Не тот Хагрид

Глава 39. Незагаданное вслух желание

Вечер подходил к концу. Последние лучи зимнего солнца давно погасли за горизонтом, и в окна заглядывала плотная декабрьская темнота. В доме царила та особенная атмосфера затянувшегося застолья — когда разговоры становятся тише, движения медленнее, а в воздухе витает приятная усталость от долгого веселья.

За несколько часов я успел понаблюдать, как менялось настроение гостей. Сначала все были бодры, оживлены, полны энергии — смеялись громко, жестикулировали широко, перебивали друг друга. Потом, по мере того как эль и виски делали своё дело, атмосфера становилась всё более расслабленной. Голоса звучали мягче, смех становился глубже и сердечнее. Кто-то откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. Кто-то устроился поудобнее, положив руку на плечо соседу. Несколько егерей вообще задремали в углу, мирно посапывая.

Роберт тоже изменился за вечер. Утром он был собранным, немного напряжённым — хозяин, принимающий гостей, следящий за тем, чтобы всё прошло гладко. Днём, когда застолье разгорелось, папа расцвёл — смеялся, шутил, рассказывал истории, принимал поздравления. А сейчас, ближе к ночи, выпивка взяла своё. Лицо покраснело, глаза подёрнулись дымкой, движения стали чуть более размашистыми. Но не пьяным — нет, Роберт держался уверенно. Просто расслабленным, довольным, счастливым.

— А теперь, господа! — громко объявил Роберт, поднимаясь со своего места. Гости притихли, обернулись к нему. — Пришло время для главного события вечера!

Он исчез на кухне и вернулся, неся перед собой большой поднос. На подносе стоял торт.

Я замер, глядя на него. Торт был впечатляющим — двухъярусным, покрытым белой глазурью, украшенным сахарными цветами и ягодами. А сверху, воткнутые в глазурь, горели четыре свечи — настоящие, восковые, с живым огнём. Их пламя мерцало в полутьме, отбрасывая тёплые блики на лица гостей.

Роберт поставил поднос передо мной, и все вокруг замолчали. Тишина была почти торжественной.

— Загадывай, Рубеус! — подбодрил меня Альберт, лукаво подмигивая. — Самое заветное! И обязательно задуй все разом, иначе не сбудется!

Я смотрел на пляшущие огоньки. Вокруг стояли подвыпившие, счастливые люди. Надо мной склонился отец, пахнущий элем и дымом, и его глаза сияли. Я набрал полную грудь воздуха — большие легкие полувеликана не подвели — и выдохнул.

Фууух!

Огоньки погасли мгновенно. Тонкие струйки дыма потянулись в ночное небо.

— Ура! — грянуло над ухом. — Сбылось!

— Молодец, сын! — Роберт расплылся в улыбке, целуя меня в макушку. — Ну, поделись с нами, что загадал? Метлу? Дракона?

— Не скажу, — твердо ответил я. — Секрет.

Гости принялись шутливо гадать, перебирая варианты от новой игрушки до невесты, но я лишь качал головой. Мое желание было не для чужих ушей. Я загадал не вещь и не чудо. Я загадал, чтобы у меня хватило сил защитить этот мир и этих людей. Защитить от того будущего, которое я помнил. И чтобы однажды я перестал чувствовать себя виноватым за то, что занял место их настоящего сына и друга.

— Ну, упёрся парень! — рассмеялся Альберт. — Характер! Весь в деда!

Роберт, посерьезнев, снова наполнил кружку.

— Тост! — громко объявил он. — За моего сына! Четыре года, а смотрите на него! Сильный, умный, настоящий Хагрид!

Он прижал меня к себе одной рукой, и его голос дрогнул.

— Жаль… жаль, что не все могут это видеть. Что Фридвульфа не здесь… Но мы справимся, сын! Вдвоем!

— Втроем, Роберт, — веско поправил его Альберт, кладя руку ему на плечо. — Ты забыл про старого дядю? Я не позволю вам остаться одним.

Кружки с глухим стуком сошлись над столом. «За Хагридов! За семью!» — неслось со всех сторон. А я стоял, прижатый к боку отца, и чувствовал, как вина и любовь смешиваются внутри в горько-сладкий коктейль.

Прощание началось около девяти. Гости, уставшие и довольные, по одному исчезали в зеленом пламени камина, унося с собой частичку праздничного тепла. Альберт уходил последним.

— Береги мальчишку, Роб, — сказал он на прощание, пристально глядя на меня. — Он особенный. Такие рождаются раз в поколение.

Он обнял Роберта, похлопал по плечу, потом повернулся ко мне.

— Расти большим и здоровым, Рубеус, — сказал он серьёзно. — И помни: твоя особенность — это дар, а не проклятие.

Я кивнул, не зная, что ответить.

Отец молча кивнул, и Альберт шагнул в огонь камина.

Дом мгновенно стал тихим и пустым. Контраст был разительным: еще минуту назад здесь шумела жизнь, а теперь только треск поленьев нарушал тишину. Роберт устало опустился на стул, глядя на пустой камин.

— Ну что, сынок, — вздохнул он. — Давай наведем порядок?

Мы вышли во двор, который теперь выглядел как поле битвы после пира. Пустые бутылки, забытые трансфигурированные салфетки и пледы, посуда, следы от костра.

— Фините Инкантатем! — взмахнул палочкой отец.

Магия отмены прокатилась по двору волной. Роскошные бархатные кресла превратились обратно в старые пни, изысканная посуда стала камушками и песком, а матерчатые изделия — сухой листвой. Роберт действовал методично и спокойно, восстанавливая привычный порядок вещей. Я помогал, собирая мусор вручную там, где магия была излишней. Мы работали слаженно, почти без слов, наслаждаясь этой совместной рутиной после шумного дня.

Когда последний фантик отправился в утиль, а двор принял свой обычный вид, отец удовлетворенно кивнул.

— Вот и все. Как и не было ничего.

Мы вернулись в дом. Здесь работы было чуть поменьше. Поверхность стола была усеяна остатками пира: пустые тарелки, кружки с остатками эля, крошки хлеба, кусочки сыра, несколько разлитых луж от напитков.

Несмотря на выпитое, движения отца были точными и уверенными — годы практики сделали эти заклинания автоматическими, не требующими полной концентрации. Лёгкий взмах, формула — и грязные тарелки стали чистыми, взмах и они начали собираться стопками, поднимаясь над столом. Ещё взмах — и они поплыли на кухню, где аккуратно опустились. Следом за ними потянулись кружки, бокалы, столовые приборы.

Скатерть, помятая и вновь испачканная, взлетела в воздух, встряхнулась несколько раз, словно невидимые руки били её о ветер. При этом никакая пыль и грязь из нее не выбивались, наоборот, пятна начали исчезать одно за другим. Чистая скатерть аккуратно сложилась и улетела в кладовую. Столешницу, лавки, стулья, пол отец очистил заклинанием Тергео — остатки еды, крошки и разлитые жидкости исчезли, оставив дерево чистым и сухим.

Роберт напевал что-то себе под нос — старую мелодию, которую я не узнавал, но она звучала тепло и по-домашнему. Тихое мурлыканье довольного человека, который рад прошедшему дню и не думает ни о чём плохом.

Дополнительные трансфигурированные стулья и лавки начали терять форму. Один за другим они превращались обратно в исходный материал — доски, ящики из кладовой, поленья от камина. Роберт левитировал их к двери, складывая аккуратной кучей — завтра он отнесёт всё лишнее обратно по местам.

Основной стол, сдвинутый в сторону, вернул свой обычный размер и вернулся на своё привычное место у стены.

Я молча наблюдал за этой тихой магией, стоя в стороне, и внутри меня нарастало напряжение, которое копилось весь вечер, смешиваясь с тяжёлой усталостью от долгого праздничного дня. Сейчас, когда гости ушли, когда дом стал нашим — только моим и отца, — момент приблизился, тот самый момент, ради которого я весь вечер держал в голове отрепетированные слова.

Мои руки сжимались и разжимались, веки стали тяжёлыми, но я заставлял себя оставаться собранным. Сердце билось чаще, и я пытался успокоиться, напомнить себе, что всё продумано, что отец в хорошем настроении, что сейчас — лучшее время. Но страх отказа, страх, что всё пойдёт не так, не отпускал.

— Что-то ты тихий, сынок, — произнес маг, подходя ближе. Присел на корточки передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Праздник не понравился?

Я медленно покачал головой, встречаясь с его взглядом, и чувствовал, как усталость делает мой голос чуть тише обычного.

— Нет, — ответил тихо, но твердо. — Понравился. Это был… лучший день рождения в моей жизни.

Технически это была правда, потому что это был первый осознанный день рождения в этом мире, первый праздник, который я запомню. Память моей прежней жизни хранила куда более тусклые образы.

Лицо отца озарилось такой искренней радостью, что у меня защемило сердце, и он обнял меня, прижав к себе крепко, но бережно.

— Ты заслужил, Рубеус, — прошептал в мои волосы. — Ты хороший мальчик. Самый лучший сын, о котором отец мог мечтать.

Эта близость делала то, что я собирался сделать дальше, еще более тяжелым, потому что я знал: сейчас я использую эту любовь, эту открытость, использую момент его счастья и уязвимости, чтобы попросить о чем-то, что может перевернуть нашу жизнь еще раз.

Я медленно отстранился, посмотрел ему в глаза и набрал воздуха, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Просто… — начал осторожно, подбирая слова. — Помнишь про желание?

Отец моргнул, на миг растерявшись, и затем память вернулась — момент с тортом, незадутая свеча, мои слова о том, что расскажу потом, когда останемся одни. Его лицо стало чуть более внимательным, настороженным.

— Конечно помню, — кивнул, выпрямляясь. Провел рукой по моей голове. — Хочешь рассказать сейчас?

Я кивнул, и Роберт на мгновение задумался, затем кивнул в сторону гостиной, где тихо потрескивал камин.

— Тогда пойдем к камину. Там удобнее поговорим.

Мы прошли в гостиную, где огонь горел ровно, отбрасывая мягкие золотистые блики на стены. Отец опустился в свое любимое кресло с глубоким вздохом усталости и удовлетворения. Я устроился на полу у его ног, прислонившись спиной к теплому камню очага. Это была наша привычная позиция для вечерних разговоров — он наверху, я внизу, тепло огня за спиной.

Несколько секунд мы молчали, и в воздухе висел только треск дров, игра теней и запах дыма с остывающим ужином. Атмосфера была идеальной — домашней, безопасной, интимной.

— Ну, — произнес отец добродушно, откидываясь в кресле. — Давай, рассказывай. Что за особенное желание?

Я сжал кулаки, чувствуя, как пальцы впиваются в ладони, и слова, которые я репетировал весь вечер, вдруг куда-то пропали. Приходилось начинать заново, подбирая каждое слово осторожно, словно ступая по тонкому льду.

— Пап, — начал я, и голос дрогнул от усталости и волнения. — Я… я хотел бы поговорить с тобой о чём-то важном.

Кружка, которую отец держал в руке, замерла на полпути ко рту. Он медленно опустил её на подлокотник и повернулся ко мне, прищурившись.

— О чём, сынок?

Я облизнул пересохшие губы, собираясь с силами.

— Мне… мне нужна твоя помощь. Нужно спасти одного мальчика.

Роберт моргнул, явно не ожидая услышать ничего подобного.

— Спасти? — переспросил он медленно. — Какого мальчика?

— Его зовут Том, — произнёс я чётко, преодолевая желание просто лечь спать и забыть об этом разговоре. — Том Реддл. Ему сейчас шесть лет. Он живёт в магловском приюте. В Лондоне. Приют называется Вул.

Лицо отца изменилось мгновенно, и опьянение словно испарилось из его взгляда, оставив только трезвую, острую тревогу. Кружка с чаем выскользнула из пальцев, но папа успел поймать её палочкой, отлевитировав на стол. Он вскочил с кресла, прошёлся по комнате, затем резко обернулся ко мне.

— Откуда ты это знаешь?! — голос повысился, в нём звучало возмущение, смешанное с бессилием. — Опять твои видения? Мерлин, Рубеус, ну почему… почему ты не можешь просто… — он оборвал себя, снова провёл рукой по лицу.

Несколько секунд папа дышал глубоко, явно пытаясь успокоиться, и я видел, как напряжение медленно уходит из его плеч. Когда он заговорил снова, голос был тише, хотя в нём всё ещё слышалась смесь смирения и усталости.

— Хорошо. Хорошо. — Он вернулся к креслу, опустился в него тяжело. — Расскажи. Что ты видел?

Я сглотнул, подбирая слова, чувствуя, как каждое из них даётся мне с трудом из-за накопившейся усталости.

— Он такой одинокий, пап, — начал я, вкладывая в слова всю искренность, на которую был способен. — Совсем один в этом приюте. Его никто не любит. Воспитатели боятся его — или будут бояться скоро. Дети сторонятся. А он… он, возможно, даже не знает ещё, что он волшебник. Или только начинает понимать, что с ним происходит что-то странное.

Я замолчал, нахмурившись.

— Я не уверен, пробудилась ли у него магия уже. В моих видениях… всё нечётко. Но я знаю точно — он магический ребёнок. Его мать была волшебницей. Чистокровной. Из древнего рода.

Отец слушал молча, сжав челюсти.

— А отец? — спросил он тихо.

— Магл, — ответил я. — Том Реддл-старший. Из богатой семьи. Он… он бросил мать Тома, когда узнал, что она ждёт ребёнка. Или не узнал — просто сбежал от неё. Мать добралась до приюта и умерла при родах. Том вырос там один, не зная ничего о магическом мире, ничего о своих корнях.

— И семья матери? — в голосе папы прозвучала надежда.

Я медленно покачал головой.

— Есть. Дед — Марволо Гонт*. Дядя — Морфин Гонт. Но они… они не знают о Томе. Или… — я замялся, подбирая слова, — или им всё равно. Они живут в глуши, в разрухе. Деградировавшие чистокровные, цепляющиеся за прошлое величие рода. Сумасшедшие, злые, опасные. Мальчик остался один.

Отец открыл глаза, и в них читалось потрясение.

— Гонты? — переспросил он хрипло. — Потомки Слизерина?

Я кивнул.

— Как… как можно так поступить? — прошептал папа. — Бросить своего внука и племянника, ребёнок-волшебник, наследника своего древнего рода, в магловский приют? Среди тех, кто не понимает его? Это…

Он не закончил, но я увидел, как в его глазах разгорается гнев — праведный, честный гнев человека, который сам растит сына в одиночку и знает, чего это стоит.

— Пап, — тихо сказал я. — Ему нужна помощь. Настоящая помощь. Кто-то должен забрать его оттуда до того, как… до того, как будет слишком поздно. Показать ему, что он не один. Что его магия — если она уже проявилась — это не проклятие. Что он может быть… нормальным. Что его не должны бояться.

Я сделал паузу, глядя на отца.

— Если он останется там один, в этом приюте, не понимая, кто он такой, не зная о своём наследии, о магии… если к нему не придёт никто, кто покажет ему правильный путь… случится что-то очень, очень плохое.

Роберт наклонился вперёд, положив локти на колени, и посмотрел мне в глаза.

— Слушай, сын, — начал он, и в голосе звучала такая усталость, что казалось, он постарел на несколько лет за эти минуты. — Уже очень поздно. Я… я не совсем трезв. А ты устал, я вижу. Это серьёзный разговор. Слишком серьёзный, чтобы вести его сейчас, когда мы оба еле на ногах стоим.

Он протянул руку, положил ладонь мне на плечо — жест одновременно успокаивающий и отстраняющий.

— Мы поговорим об этом завтра. Хорошо? Когда я смогу думать ясно. Когда… когда смогу всё взвесить. Обещаю, что мы обсудим это. Но не сейчас. Это… это очень серьёзное дело. Мальчик в приюте, потомок Слизерина, при живом отце-магле и живых родственниках-волшебниках… Мне нужно подумать. Мне нужно понять, что вообще можно сделать в такой ситуации. Нужно ли вмешиваться. Имеем ли мы право. И если да — то как.

Я понимал его и понимал, что просить сейчас окончательного решения было бы глупо. Семя посеяно, интрига запущена, и теперь нужно дать ему время обдумать, переварить. Я медленно кивнул, чувствуя облегчение от того, что самая тяжёлая часть позади.

— Хорошо, пап.

Роберт тяжело поднялся с кресла, подошёл ко мне и снова положил руку на плечо — жест привычный, успокаивающий его самого больше, чем меня.

— Пойдём спать, — сказал устало. — Длинный выдался день. Очень длинный.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, и каждая ступенька давалась мне с трудом, словно ноги налились свинцом. Отец проводил меня до моей комнаты, помог забраться в кровать, укрыл одеялом. Его движения были механическими, автоматическими — мысли явно были далеко.

— Спокойной ночи, Рубеус, — прошептал он, мягко и аккуратно потрепав меня за плечо.

— Спокойной ночи, пап.

Роберт задержался на пороге, обернувшись. В свете коридорной свечи его лицо казалось старше, измученнее. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, но не произнёс больше ни слова.

Затем дверь закрылась, и я остался один в темноте, проваливаясь в сон почти мгновенно от накопившейся усталости. Последней моей мыслью было то, что я столкнул и этот камень с горы — и теперь остаётся только надеяться, что он не вызовет лавину.

*Рубеус не знал, что Марволо Гонт к этому моменту уже несколько лет как мёртв — старик умер в одиночестве где-то между 1926 и 1928 годами, вскоре после возвращения из Азкабана. Его сын Морфин, вернувшись домой в 1928 году после трёхлетнего срока, нашёл отца мёртвым в их запущенном доме.