятилетия до рождения Гарри Поттера.

Это что, всех британских волшебников преклонного возраста на каких-то курсах учат этой фразе? Обязательная программа для пенсионеров? "Поздравляем, вы дожили до семидесяти, теперь должны обращаться ко всем молодым 'мой мальчик'?"

Я еле сдержал нервный смешок. Нелепость ситуации била по мозгам. Я попаданец, застрявший в теле четырёхлетнего полувеликана, на дне рождения которого пожилой волшебник произносит знаковую фразу, которая станет мемом через несколько десятилетий.

Но никто вокруг не замечал ничего странного. Для них это была просто тёплая, отеческая фраза. Обычное обращение старшего к младшему. Ничего особенного.

Только для меня она звучала как эхо из будущего.

Хотя, если честно, Альберт и внешне немного напоминал будущего старого Альбуса Дамблдора — та же статная фигура, те же длинные седые волосы, та же манера держаться с достоинством, но без высокомерия. Даже имена созвучны: Альберт — Альбус. Будто кто-то решил сделать пробную версию великого волшебника и выпустил её в мир на пяток десятилетий раньше.

Но меня успокаивало то, что это, типичная ролевая модель для некоторых британских стариков — таких, что подражают легендарному Мерлину, пытаясь выглядеть мудрыми наставниками с налётом загадочности и копируя характерные черты внешности и одежды. В магической Британии таких хватает. Я уже встречал подобный типаж несколько раз: длинные бороды, глубокомысленные взгляды, склонность к афоризмам и отеческим интонациям. Это было своего рода культурное явление, почти традицией среди волшебников определённого возраста и статуса. Хочешь выглядеть уважаемым патриархом? Отрасти бороду, соответствующе оденься, говори загадками и обращайся ко всем со снисходительностью.

Так что, возможно, Дамблдор в будущем просто идеально впишется в эту роль, потому что она уже существует как архетип. А я просто паникую из-за совпадений, которых на самом деле полно в любом мире.

Они встретились посередине комнаты и обнялись — крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спине. Альберт был более высоким и статным, держался с таким достоинством, что казался величественным, несмотря на возраст.

— Да сколько же времени прошло! — Роберт отстранился, держа старика за плечи и разглядывая его с нескрываемой радостью. — Три года, дядя! Целых три! Помнишь, когда родился Рубеус, ты был здесь. Помогал мне пережить всю ту… драму. С Фридвульфой. Со всеми обстоятельствами.

— Помню, — голос Альберта стал тише, серьёзнее. — Конечно, помню. Это было… непростое время. Для тебя, для ребёнка… — Он покачал головой. — Я тогда и не думал, что придётся уезжать так скоро. Но здоровье подвело. Пришлось отправиться за границу, искать лечение.

Роберт кивнул, в его глазах мелькнула старая боль.

— Я понимаю, дядя. Твоё здоровье было важнее. И ты помог мне, как мог, перед отъездом. Дал советы, поддержал. А потом… — Он слегка улыбнулся. — Потом мы только и могли, что письмами общаться. Три долгих года.

— Три долгих года, — эхом повторил Альберт. — Но твои письма согревали душу, Роб. Я следил за жизнью мальчика, радовался каждому твоему рассказу о нём. И когда понял, что здоровье восстановилось, что могу вернуться… Решил, что не могу пропустить его четырёхлетие. День рождения моего единственного внучатого племянника.

Роберт немного помрачнел, услышав слово "единственного". Он сжал плечи старика чуть сильнее.

— Единственного, — эхом повторил он. — Дядя, скажи… За эти три года, пока ты был за границей, поправлял здоровье… Неужели так и не нашлось ни одной ведьмы, готовой стать миссис Данновер? Не встретил достойную даму, которая смогла бы составить тебе компанию?

Альберт фыркнул — коротко, с лёгкой горечью — и покачал головой.

— Нет, Роб. Я слишком стар для таких глупостей. Да и к чему мне семья на закате лет? — Он положил руку на плечо отца. — У меня есть ты. Есть этот замечательный мальчик. Этого мне достаточно. Разве я должен сожалеть о несостоявшейся семье, если у меня есть вы?

Роберт вздохнул, и на его лице отразилось что-то вроде печали.

— Жаль, дядя. Ты бы был прекрасным отцом. Лучше многих, кого я знаю.

— Может быть, — пожал плечами Альберт, и в его голосе прозвучала философская усталость. — Но судьба распорядилась иначе. Зато теперь я могу баловать твоего сына подарками и не нести за это никакой ответственности. — Он усмехнулся. — Привилегии бездетного старого холостяка, знаешь ли.

Гости за столом притихли, наблюдая за сценой встречи. Было видно, что этот человек — не просто гость. Это был кто-то важный, кто-то особенный для Роберта. Родственник, наставник, друг — всё в одном лице. Тот, кто когда-то помог ему устроиться на работу после Хогвартса, кто поддерживал его в трудные времена, кто стал для него почти что отцом.

— Проходи, проходи! — Роберт встряхнулся, отгоняя грустные мысли, и потянул Альберта к столу. — Садись с нами! Выпей, познакомься с гостями! Это же праздник, в конце концов!

Альберт кивнул собравшимся, и несколько волшебников приветственно подняли кружки. Некоторые узнали его и почтительно склонили головы. Видимо, старик был известен в определённых кругах — не зря же он работал в Министерстве магии долгие годы, и не на последних ролях.

— А это, — Роберт подвёл Альберта ко мне, — это мой сын. Рубеус. Сегодня ему четыре года.

Я сидел за столом, наблюдая за сценой встречи. Отец обернулся ко мне и продолжил, обращаясь одновременно и ко мне, и к гостям:

— Рубеус, это Альберт Джозайя Данновер — сын младшей сестры твоего прадеда. Твой двоюродный дедушка. Я тебе рассказывал о нём.

Рассказывал? Когда? Я не помню ничего подобного. Я напрягся, пытаясь вспомнить хоть что-то о человеке по имени Альберт. Но память была пуста. Возможно, отец действительно рассказывал — прошлому Рубеусу, который когда-то жил в этом теле. Но от него мне не досталось ничего. Ни воспоминаний, ни привязанностей, ни знаний. Только тело. И теперь я должен был делать вид, что помню.

Вообще обсуждение родственников у нас в семье было несколько табуированной темой. Каждый раз, когда я поднимал вопрос о других Хагридах, отец всеми силами начинал отнекиваться и закрываться. Единственное, что удалось из него выдавить — что некоторые министерские служащие являются нашей дальней-дальней роднёй. А ещё двести лет назад в семье Хагридов произошёл раскол: младший из братьев поссорился со старшим братом и сёстрами, эмигрировал в Америку и оборвал все связи с английскими родственниками. С тех пор ничего о нём или о его потомках не известно.

Я встал из-за стола, чтобы поздороваться. И в этот момент гости притихли ожидая реакции. Альберт тоже замер, глядя на меня с нескрываемым удивлением.

Стоя, я оказался почти одного роста со стариком. Может, чуть ниже — на пару дюймов, не больше. Но для четырёхлетнего ребёнка это было… аномально.

— Здравствуйте, сэр, — вежливо сказал я, протягивая руку для рукопожатия.

Альберт машинально пожал мне руку, но его взгляд оставался прикованным к моему лицу. Пронзительный, оценивающий взгляд, словно он видел больше, чем показывала внешность. Словно он пытался разглядеть во мне что-то скрытое.

— Ему точно четыре года? — негромко спросил он, не отрывая от меня глаз.

На вопрос двоюродного деда повисла короткая, но звенящая тишина. Все взгляды за столом обратились к отцу, ожидая его ответа. Я видел, как напрягся Роберт, как его широкая, добродушная улыбка на мгновение стала натянутой. В повисшей паузе было все: растерянность от внезапного вопроса, раздражение на бестактность Альберта и, что самое главное, отголосок той старой боли, которую я уже замечал сегодня. Это был вопрос, который бередил рану.

Роберт кивнул, и на его лице отразилась целая гамма чувств, которые сменяли друг друга, словно облака на ветреном небе. Сначала это была гордость — чистая, отеческая, безоговорочная. Глаза папы засветились тем особым теплом, которое появлялось всякий раз, когда речь заходила обо мне. Уголки губ дрогнули в улыбке. Но следом, почти мгновенно, эта улыбка померкла, уступив место чему-то более тяжёлому. Чему именно? Сожалению? Горечи воспоминаний о том, что не сложилось? Меланхолии от осознания, каким необычным растёт сын? Или печали о прошлом, которое нельзя изменить? Что-то старое, затаённое, то, что живёт глубоко внутри и вылезает наружу только в моменты откровенности или усталости. Сейчас алкоголь развязал отцу язык и ослабил те внутренние барьеры, которые обычно держали эмоции под контролем.

— Да, дядя, — произнёс маг, и голос прозвучал чуть хрипловато, словно слова давались с трудом. — Четыре. Ты же помнишь, был здесь, когда всё началось. Когда Фридвульфа… — Он запнулся, сглотнул, отвёл взгляд в сторону. Упоминание матери всегда было для него болезненной темой, словно незажившая рана, которую нельзя трогать без риска вызвать кровотечение. — В общем, четыре года. Точно.

Папа попытался взять себя в руки, но не смог полностью скрыть напряжение. Пальцы крепче сжали столешницу, костяшки побелели. Плечи слегка поднялись — защитный жест, неосознанный, но красноречивый. Роберт чувствовал, что разговор принимает серьёзный оборот, что старый родственник заметил что-то важное, что-то тревожное, и сейчас последует продолжение.

Я стоял рядом, чувствуя, как атмосфера в комнате меняется. Возможно, мне просто показалось, но воздух будто сгустился, стал плотнее, тяжелее. Сердце забилось чаще — не от страха, но от острого осознания, что сейчас происходит нечто значимое. Что Альберт видит во мне больше, чем просто крупного ребёнка. Видит аномалию. Загадку. Что-то, что выбивается из привычного порядка вещей.

Гости за столом притихли. Разговоры смолкли один за другим, словно кто-то постепенно убавлял громкость звука. Кто-то замер с куском мяса на вилке на полпути ко рту. Кто-то медленно опустил кружку на стол, стараясь не шуметь. Несколько человек переглянулись — быстрые, украдкие взгляды, полные любопытства и лёгкой тревоги. Один из волшебников, тот самый пожилой маг с седой бородой, прищурился, разглядывая меня с новым интересом, словно пытаясь понять, что именно увидел Альберт.

Атмосфера праздника, которая ещё минуту назад наполняла дом смехом и весельем, теперь висела на волоске. Словно все понимали: старый волшебник не просто так задал свой вопрос. Не из праздного любопытства. Альберт Данновер был человеком опытным, много видевшим, работавшим в Министерстве магии долгие годы. Если он заметил что-то необычное в четырёхлетнем мальчике, значит, на то были веские причины.

Томас, который недавно пытался подарить мне дудку и потерпел фиаско, сидел, откинувшись на спинку стула, с задумчивым выражением лица. Румянец на его щеках слегка поблёк. Видимо, даже сквозь алкогольный туман до него дошло, что сейчас обсуждается нечто серьёзное. Другой гость, молодой рыжий волшебник, который раньше показывал фокусы с золотыми искрами, нервно теребил край своей мантии, бросая взгляды то на меня, то на Альберта, то на Роберта, пытаясь уловить суть происходящего.

А я… Я старался не выдать волнения. Держал спину прямо, лицо спокойным, дыхание ровным. Но внутри клубок мыслей затягивался всё туже. «Что он видит? Видит ли магическую ауру? Чувствует ли какую-то аномалию? Или просто удивлён моим ростом и поведением? Угрожает ли мне это чем-то?»

Роберт снова посмотрел на меня, и в этом взгляде читалось столько всего — любовь, беспокойство, гордость за то, каким я вырос, и одновременно страх перед неизвестностью, которую несёт со собой мой необычный дар. Папа знал о моих пророчествах, знал о великанской крови, которая делала меня таким крупным и сильным. Но знание это не приносило покоя. Наоборот — каждый день приходилось балансировать между гордостью за сына и тревогой о том, что ждёт впереди.

Альберт продолжал стоять, глядя на меня тем же пронзительным, оценивающим взглядом. Морщины вокруг его глаз углубились, брови слегка сдвинулись. Старик обдумывал что-то, взвешивал слова, которые собирался произнести. И все в комнате замерли в ожидании.

— Что ж, Роберт, поздравляю, — сказал он уже более мягко, с отеческой теплотой. — Растет настоящий Хагрид. Будет тебе опора в старости.

Он снова повернулся ко мне, и его оценивающий взгляд смягчился. Словно по невидимому сигналу, Роберт в тот же миг сбросил с себя все признаки напряжения. Маска боли и раздражения исчезла с его лица, сменившись привычной широкой и добродушной улыбкой, будто ничего и не произошло. Он снова был радушным хозяином на празднике своего сына.

— Именно по этому поводу мы здесь и собрались, дядя, — произнес Роберт с нажимом, в котором, однако, слышалась не агрессия, а скорее твердая просьба не копать глубже. Он обвел рукой стол с гостями, словно призывая их в свидетели. — Отмечать ровно четыре года с того дня, как этот парень появился на свет. Кровь великанов — штука сильная, ты же знаешь. Она берет свое не только ростом. Фридвульфа… она передала ему больше, чем просто габариты.

— Помню, — Альберт медленно кивнул, но удивление в его глазах не исчезло. — Но всё равно… Это поразительно. Он уже выглядит как… старше?

— И ведёт себя старше, — добавил кто-то из гостей, и несколько волшебников согласно закивали.

Я стоял, чувствуя на себе взгляды всех собравшихся. Альберт продолжал смотреть на меня еще несколько долгих секунд, и под этим пронзительным, оценивающим взглядом мне стало откровенно не по себе. Это был взор человека, привыкшего замечать детали, скрытые от других; взор опытного волшебника, который, возможно, даже владел легилименцией. Одна шальная мысль, одна неуместная эмоция — и он мог заметить то, чего не видели остальные: чужой, взрослый разум в теле этого аномально рослого ребенка. Я инстинктивно отвел взгляд, намеренно уставившись на узор на скатерти, и попытался очистить голову от всех лишних мыслей.

Наконец, старик медленно кивнул, словно пришел к какому-то внутреннему выводу, и его лицо снова приняло благодушное выражение. Загадка, которую он пытался решить, так и осталась неразгаданной, но он, очевидно, решил отложить ее на потом.

— Рубеус, как же ты вырос! — наконец сказал Альберт, и его голос стал теплее, но в нём звучало неподдельное изумление. — Я помню, как держал тебя на руках, когда ты был совсем крохой. Ты был большим младенцем, конечно, но всё же… младенцем. А теперь… — Он покачал головой. — Три года, и ты уже такой высокий. Твой отец писал мне о твоём росте, но одно дело читать в письмах, другое — видеть своими глазами. Я не ожидал, что ты так стремительно вырастешь. И не только физически…

Он говорил со мной, но смотрел на Роберта, и его поза и жесты явно стали расслабленными, это был явный жест примирения. Напряжение медленно начало спадать. Застолье, готовое было прерваться на неловкой ноте, продолжилось.

— Спасибо, сэр, — тихо сказал я, стараясь держаться воспитанно, но не слишком умно или высокомерно. — Отец много мне рассказывает. Я стараюсь быть хорошим мальчиком.

— Необычный парень, — негромко сказал он, обращаясь скорее к отцу, чем ко мне. — Очень необычный. Но старательный, это видно. И воспитанный. — Он перевёл взгляд на Роберта. — Ты хорошо справляешься, Роб. Один, без жены… это непросто. Но я вижу результат. Руби вежлив, сдержан, разумен. Редкость в наше время, особенно среди детей.

Отец расцвёл от похвалы, и на его лице отразилась смесь гордости и облегчения.

— Спасибо, дядя, — тепло сказал он. — Я действительно стараюсь. Хочу, чтобы он вырос достойным человеком. Несмотря на… — Он замялся, — на все обстоятельства.

Альберт понимающе кивнул. Он знал о Фридвульфе, о том, что Рубеус полувеликан, о всех трудностях, которые это влекло за собой. И всё же его взгляд оставался доброжелательным.

— Ну что ж, — Альберт хлопнул Роберта по плечу. — Раз уж я здесь, давай выпьем за здоровье именинника! А потом ты расскажешь мне, как идут дела. Я три года был за границей — многое пропустил.

— Проходи, садись! — Роберт оживился и потянул старика к столу. — Выпьем, конечно! И не одну!

*Дамблдор в 1932 году уже не молод (ему около 50, он родился в 1881), но еще не "тот самый старик". Однако фраза "мой мальчик" (my dear boy или my boy) — это классический английский эвфемизм старшего к младшему, характерный для эпохи, а не только для Дамблдора. На самом деле это не "мем Дамблдора", а маркер "старой школы" (викторианского воспитания).