Не тот Хагрид

Глава 23. Великаний прием

Пока Фридвульфа пыталась восполнить годы разлуки, я краем глаза наблюдал за остальным племенем. Их реакция была далека от радушной. Впереди, в нескольких шагах от нас, стоял вождь. Грунвальд Каррг. Имя это я слышал от отца. Старик по меркам великанов, лет семидесяти, он все еще был огромен — больше шести метров роста, хоть мощное когда-то тело и начало обвисать под тяжестью прожитых лет. Его лицо — карта былых сражений, изрезанная шрамами. Длинная седая борода заплетена в несколько кос, один глаз затянут мутной белесой пленкой. Одетый в медвежьи шкуры и накидку из волчьих, с тяжелым ожерельем из когтей и клыков на груди, он был живым воплощением первобытной власти.

Грунвальд медленно кивнул моему отцу, признавая его право быть здесь как гостя. Затем его единственный зрячий глаз впился в меня, оценивая, взвешивая. Он поднял руку, и гул толпы мгновенно стих.

Охотники, стоявшие за его спиной, были моложе и агрессивнее. Настоящие горы мышц и шрамов, ростом под стать своему вождю. В их руках были дубины, копья с костяными наконечниками, огромные каменные топоры. Некоторые несли щиты из толстой, натянутой на деревянную раму кожи. Один из них, особенно крупный, со свежим шрамом через все лицо, которого, как я позже узнал, звали Торольд, смерил меня презрительным взглядом и смачно сплюнул на землю.

Я чувствовал их враждебность кожей. Для них я был чужаком. Недомерком, пахнущим не потом и дымом, а чем-то чуждым — магией, мылом, цивилизацией. Я был одет не так, говорил не на том языке. Я не был одним из них.

Женщины и старики держались поодаль, перешептываясь и неодобрительно косясь в нашу сторону. Одна старуха, сухая и морщинистая, как печеное яблоко, подошла к вождю и, принюхавшись к воздуху в моем направлении, что-то быстро зашептала ему на ухо. Фридвульфа, заметив это, тут же огрызнулась, издав низкое, угрожающее рычание. Она инстинктивно заслонила меня собой, готовая защищать от любого, кто посмеет приблизиться. Отец, в свою очередь, не спускал руки с палочки, его спокойствие было лишь маской, за которой скрывалась стальная решимость.

Чтобы разрядить обстановку, Роберт жестом указал на наши дары.

— Ik brangō gibōs. Furi theudō. Furi kuningō (Я принес дары. Для племени. Для вождя), — произнес он на древнегерманском, медленно и с акцентом.

Вождь кивнул, и его рука сделала короткий жест. Несколько охотников тут же направились к тележке и потащили мешки к центру круга. В этот момент один из великанских детей, мальчишка лет десяти ростом уже с моего отца, подобрал с земли камень и швырнул его в мою сторону. Камень ударил меня в плечо. Несильно, великанья кожа смягчила удар, но унизительно.

Фридвульфа взревела и бросилась было к обидчику, но вождь остановил ее одним движением руки. Конфликт был погашен, но напряжение никуда не делось. Я стоял в кольце молчаливой, неприкрытой враждебности, и единственной моей защитой были объятия едва знакомой матери и напряженная спина отца.

Грунвальд жестом указал на сундуки, потом на Роберта. Приказ был ясен без слов: покажи, что принёс.

Отец повернулся к зачарованному сундуку и уверенно открыл три тяжелых замка, один за другим. Поднятая крышка открыла нечто невообразимое для тех, кто впервые видел магические пространства: внутрь вела лестница, уходящая в магическую пустоту, где в плотных рядах дремали усыпленные животные. Роберт спустился по ступеням, взмахнул палочкой, и первая корова, все еще погруженная в волшебный сон, медленно всплыла к выходу. Охотники, до этого наблюдавшие с недоверием, разом ринулись помогать — оттаскивать от телеги одну за другой туши. Тридцать три коровы и тридцать три овцы были аккуратно уложены на траву за пределами каменной стены поселения.

Отец применил энервейт и снотворное зелье начало терять силу. Коровы, тяжело мыча, попытались подняться на дрожащих ногах. Овцы заблеяли, задергались, пытаясь сориентироваться. Но великаны не дали им времени прийти в себя. Удары дубинами были точными и безжалостными — один удар по голове, и животное замирало, мгновенно мертвое. Это было жестоко, но профессионально. Никаких мучений, никакой неоправданной жестокости. Охотники привыкли ценить добычу. Великаны стояли вокруг, глядя на это богатство, и в глазах их читалось изумление, благоговение, жадность.

Разделка началась сразу. Великаны работали быстро, слаженно, будто по отточенному ритуалу. Огромные ножи — часть от магов, часть самодельные из кости и камня — вспарывали туши с хирургической точностью. Кровь стекала в заранее подготовленные ямы; здесь не пропадало ничего. Шкуры снимали аккуратно, сворачивали в рулоны — пригодятся для одежды и жилищ. Туши рубили на куски, внутренности откладывали отдельно: печень, сердце, почки — деликатесы, которые достанутся старейшинам и вождю.

Я смотрел на это, стоя рядом с матерью, и чувствовал странное смешение эмоций. Жалость к животным? Нет, не особенно — я знал, что они были куплены именно для этого, для племени, для еды. Но зрелище было жестоким, грубым, напоминающим о том, насколько иным был мир великанов по сравнению с миром, в котором я вырос.

Центральное кострище разожгли до невиданных размеров. Поленья толщиной с руку великана громоздились в основании, пламя взметнулось на два-три метра вверх, жар расходился кругами, ощутимый даже в десяти метрах. Столб дыма поднимался прямо в небо, как сигнал древним богам: пир начинается.

Туши нанизали на толстые ветви, воткнутые в землю по обе стороны костра — импровизированные вертела. Куски мяса разложили на железных решетках, подаренных когда-то магами. В котлах, подвешенных над огнем, варилось мясо с кореньями и травами. Запах был опьяняющим: жареное мясо, дым, капающий в огонь жир, который шипел и вспыхивал маленькими огоньками.

Атмосфера резко переменилась. Племя собралось вокруг костра, образуя плотный круг. Великаны сидели на брёвнах, на камнях, на земле, разговаривали, смеялись, рычали. Напряжение, которое было раньше, начало растворяться. Еда объединяла, даже тех, кто час назад смотрел на меня с недоверием и презрением.

Гул голосов, низких, гулких, сливался в общий шум, похожий на раскаты далёкого грома. Смех великанов был громким, раскатистым, заставлявшим землю вибрировать. Рычание — частью разговора, способом выразить эмоцию, согласие, несогласие.

Дети бегали между взрослыми, играли, толкались, кричали. Матери изредка одёргивали их, хватали за руки, усаживали рядом с собой, но через минуту дети снова вскакивали, убегали, продолжали игры.

Женщины следили за приготовлением, подходили к котлам, пробовали бульон, добавляли соль, травы, переворачивали мясо на решётках. Они работали с той же слаженностью, что и мужчины во время разделки.

Когда первые куски мяса были готовы, женщины начали раздавать их. Сначала вождю — лучший кусок, ребро коровы, огромное, обугленное снаружи, сочное внутри. Грунвальд взял его руками, откусил, жевал медленно, с достоинством.

Потом старейшинам, охотникам, остальным по очереди.

Фридвульфа получила свою порцию, большую, щедрую — печень овцы, ещё дымящуюся, ребро, несколько кусков грудинки.

Нас с отцом и матерью усадили на толстое бревно у самого костра, но на небольшом отдалении от остального племени. Мать не переставала прикасаться ко мне: то гладила по голове, то клала тяжелую ладонь на плечо или спину, словно боялась, что я исчезну. Она давала мне лучшие куски: сочное ребро, нежную печень, которая таяла во рту. Я ел с аппетитом, хотя еда была грубой — никаких специй, просто жареное мясо, но невероятно вкусное. Отец, сидя рядом, вел вежливую беседу с вождем Грунвальдом, обмениваясь новостями о магическом мире и племени.

Еда творила чудеса. Даже те охотники, что недавно смотрели на меня с презрением, теперь ели рядом, и враждебность в их взглядах сменилась насыщенным безразличием. Несколько великанов подошли к отцу, неловко, но искренне благодаря его за щедрый дар. Грунвальд кивнул нам через костер — то ли в знак признания, то ли просто из вежливости.

Внезапно гул затих. Из дальнего края поселения, от отдельной землянки, вкопанной в корни огромного тройного дуба, показалась фигура. Шаман. Он шел медленно, опираясь на костяной посох, и каждый его шаг отдавался в тишине. Племя замерло в почтительном молчании, лишь треск костра нарушал тишину. Старик приближался, и я почувствовал, как внутри меня сжалось что-то холодное и острое. Момент истины был близок.

Землянка, из которой он вышел, располагалась отдельно от всех остальных жилищ, на самом краю поселения. Это было не просто жилище — это было святилище, место силы, куда обычные члены племени заходили только по приглашению или в крайней нужде.

Землянка была выкопана в корневище огромного тройного дуба. Три ствола росли из одного корня, сплетаясь между собой, образуя естественную арку. Корни были толщиной шире человеческого тела, извивались, уходили глубоко в землю, и именно между ними, в естественном углублении, было вырыто жилище.

Вход был низким, едва заметным под навесом из ветвей и мха. Над входом висела шкура — не свежая, а старая, потемневшая от времени и дыма, покрытая нарисованными символами. Символы были тёмно-красными, почти чёрными — кровь? Охра? Что-то ещё? Они складывались в узоры, которые я не мог прочесть, но которые вызывали странное ощущение беспокойства, словно смотреть на них было неправильно, нарушало какой-то запрет.

На ветвях дуба висели костяные подвески, позвонки, нанизанные на верёвки, маленькие фигурки, вырезанные из кости или дерева. Рядом стояли тотемы — грубо вырезанные столбы с изображениями зверей и людей (великанов?), чьи лица были искажены в гримасах ярости или боли.

И вот из этого места вышел он.

Фигура была невысокой по меркам великанов — около четырёх метров ростом, что делало его почти карликом среди соплеменников. Телосложение худое, жилистое, но в движениях чувствовалась сила — не грубая, мускульная сила охотников, а другая, внутренняя, скрытая, которая исходила не от тела, а от чего-то более глубокого.

Лицо его было как высохший фрукт, который пролежал на солнце слишком долго. Морщины на морщинах, кожа тёмная, почти коричневая, натянутая на кости так туго, что казалось, ещё немного — и она порвётся. Нос крючком, острый, похожий на клюв хищной птицы. Рот беззубый, или почти беззубый, губы втянуты внутрь, что делало лицо ещё более мертвенным.

Глаза. Один — левый — был белым, полностью затянутым бельмом, слепым, но почему-то не мёртвым, а смотрящим куда-то вглубь, внутрь, туда, куда живые глаза не видят. Второй — правый — был чёрным, настолько чёрным, что зрачок почти сливался с радужкой, создавая ощущение бездонной ямы. И этот глаз горел. Не буквально, но метафорически — в нём был огонь, интенсивность, которая заставляла отводить взгляд.

Волосы седые, длинные, свисали до плеч широкими прядями, в которые были вплетены кости — мелкие позвонки, птичьи черепа, когти. Перья торчали из волос, закреплённые кожаными шнурками, покачивались при каждом движении головы. Борода длинная, седая, в ней тоже были кости, бусины из резного камня, узлы из верёвок.

Шаман был одет в долгополую шубу из мягких на вид шкурок — всех оттенков серого, бархатистые, многослойные, сшитые одна с другой так, что трудно было понять, где заканчивалась одна и начиналась другая. Под шубой — накидка из какой-то грубой светлой ткани, покрытая рунами. Руны были вышиты — жилами? Или нарисованы кровью? При движении они, казалось, мерцали, меняли форму, хотя это могло быть игрой света от костра.

Украшений на шее, руках, ногах было много. Слишком много.

Похоже, что традиционное для гигантов ожерелье из когтей и клыков свисало с шеи несколькими слоями, каждое кольцо тяжёлое, тихо постукивающее при движении. Когти разных размеров — от мелких лисьих, на верхнем ярусе, до огромных медвежьих, клыки волков, кабанов, что-то ещё, чего я не узнал. На запястьях и лодыжках браслеты как из цельных костей, так и наборные, нанизанные на кожу. Они тоже стучали друг о друга с каждым шагом. На пальцах кольца из рогов— толстые, грубые, некоторые покрыты резными элементами.

Пояс был увешан мешочками — кожаными, маленькими, каждый завязан серебряным шнурком. Внутри, судя по звуку, были травы, порошки, кости, что-то ещё. Мешочки позвякивали, довершая постоянный аккомпанемент движениям шамана.

В правой руке он держал посох — не деревянный, а костяной. В его основе была бедренная кость, огромная, длиной около двух метров, отполированная до блеска временем и прикосновениями. Дракона? Другого великана? Невозможно было сказать точно, но размер и форма говорили о том, что существо, которому принадлежала эта кость, было огромным и сильным. На вершине посоха был закреплён чёрный камень — размером с его кулак, неправильной формы, матовый, поглощающий свет. Обсидиан, возможно, или что-то ещё более редкое. Камень был обмотан кожаными ремнями и жилами, которые удерживали его на месте, вплетаясь в выемки в кости. Резьба покрывала поверхность камня — руны, символы, линии, которые, казалось, двигались при определённом угле света.

Посох был не просто ритуальным предметом, но и явным оружием. Вес камня на вершине делал его смертельной дубиной, способной проломить череп одним ударом. Функциональность и символизм в одном — типично для великанов, у которых каждый предмет должен был иметь практическое применение.

На поясе шамана висела большая ритуальная маска, вырезанная из кости, способная покрыть верхнюю половину его лица от лба до верхней губы. Прорези для глаз были узкими, косыми, делающими взгляд носящего угрожающим и нечеловеческим. Изображение было гибридным, смесью зверя и человека — рога торчали из лба, изогнутые и острые, лоб был покрыт резными линиями, имитирующими шерсть, нос вырезан как звериная морда, широкая и приплюснутая. Нижняя часть лица оставалась открытой, позволяя говорить и дышать во время церемоний. Маска использовалась в ритуалах, когда шаман становился посредником между миром людей и миром духов, воплощая в себе и то, и другое.

На спине, закреплённый ремнями, висел бубен — костяной обод, обтянутый кожей, покрытый рисунками рун и символов. Он болтался при ходьбе, иногда задевая спину шамана, издавая глухой стук.

Шаман шёл медленно, но не от слабости, а от осознанности каждого шага. Каждый шаг был актом, жестом, частью ритуала. Посох стучал о землю — глухо, ритмично, отмечая движение. Голова поворачивалась наоборот резко, как у птицы, без плавных переходов — смотрел в одну сторону, потом мгновенный поворот в другую.

Взгляд его был пронзительным. Он смотрел не на людей, а сквозь них, видя что-то, чего другие не видели. Чёрный глаз сканировал толпу, останавливался на ком-то на секунду, потом двигался дальше. Белый глаз смотрел в никуда, но присутствие его было не менее жутким.

И имя ему было под стать — Бейнмод Эйнбейн, что значило "костяной гнев" или "ярость костей" и «одноглазый».

Племя отреагировало мгновенно.

Все встали — воины, женщины, даже вождь. Это был знак уважения, признания статуса шамана, который был не ниже, а может, и выше вождя в духовной иерархии племени.

Дети спрятались за спинами матерей, выглядывали из-за шкур и ног, смотрели с благоговейным страхом. Воины, которые минуту назад смеялись и пили, теперь стояли с опущенными взглядами, не смея смотреть шаману в лицо прямо.

Грунвальд кивнул — медленно, с достоинством. Равный равному. Вождь признавал шамана, но и шаман признавал вождя. Баланс власти.

Фридвульфа рядом со мной напряглась, рука её на моём плече сжалась крепче. Она тоже встала, выпрямилась, но не отпустила меня. Защищала, даже от того, кого племя почитало.

Роберт встал, держа руку так, что бы моментально успеть выхватить палочку — инстинкт, автоматический жест, готовность защищать и защищаться, если понадобится.

Старик трижды обошел костер по кругу — древний ритуал приветствия и очищения. Затем он остановился прямо напротив нас. Его единственный зрячий глаз впился в меня, не мигая. Время замерло. По моей коже побежали мурашки, я почувствовал, как воздух вокруг уплотнился, сдавил виски. Это была магия — древняя, сырая, не имеющая ничего общего с элегантными заклинаниями волшебников. Это была иная сила, и она изучала меня, пытаясь проникнуть в самую суть.

Шаман открыл рот, и оттуда вырвался звук — не слово, а скорее рык, низкий, гортанный, который заставил всех вздрогнуть. Потом он поднял руку — костлявую, покрытую татуировками и шрамами — и поманил меня к себе жестом, который не допускал отказа.

Фрида рядом напряглась, рука её на моём плече сжалась так сильно, что я почувствовал боль. Она посмотрела на Роберта, глаза полны вопроса, тревоги, готовности броситься между мной и шаманом, если понадобится.

Отец покачал головой — едва заметно, но достаточно твёрдо. Потом кивнул мне:

— Иди. Всё будет хорошо. Это… обычай. Шаман должен осмотреть тебя. Признать.

Голос его был спокойным, но я видел напряжение в плечах, в том, как рука покоилась на кармане с палочкой, готовая выхватить её в любой момент.

Я встал, чувствуя, как ноги дрожат, как сердце бьётся так громко, что, казалось, его слышно всем вокруг. Шаги к шаману казались бесконечными, хотя расстояние было всего несколько метров.

Остановился перед ним, поднял голову, заставляя себя смотреть в этот чёрный, горящий глаз.

Старик медленно обошел меня по кругу. Снова трижды. Его единственный глаз изучал меня сверху вниз, сбоку, будто я был диковинным зверем. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос — не слова, а скорее звуки, рождавшиеся где-то в глубине его иссохшей груди. Затем он наклонился, и я почувствовал его дыхание. Он долго, с шумом втягивал воздух, обнюхивая мои волосы, шею, плечи. От него исходил сложный, многослойный запах: сладковатый дым костра с горчинкой можжевельника, прелая земля и мох старого леса, терпкий дух сушеных трав, животный мускус немытых шкур и что-то сладковато-тошнотворное, как запах старой крови и гниющих листьев.

Его грубые, мозолистые, но на удивление чувствительные пальцы коснулись моей головы, с силой надавливая на череп, словно пытаясь нащупать что-то внутри. Он сжал мои плечи, руки, проверяя силу, затем положил широкую сухую ладонь мне на грудь, прямо на сердце, и замер, прислушиваясь к его ритму. Я застыл, боясь шевельнуться.

И тут произошло невообразимое. Он наклонился и лизнул мой лоб. Я не успел отпрянуть. Шершавый, горячий, влажный язык оставил на моей коже жгучий след. Во рту появился горький, вяжущий вкус полыни и чего-то металлического. К горлу подступила тошнота. Шок, отвращение и первобытный страх на мгновение парализовали меня. Я увидел, как напрягся отец, его рука метнулась к палочке, но он сдержался, понимая, что это часть ритуала.

Шаман отстранился и достал из одного из своих мешочков несколько резных костяных подвесок на жильных нитях. Он раскачал их над моей головой. Подвески двигались странно, не в такт ветру, а словно подчиняясь невидимым потокам магии. Я почувствовал легкое покалывание на макушке.

Затем он вытряхнул на землю горсть плоских костей, покрытых рунами. Долго смотрел на расклад, хмурясь и бормоча. Я не понимал значения символов, но видел, что старик недоволен. Он сердито собрал кости и бросил их снова. И снова сверху оказались те же руны.

Отложив кости, шаман достал маленький резной тотем из белой кости, похожий на позвонок огромного животного. Резьба изображала переплетение зверей, рун и абстрактных узоров. Он приложил тотем к моей груди. Я не мог понять, был ли он теплым или холодным — ощущения смешались. Но я отчетливо почувствовал пульсацию, словно тотем был живым и бился в унисон с моим сердцем. По телу пошло странное ощущение — смесь тепла и холода, покалывание, давление изнутри и легкое головокружение.

Все это время Эйнбейн не произнес ни одного связного слова. Только хмыкал, сопел, издавал гортанные возгласы. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь брови то хмурились, то разглаживались. Но я чувствовал, что его единственный глаз видит нечто, недоступное мне.

Наконец, осмотр закончился. Шаман отступил на шаг, удовлетворенно кивнул сам себе и убрал свои ритуальные предметы в мешочки. Затем он повернулся к моему отцу и жестом подозвал его: «Иди сюда».

Роб подошел к шаману. Прежде чем начать разговор, он сделал уважительный жест в сторону зачарованного сундука, который так и остался стоять у костра.

— Мудрый, — произнес Роберт на ломаном древнегерманском. — Остальное мясо — твое. Дар за твою мудрость и помощь.

Старик медленно повернул голову в сторону сундука, его единственный глаз на мгновение блеснул в свете костра. Он коротко кивнул — дар принят. После этого он жестом велел отцу отойти с ним в сторону. Они удалились метров на двадцать, к самой стене резервации, превратившись в две темные, неравные по росту фигуры.

Фридвульфа тут же сжала мои плечи, ее огромные руки легли на них, как каменные плиты. Я пытался вслушаться в разговор, но до меня доносились лишь обрывки фраз, низкий рокот голоса шамана и напряженный тон отца. Позже, когда мы остались одни, отец, все еще бледный и взволнованный, пересказал мне суть их диалога.

Бейнмод говорил загадками, на дикой смеси языков и гортанных звуков, сопровождая каждое слово ритуальными жестами.

— В мальчике поют два сердца, но кровь одна, — пророкотал он, ударив посохом о землю. Раз. — Одно сердце старое, как горы. Тяжелое. Помнит и знает то, что было, что будет и чего не было.

Второй удар посоха.

— Другое — молодое, как весенний ручей. Быстрое. Хочет расти.

Третий удар.

— Их нужно подружить. Связать нитью духа, — старик сложил ладони одна на другую, а затем резко перевернул. — Иначе одно затопит другое. Мальчик не болен. Мальчик — двери. Смотрит в два мира разом.

Он начертал в воздухе пальцем светящуюся руну, похожую на ворота.

— Ритуал закроет старые двери, откроет новые. Правильные. Он не великан. Не маг. Он — между. Мост.

Шаман развел руки в стороны, а затем соединил их перед собой.

— Племя его не примет. Но сила наша в нем. Пусть растет в вашем мире.

Отец, по его собственным словам, был в ужасе. «Что значит "два сердца"? Он одержим?» — спросил он, и в его голосе звенела паника.

Шаман лишь покачал головой. «Нет. Душа одна. Но память — двойная. Как эхо в пещере».

«Ритуал… он безопасен?» — это был главный вопрос.

Старик усмехнулся, обнажив беззубые десны. «Боль будет. Страх. Но смерти нет. Он проснется сильнее».

«Когда?» — спросил отец, понимая, что выбора у него нет.

Шаман поднял свой единственный глаз к ночному небу. «Третья ночь. Полная луна. Время духов».

Роберт кивнул. «Хорошо. Третья ночь. Мы будем готовы».

Старик, удовлетворенный, развернулся и, не сказав больше ни слова, медленно побрел к своей землянке в корнях тройного дуба.

Когда отец подошёл, я сразу увидел по его лицу — что-то произошло. Что-то важное, может быть пугающее.

— Что он сказал? — спросил я, как только он оказался достаточно близко.

Роберт посмотрел на меня, потом на Фридвульфу, которая всё ещё держала меня за плечи, потом на окружающих великанов, которые смотрели на нас с любопытством.

— Позже, — сказал он тихо, но твёрдо. — Поговорим потом. Не здесь.

Он не хотел пугать меня при всех, не хотел обсуждать личное на глазах у племени. Это было разумно, но не делало ожидание легче.

Я кивнул, сглотнув комок в горле. Позже так позже.