Не тот Хагрид

Глава 20. Рассказ о матери

Вечер накануне отъезда выдался на удивление спокойным, словно природа решила дать нам последнюю передышку перед грядущим путешествием. Мы с отцом сидели в гостиной, каждый со своей кружкой горячего чая — я пил медленно, наслаждаясь теплом и сладостью мёда, который Роберт щедро добавил в напиток. Огонь в камине потрескивал тихо, отбрасывая мягкие тени на стены, создавая атмосферу уюта и безопасности, которую я невольно пытался запомнить на будущее, словно предчувствуя, что завтра всё изменится.

Роберт сидел в своём любимом кресле, держа кружку обеими руками и глядя в огонь с отсутствующим выражением лица. Молчание между нами не было тягостным, но я чувствовал, что отец хочет что-то сказать, подбирает слова, решается начать разговор, который откладывал слишком долго.

Наконец он заговорил, не отрывая взгляда от пламени.

— Твоя мать… Фрида… Фридвульфа. — Голос был тихим, задумчивым, словно он произносил имя, которое редко звучало вслух, но всегда присутствовало в мыслях. — Она знает о тебе. Я рассказывал ей, когда ты был младенцем. Приезжал к ней, показывал тебя. Она держала тебя на руках — огромных руках, но так осторожно, словно боялась сломать. Плакала. По-великаньи, понимаешь. Не так, как мы. Рычала, стонала, но в этих звуках была такая боль, что я… — Он замолчал, сделал глоток чая.

Я молчал, давая ему продолжить в своём темпе.

— Она хотела забрать тебя к себе, в племя. Настаивала. Говорила, что ты её кровь, её сын, что твоё место среди великанов. — Роберт покачал головой. — Но я не мог. Не мог оставить тебя там. Ты понимаешь, Рубеус? Там тебе было бы тяжело. Племя не принимает полукровок. Ты был бы слабее остальных детей, меньше, медленнее. Тебя могли обижать, унижать и даже убить. А магия… магии там не учат. Палочки нет… Школы нет. Великанам не подвластна наша палочковая магия. Только выживание, охота, отстаивание места в иерархии племени. В лучшем случае обучение у шамана их ритуалам, если бы у тебя была склонность к их магии.

Отец повернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза.

— Я хотел тебя уберечь от этого, хотел для тебя большего. Хотел, чтобы ты вырос среди магов, получил образование, научился контролировать свою силу. Чтобы у тебя был выбор — кем стать, где жить, чем заниматься. У великанов выбора нет. Есть только одна дорога: охотник, воин, продолжатель рода. И всё.

Пауза. Я слышал, как часы на камине тикают мерно, отсчитывая секунды.

— Мы договорились, — продолжил Роберт, возвращаясь взглядом к огню. — Я воспитываю тебя здесь, в мире магов. Но поддерживаю связь. Даю ей знать, как ты растёшь, что с тобой всё хорошо. И… помогаю ей. Она моя… была моей… — Он запнулся, подбирая слово. — Она мать моего сына. Я не могу просто забыть о ней, бросить.

Помощь. Слово повисло в воздухе, и я понял, что сейчас отец расскажет что-то важное.

— Я присылаю ей мясо, — произнёс Роберт, отпив ещё немного чая. — Пару тройку раз в месяц. Обычно туша оленя или кабана. Иногда две, если удачная охота. Через коллег-егерей, которые работают в той зоне, где находится резервация великанов. Я договорился с ними — они доставляют мясо к границе резервации, оставляют в условленном месте. Фридвульфа забирает.

Он помолчал, покрутил кружку в руках.

— Мог бы отправлять больше, конечно. Мог бы покупать домашнюю скотину — овец, коров, свиней — и присылать целыми стадами. С магией это несложно, да и денег хватило бы. Но именно поэтому не делаю. — Голос стал серьёзнее. — У великанов свои законы. Домашняя скотина — это признак слабости, зависимости от магов или магглов. Охотник, который не может добыть дичь сам, а получает мясо от чужаков, теряет уважение племени. А если ещё и женщина получает такую помощь регулярно… её начнут считать обузой, чужачкой, той, кто связана с внешним миром слишком сильно.

Роб покачал головой.

— Дичь — другое дело. Лось, олень, кабан, медведь — это благородное мясо, добыча охотника. Никто не спросит, сама ли она убила или кто-то помог. Вслух во всяком случае. Главное, что это лесное мясо, а не домашнее. Это сохраняет её положение в племени, не вызывает лишних вопросов и подозрений. Поэтому я специально добываю именно дичь — сам охочусь, когда могу, или покупаю у других егерей, которые охотятся в магловских лесах. Так безопаснее для неё.

Он поставил кружку на столик рядом с креслом, сложил руки на коленях.

— Тамошние егеря знают о ней. Знают, что она связана со мной, что у нас… есть ребёнок. Они приглядывают за Фридой, когда могут. Не вмешиваются в дела племени, но следят, чтобы она была в порядке, чтобы не голодала, не болела. Если что-то случится — они мне сообщают. Пока всё спокойно. Племя живёт по своим законам, Фридвульфа держится отдельно, но её уважают. Она сильная, выносливая, хорошая охотница.

Я представил себе эту картину: мать, огромная великанша, живущая на окраине племени, получающая раз в месяц тушу оленя от человека, с которым у неё ребёнок. Одинокая, ждущая, страдающая молча.

Вина кольнула где-то в груди, острая и неприятная.

— Она… не такая, как мы, — сказал Роберт тихо, и в голосе его прозвучала печаль, смешанная с нежностью. — Она скорее дикая. Не знает грамоты, не умеет читать или писать. Плохо говорит на английском и лишь немногим лучше на скандинавском древнегерманском — языке великанов, грубом, резком для нашего слуха. Живёт в шалаше из веток и шкур, спит на земле, ест руками. Для нас это кажется… примитивным. Но для неё это норма. Это её мир.

Отец помолчал, потом добавил тверже:

— Но она твоя мать. И она любит тебя. По-своему, по-великаньи. Не так, как любят матери в нашем мире, с нежными словами и объятиями. Но любит. Сильно. Глубоко. Она отдала бы за тебя жизнь, не задумываясь.

Слова давили, заставляя задуматься о том, кем была эта женщина — Фридвульфа, моя мать по крови, чужая по духу.

— Мы виделись, когда тебе было полгода, — продолжал Роберт, и голос его стал ещё тише, словно воспоминания причиняли боль. — Я привозил тебя к ней. Последний раз. Хотел, чтобы она увидела, каким ты стал за эти месяцы, чтобы попрощалась…

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза.

— Она снова плакала. Горе раздирало её изнутри — низкие, гортанные звуки, от которых стыла кровь, судорожные всхлипы, прерывающиеся стонами отчаяния. Прижимала тебя к груди так сильно, что я испугался, что задавит. Но она чувствовала свою силу, контролировала. Не причинила тебе вреда. Просто… не хотела отпускать.

Пауза, длинная, тяжёлая.

— Я сказал ей: "Ему нужен мир магов. Школа. Будущее. У великанов этого нет". Она слушала, смотрела на меня этими огромными глазами, полными слёз. Потом кивнула. Отдала тебя мне обратно. Повернулась и ушла в свой шалаш. Не оглянулась.

Роберт замолчал, уставившись в огонь, словно видел ту сцену снова.

— С тех пор… я не возвращался. Все эти несколько лет. Только мясо присылал. Иногда отправлял подарки — ткани, готовую одежду, зачарованные предметы и инструменты. Отправлял весточки — короткие, простые, через егерей. Я передавал, что ты растёшь, что учишься ходить, говорить, читать и писать, помогаешь мне по хозяйству. Что здоров, силён, счастлив.

Он посмотрел на меня.

— Она никогда не отвечала. Великаны не пишут писем. Но егеря передавали: она слушает, когда ей читают или рассказывают. Молча. Потом уходит. Хранит подарки в шалаше, сложенными на каменной полке, которую я ей сделал когда-то.

Тишина. Огонь в камине потрескивал, бросая искры.

Я не знал, что сказать. Слова не шли, застревали где-то в горле. Внутри клубился ком противоречивых чувств, каждое из которых тянуло в свою сторону.

Благодарность отцу — за то, что заботится о матери, несмотря на расставание, на трудности, на её дикую природу. Он не бросил её, не забыл. Присылает мясо, через егерей отправляет сообщения и следит, чтобы она была в порядке.

Вина — тяжёлая, давящая, многослойная. Мать страдает из-за меня. Из-за того, что я родился полукровкой, из-за того, что отец забрал меня, из-за того, что я расту вдали от неё. Она одинока. Ждёт. Судя по всему, любит меня любовью, которую я не могу вернуть, потому что не знаю её, не помню, не чувствую связи.

Но есть и другая вина, более глубокая, более страшная — та, о которой я не могу сказать вслух, та, что грызёт изнутри тихо, но неотступно. Что, если я занял место её настоящего ребёнка? Что, если душа, которая должна была жить в этом теле, исчезла, уступив место мне — пришельцу из другого мира, из другой жизни? Что, если моё появление убило того, кто должен был стать её сыном — настоящим, родным, не отягощённым чужими воспоминаниями?

Я не знаю ответа. Не знаю, как всё произошло — слились ли две души в одну с самого начала, вытеснила ли одна другую, или я просто заполнил пустоту в теле, которое иначе осталось бы без сознания. Врачи не увидели ничего странного, аура цельная, магия стабильная. Но это не значит, что преступления не было. Это значит только, что следов не осталось.

Фрида любит меня — но любит ли она именно меня, или того, кем я должен был быть?

Эта вина не имеет искупления. Потому что я не могу вернуть того, кого, возможно, убил самим фактом своего существования.

Я пытался отогнать эти мысли, убедить себя, что всё не так. Что моя душа просто оказалась в нужном месте в нужное время. Что я не виноват. Но сомнения грызли, как голодные волки.

А что, если тот, другой Рубеус, был бы лучше? Что, если он был бы настоящим великаном по духу, а не только по крови? Что, если он нашёл бы общий язык с матерью, с племенем? Что, если он был бы тем сыном, которого она заслуживала, а не этим… самозванцем, который боится даже посмотреть ей в глаза?

Я представил себе, как завтра встречусь с ней. Что я ей скажу? "Привет, я твой сын, но на самом деле не совсем твой"? Или просто буду молчать, изображая застенчивого ребёнка? Оба варианта казались отвратительными.

И что я почувствую, когда увижу её? Узнаю ли я её на каком-то подсознательном, генетическом уровне? Или она будет для меня просто чужой, огромной, пугающей женщиной?

А что, если она почувствует обман? Что, если её материнское сердце, её дикая, первобытная интуиция подскажет ей, что со мной что-то не так? Что она сделает? Отвернётся? Возненавидит? Или, что ещё хуже, попытается "исцелить" меня, изгнать чужую душу из тела своего сына?

Я не знал ответов. И эта неизвестность пугала больше всего.

Но помимо страха и вины, где-то глубоко внутри шевелилось и другое чувство. Странное, противоречивое, которое я не сразу смог распознать. Это было… ожидание.

Ожидание встречи с частью себя, которую я никогда не знал. С той половиной своей натуры, которая проявлялась каждый день — в моей силе, в моём росте, в той лёгкости, с которой я поднимал тяжести, что были не под силу взрослым людям. Великанья кровь текла в моих новых венах, но что это значило? Я жил среди магов, думал как человек, воспитывался в человеческом мире. Но во мне была и другая сторона — дикая, первобытная, связанная с горами и лесами, с племенем, которое жило по законам природы, а не цивилизации.

Может быть, встреча с матерью и племенем поможет мне понять эту часть себя? Может быть, я наконец пойму, почему иногда, когда я злюсь или напуган, внутри меня просыпается нечто животное, рычащее, готовое защищаться зубами и когтями? Почему иногда, когда я смотрю на горы или слышу вой ветра, что-то внутри меня откликается, тянется туда, словно зовёт домой?

Я был полукровкой. Наполовину человеком, наполовину великаном. И до сих пор я жил только одной половиной своей сути. Может быть, пришло время узнать вторую? Может быть, это не будет так страшно, как я себе рисую? Может быть, я найду там не только опасность и чужесть, но и… принятие? Понимание? Часть себя, которую всегда искал, даже не зная об этом?

Я знал из рассказов отца и из книг, что великаны были когда-то одним из могущественных магических народов. В древности они строили крепости в горах, сражались с драконами на равных, владели магией земли и камня. Но время не пощадило их. Войны с волшебниками, охота магглов на «чудовищ», а чаще внутренние распри — всё это привело к тому, что великаны стали вымирающей расой, загнанной в резервации, живущей по законам каменного века.

Племя матери было одним из последних. Несколько сотен особей, скрывающихся в горах на юге Шотландии. Они жили охотой, собирательством, редкими набегами на соседние племена за добычей и женщинами. Министерство магии держало их под надзором, но не вмешивалось в их дела, пока те не выходили за границы их очерченной магической территории. Это было своего рода негласное перемирие: вы не трогаете нас — мы не трогаем вас.

Но что значило быть частью такого племени? Что значило нести в себе кровь народа, который живёт по законам силы, где слабых убивают или изгоняют, где нет места книгам, науке, искусству? Где жизнь — это бесконечная борьба за выживание, за кусок мяса, за право продолжить род?

Я не хотел такой жизни. Но я также понимал, что эта кровь — часть меня. Что бы я ни думал, как бы я ни воспитывался, во мне течёт кровь охотников, воинов, тех, кто выживал в самых суровых условиях на протяжении тысячелетий. И это давало мне силу, выносливость, способность расти и становиться сильнее с каждым днём.

Может быть, вместо того чтобы бояться этой части себя, мне стоило принять её? Найти баланс между двумя мирами — миром магов с их знаниями и цивилизацией, и миром великанов с их первобытной мощью и связью с природой?

Или это была просто ещё одна иллюзия, попытка оправдать свой страх романтическими фантазиями о "поиске корней"?

Я не знал ответа на этот вопрос, и единственным способом узнать правду было встретиться с Фридвульфой — моей матерью по крови — и этими моими родственниками по её материнской линии, которые составляли племя великанов и жили в горах по своим древним законам.

Страх снова накатил на меня — острый, холодный. Завтра я встречусь с ней. С чужой гигантской женщиной, которая родная по крови, но чужая по всему остальному. Как она отреагирует? Что скажет? Как я должен себя вести? Обнять? Назвать матерью? Я не знал. И это пугало.

Любопытство — жгучее, нетерпеливое. Какая она, эта Фридвульфа? Похожа ли на меня? Высокая, сильная, с теми же крупными чертами лица, что и у меня? Говорит ли резко, грубо, или голос её мягче, чем можно ожидать? Как пахнет? Как смотрит? Что чувствует, глядя на меня после такой долгой разлуки?

Я хотел узнать. И боялся узнать одновременно.

Роберт, видимо, заметил моё смятение. Он встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую, успокаивающую.

— Не бойся её, Рубеус, — сказал он тихо. — Она не причинит тебе вреда. Никогда. Ты её сын. Для великанов это священно. Дети — продолжение рода, будущее племени. Их защищают любой ценой.

Он сжал моё плечо крепче.

— Но помни: она не воспитывала тебя. Не знает твоих привычек, твоего характера, того, что ты любишь или боишься. Для неё ты… почти чужой. Родной, но чужой. Ей нужно время, чтобы узнать тебя заново. И тебе нужно время, чтобы узнать её.

Он отпустил моё плечо, вернулся к креслу, сел.

— Завтра будет… непросто. Для вас обоих, для всех нас. Будь терпелив и добр. — Отец помолчал, потом добавил более твёрдо: — Помни: она твоя мать. Единственная, которая у тебя есть по крови. И не только она. Всё племя — это тоже твои кровные родственники. Дальние, конечно, но связь есть. Ты носишь их кровь, кровь твоей матери, её рода. Это даёт тебе право быть среди них, даже если ты полукровка.

Роберт положил руку мне на плечо, сжал крепко.

— И помни ещё одно: я буду рядом. Всё время. Не отойду ни на шаг, если ты не попросишь. Если кто-то попытается обидеть тебя, унизить, причинить вред — я защищу. Палочка со мной, чары готовы, и я не позволю никому тронуть моего сына. Великаны уважают силу, а я показал им достаточно силы за эти годы, чтобы они знали: со мной лучше не связываться. Ты в безопасности, Рубеус. Я обещаю.

Я кивнул, не доверяя голосу.

Мы ещё немного посидели в молчании, каждый со своими мыслями. Потом Роберт встал, потянулся.

— Иди спать, Рубеус. Завтра ранний подъём. Долгая дорога. Нужно выспаться.

Я встал, снова кивнул. Хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Просто обнял отца — коротко, крепко. Он ответил, погладил по спине.

— Всё будет хорошо, — прошептал он.

Я поднялся в свою комнату, лёг на кровать. Закрыл глаза, но сон не шёл. Мысли крутились бесконечно: мать, Фридвульфа, встреча, племя. Благодарность, вина, страх, любопытство — всё смешалось в один клубок, который невозможно было распутать.

Завтра я встречу свою мать. Женщину, которая родила меня, но не воспитала. Которая любит меня любовью, которую я не могу понять или вернуть. Завтра я узнаю, какая она. И, может быть, пойму, что значит быть её сыном. Может быть.

Где-то глубокой ночью я всё же забылся тревожным, прерывистым сном, полным обрывочных образов: огромные фигуры в тумане, рычание, запах дыма и крови, ощущение чужих, огромных рук, которые то обнимают, то отталкивают.