Не тот Хагрид

Глава 29. Тягостное прощание

Последний день в гостях у великанов начался с ясного, холодного рассвета. Солнце медленно поднималось из-за горных пиков, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона. Воздух был морозным, чистым, пах хвоей и снегом.

Я проснулся сам, впервые за неделю без помощи отца. Первые секунды были дезориентирующими — не сразу понял, где нахожусь. Потолок из веток и шкур, запах дыма и хвои, далёкие голоса на чужом языке. Потом память вернулась — великанская резервация, последний день, сегодня уезжаем. Сон был глубоким, наконец, без кошмаров, которые мучили предыдущие ночи. Проснувшись, почувствовал себя лучше, чем вчера или позавчера. Температура всё так и не возвращалась, слабость никуда не делась, но исчезло это мучительное, разбитое состояние. Словно кризис прошёл, и теперь началось медленное, но верное выздоровление. Облегчение смешалось с грустью. С одной стороны, наконец-то домой, в безопасность, в понятный мир. С другой — покидаю мать, племя, это странное место, которое за неделю стало почти привычным.

Пробуждение совпало с общим подъёмом в племени. Шум просыпающихся великанов — низкий гул голосов, глухие шаги, потрескивание разжигаемых костров — собственно, и разбудил меня. Их жизнь, подчиненная солнцу, втянула и меня в свой естественный ритм, заставляя просыпаться с первыми лучами. Это возвращение к нормальному графику сна дало слабую, но ощутимую надежду на то, что восстановление всё-таки началось.

Роберт наблюдал за рассветом, прихлёбывая что-то горячее из своей походной кружки. Когда заметил, что я проснулся, подошёл ближе.

— Сегодня уезжаем, — сказал волшебник тихо, но решительно. — Нам нужно домой.

Я кивнул. Облегчение смешивалось с лёгкой грустью. Хотелось вернуться в привычную обстановку, в безопасность нашего дома. Но прощаться с матерью, снова оставлять её одну, было тяжело.

Мы постепенно собирали немногочисленные вещи — рюкзаки, пустые сундуки, в которых раньше были подарки, теперь сложенные на тележку, которую отец приготовил для обратной дороги.

К полудню, когда солнце поднялось достаточно высоко и прогрело воздух хотя бы до терпимой температуры, вождь Гунар подал знак. Глухой удар в барабан, разносящийся по всему поселению — призыв к общему сбору. Племя начало стекаться к центральному кострищу, где снова горел огонь, а женщины раскладывали на шкурах деревянные миски и глиняные горшки.

Отец достал из рюкзаков всё, что осталось от нашей дорожной еды. Мешочек с мукой так и выставил, не распечатывая и не высыпая. Бутыль подсолнечного масла, вяленое мясо и вялено-копченую рыбу, приличную горку бобов и несколько гороховых спрессованных брикетов, кусковой сахар, сухари и галеты. Копчёные колбасы, которые он покупал в магловских деревнях перед поездкой. Твёрдый сыр, завёрнутый в вощёную ткань. Высыпал из кожаных мешочков орехи. Несколько буханок хлеба, которые Роберт хранил под чарами свежести. Из наших карманов волшебник выгреб целую гору шоколада. Не меньше было сушёных фруктов и ягод, засахаренного имбиря. Нашлась ополовиненная небольшая с виду баночка мёда, но с чарами расширения. Ее отец припас на случай болезни и использовал для моего восстановления.

Всё это выкладывалось на общий стол — точнее, на большую шкуру, расстеленную посреди круга. Жест был символичным — мы делились последним, что имели, не оставляя запасов на дорогу.

Племя делало ответный жест.

Охотники принесли несколько туш кабана, добытые тем же утром. Женщины племени их заранее приготовили наилучшим образом. Мясо было разделано на куски — рёбра, окорока, филейные части, всё ещё горячее, пахнущее дымом, специями, которыми натирали перед жаркой. Жир стекал с краёв, шкварчал, падая на угли.

Гиганты добавили и свежепойманную рыбу из горных рек и озер в долине — форель и хариуса, запечённых в глине прямо в углях. Каши из ячменя и овса, сваренные в больших котлах на костре. Ягоды, собранные летом и осенью и высушенные, разваренные в воде с травами и сладкими корешками. Орехи местные, более крупные и маслянистые, чем те, что привёз отец.

Грунвальд Крагг встал, поднял рог с медовухой, произнёс короткую речь на древнегерманском. Голос был громким, торжественным, разносился далеко за пределы поселения, отражался от горных склонов эхом.

Роберт переводил шёпотом, стоя рядом:

— За гостей, которые пришли с миром. За мальчика, который принял путь предков. За мясо, которое накормило племя. За подарки, которые согреют зимой. За связь между мирами — великанским и волшебным. Пусть она не оборвётся.

Племя загудело одобрительно. Кто-то стучал копьями о землю, кто-то выл, подражая волкам. Грунвальд сделал глоток из рога, передал соседу. Рог пошёл по кругу, каждый пригубливал, передавал дальше. Когда дошёл до отца, Роберт выпил положенное, кивнул с уважением. До меня не донесли — слишком юн для медовухи, даже церемониальной.

Потом начали есть. Не было церемоний, чинных рассаживаний, сложных правил этикета. Племя просто брало еду руками, рвало мясо зубами, жевало, смеялось, разговаривало между собой. Шум стоял невообразимый — десятки голосов, каждый громкий, грубый, привыкший перекрикивать ветер в горах и рёв добычи на охоте.

Я сидел между отцом и матерью, пытался есть. Кусок кабанины был вкусным — сочным, с хрустящей корочкой, пропитанным ароматом дыма и трав. Но желудок всё ещё протестовал, после недели болезни не мог принять много. Съел немного, запил теплым ягодным отваром из деревянной чашки, откинулся на шкуры.

Фридвульфа смотрела с тревогой, пыталась подсунуть ещё кусок, ещё яблоко, ещё что-нибудь. Качал головой, улыбался виновато. Мать вздыхала, гладила по голове, отворачивалась, чтобы не показывать, как это её расстраивает.

Видел в её глазах беспокойство — насколько похудел, насколько слаб всё ещё, справлюсь ли с дорогой домой. Мать не понимала волшебного мира, не знала, что портключ доставит нас мгновенно, что дома есть зелья, лекари, комфорт. В её понимании мы шли пешком через горы, неделю пути в холоде и опасности. И она боялась, что не выдержу, что случится что-то плохое. Пытался успокоить улыбкой, прикосновением руки к её ладони. Фридвульфа сжала мои пальцы — осторожно, боясь раздавить, — и отпустила, кивнув. Приняла мой отказ от еды, но тревога не ушла из глаз. Просто смирилась, как смирялась со всем остальным, что касалось моей жизни в чужом для неё мире.

Отец тоже ел немного. Не из-за болезни, а из-за напряжения предстоящего прощания. Видел, как волшебник поглядывает на солнце, прикидывая время, когда нужно будет уходить, чтобы до темноты добраться до границы резервации, где ждал портключ обратно. Но скорее просто выказывая таким образом некоторое нетерпение.

Вождь подошёл к Роберту, когда основная часть еды была съедена. Великан присел на корточки — даже так оставался выше сидящего волшебника — протянул что-то завёрнутое в кожу.

— Til þín. Gjöf, — сказал Крагг.

— Подарок, — перевёл сам Роберт, принимая свёрток.

Развернул. Внутри был нож — не маленький, не церемониальный, а настоящий охотничий клинок длиной в предплечье взрослого человека. Лезвие из тёмного камня, отполированное до блеска, с рунами, выцарапанными вдоль обуха. Рукоять из половинок рога, обмотанная кожаными ремешками. Ножны из белесой монолитной деревяшки с выжженным на ней узором-орнаментом.

— Veiðiknífr. Harðgerr. Hvass. Far heill, — добавил вождь.

— Охотничий клинок. Крепкий. Острый. Держи себя в безопасности, — перевёл отец, глядя на нож с неподдельным уважением.

Роберт встал, поклонился низко — не по-волшебному, а по-человечески, от сердца. Каррг кивнул, поднялся в полный рост, хлопнул отца по плечу — дружески, но так, что волшебник чуть не упал.

Потом подошла очередь отцу раздавать последние подарки. Достал из заранее приготовленного мешка небольшие свёртки — для вождя, для шамана, для охотников, которые помогали во время ритуала. Открывали при всех.

Вождю — серебряная пряжка для пояса, массивная, с гравировкой, изображающей горы и лес. Тяжёлая, добротная, явно дорогая.

Шаману — набор трав, редких, собранных в разных частях Британии, некоторые магические, которые не растут в горах. Завёрнуты в шёлковую ткань, перевязаны бечёвкой.

Охотникам — по большому топорищу, прочному, с зачарованным лезвием, которое не тупится и не ржавеет. Магловского производства, но улучшенному чарами.

Женщинам племени, которые помогали готовить еду, — по мотку ярких ниток для вышивки и по паре зачарованных больших бронзовых игл с широким ушком. Мелочь, но ценная в условиях, где всё приходится делать самим.

Каждый подарок принимался с кивком, с коротким словом благодарности на древнегерманском, с уважением, которого не было в начале нашего визита. Мы пришли скорее чужаками. Уходили не друзьями — слишком разные миры — но союзниками. Теми, кого помнят, кого ждут обратно.

Обед закончился, когда солнце начало клониться к западу. Племя неспешно расходилось, унося остатки еды, убирая миски и горшки. Отец и я остались у костра, давая себе время переварить происходящее, подготовиться к последнему, самому тяжёлому этапу — прощанию.

Вождь Грунвальд Каррг подошёл первым. Огромная фигура отбрасывала длинную тень на землю, закрывая нас от солнца. Встал напротив отца, протянул руку — не для рукопожатия, а кулак, сжатый, с костяшками вперёд.

Роберт понял жест, ответил тем же. Удар кулак о кулак — по-великаньи, традиционное прощание воинов. Глухой, мощный звук, от которого у отца дрогнула рука, но волшебник не поморщился, выдержал.

— Kjøttet var bra. Kom igjen, — сказал вождь, глядя Роберту в глаза.

Мясо было хорошим. Приезжай ещё.

— Приеду. Через год, — ответил Роберт по-английски, медленно, чтобы Гунар понял хотя бы интонацию.

Вождь кивнул удовлетворённо, развернулся, ушёл к своему шалашу. Не смотрел назад, не махал рукой. Просто ушёл, как и полагается великану, который не тратит время на сентиментальность.

Потом вышел шаман. Одноглазый появился из своей землянки, как призрак материализовался из тумана. Шёл медленно, опираясь на посох, каждый шаг выверенный, экономный. Старость давала себя знать, но в движениях не было немощи, только усталость от долгой жизни, прожитой между мирами.

Остановился передо мной, заглянул в глаза. Долго, пронзительно, словно читал что-то написанное внутри, что-то невидимое для обычного взгляда. Я не отводил взгляд, хотя хотелось. Ощущение было неприятным — словно кто-то копался в ауре или даже в душе, проверяя заплатки и швы, которыми соединили эти части.

Наконец шаман кивнул — удовлетворённо, одобрительно. Заговорил на древнегерманском, потом, неожиданно, перешёл на ломаный английский с сильным акцентом:

— Þinn vegr er eigi með oss. En vár máttr er fyrir þér. — Помолчал, подбирая слова. — Your path… not with us. But our strength… in you. Far. Vax. Far heill. Verðu at sambandi.

Отец перевёл то, что было на древнегерманском:

— Твой путь не с нами. Но наша сила в тебе. Иди. Расти. Будь здоровым. Стань мостом.

Мостом между мирами. Между великанами и волшебниками. Между магами и маглами. Между будущим и прошлым.

Кивнул, не находя слов ответить. Шаман не ждал ответа. Повернулся, пошёл обратно к своей землянке. Не попрощался, не пожелал удачи. Просто ушёл, как будто его работа закончена, и всё остальное — уже не его забота.

А потом осталась только мать. Фридвульфа стояла в стороне всё это время, ждала своей очереди, давая племени попрощаться первыми. Теперь подошла медленно, нерешительно, словно боялась, что стоит приблизиться — и я исчезну, растворюсь в воздухе, как видение.

Опустилась на колени передо мной, чтобы быть на уровне глаз. Огромные ладони легли на мои плечи, сжали — не больно, но крепко, цепко, словно пыталась удержать физически то, что ускользало во всех других смыслах.

Заговорила — быстро, сбивчиво, голос дрожал, срывался на рыки, которые у великанов заменяют рыдания:

— Lát hann hér! Láttu hann vaxa með oss! Ekki vil ek missa hann aftr!

Роберт переводил тихо, чтобы только я слышал:

— Она просит меня оставить тебя здесь, что бы ты рос в племени, рядом с ней, вместе с соплеменниками. Говорит, что не хочет снова терять тебя.

Мать продолжала, слёзы текли по щекам, падали на землю, на мои руки:

— Hvenær kemr hann aptr? Eftir ár? Tøgu? Tíu ár?

— Спрашивает, когда ты вернёшься?

Отец шагнул вперёд, положил руку на плечо Фридвульфы. Говорил твёрдо, но мягко, каждое слово взвешенное, продуманное:

— Фридвульфа, он полукровка. Ему нужен мир магов. — Помолчал, подбирая правильные слова, подыскивая доводы. — Ему нужна школа. Образование. Будущее, которое здесь невозможно. — Ещё пауза. — Ты сама видишь — он чужой для них. Племя его терпит, но не принимает. Не по-настоящему.

Перевел свою речь, стал еще как-то уговаривать на скандинавском. Произнес для нее целую речь. Но мать не отвечала. Молчала, глядя мне в глаза, ища подтверждение или опровержение отцовских слов. Я не знал, что сказать. Кивнул медленно, соглашаясь.

Фридвульфа закрыла глаза, вздохнула — глубоко, надрывно, словно выдыхала последнюю надежду. Разжала пальцы на моих плечах, опустила руки. Заговорила тише, спокойнее, принятие звучало в каждом слове:

— Ek veit. Ek hefi ávalt vitað. En hjarta sárir. Hvern dag.

— Я знаю. Я всегда знала. Но сердце болит. Каждый день, — перевёл Роберт.

Мать погладила моё лицо — большие, грубые руки, огрубевшие от работы, от жизни в суровых условиях, но прикосновение было нежным, осторожным, словно боялась повредить. Спросила, глядя мне в глаза:

— Munt þú mín gemla?

— Ты будешь помнить меня?

Ответил честно, насколько мог:

— Я буду помнить. Ты моя мать. Я не забуду. — Помолчал, подбирая слова. — Но моё место… там, с папой. — Ещё пауза. — Прости.

Мать кивнула, стиснула зубы, чтобы не зарычать снова. Обняла последний раз — долго, крепко, прижала к груди так, что рёбра затрещали, дыхание перехватило. Целовала в макушку, слёзы капали на волосы, мокрые, солёные. Я обнимал в ответ, насколько позволяли короткие руки, пытался передать то, что не мог выразить словами.

Потом Фрида отпустила. Медленно, нехотя, разжимая объятие по сантиметру за раз, словно каждое движение причиняло физическую боль. Выпрямилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони.

Расстегнула мою куртку, вытащила из под рубахи, подняла вверх над одеждой и расправила — подаренное ожерелье из костяных бус, нанизанных на кожаный шнур.

— Ber. Minnst þú mín., — сказала, перебирая бусины ожерелья, последний раз удостоверяясь, что я не потерял, не оставил, не забыл ее подарок.

— Конечно, обязательно буду носить, — тоже положил руку на бусины. Кивнул ей. Сначала просто головой, потом поклонился ниже, всем телом, стараясь высказать признательность за все что она сделала.

Фридвульфа отступила на шаг, ещё один. Стояла, смотрела, не отрываясь, словно пыталась запомнить каждую деталь, запечатлеть в памяти образ, который придётся хранить год, два, может, больше.

Заговорила последний раз — тихо, на древнегерманском, слова сливались в единый поток звуков, ритмичный, похожий на заклинание или молитву. Отец не переводил. Слишком личное, слишком интимное для посторонних, даже для него.

Я кивнул, хотя почти не понял слов. Интонация была ясна — благословение, напутствие, просьба к духам хранить, защищать, направлять. Она отпускала меня. Не потому, что хотела, а потому, что любила достаточно сильно, чтобы желать мне лучшей доли, даже если эта доля означала долгую, если не вечную разлуку. Она отдавала меня отцу, другому миру, другому будущему. И этот молчаливый акт самопожертвования был самым сильным проявлением материнской любви, которое я когда-либо видел. В обеих своих жизнях.

Роберт взмахнул палочкой, левитировал пустые сундуки на тележку. Я взял свой рюкзак, закинул на плечо — легче, чем был в начале пути, большая часть содержимого съедена или роздана. Отец взял ручки тележки, покатил к воротам поселения.

Шли медленно. Я оборачивался каждые несколько шагов, смотрел назад. Мать стояла на том же месте, не двигалась, не махала рукой — просто смотрела вслед. Огромная, одинокая фигура на фоне еловых шалашей, дымящихся костров, гор, уходящих к горизонту.

Образ, который запомню навсегда.

Ворота резервации двигались с грохотом. Тяжёлая бревенчатая конструкция сначала раздвинулась перед нами. Потом стала сдвигаться, перекрывая проход, отсекая нас от племени, от матери, от недели, прожитой в чужом мире.

Вождь отдал команду великанам-охранникам. Те налегли на верёвки, бревна сомкнулись окончательно, встали на место. Последнее, что увидел через сужающуюся щель, была мать. Всё ещё стояла, всё ещё смотрела.

Ворота закрылись полностью, но я все равно будто ощущал ее взгляд.

Мы шли по тропе прочь от поселения. Не оглядывались больше. Впереди были горы, лес, граница резервации, и долгожданный портключ домой.