Не тот Хагрид

Глава 30. Возвращение изменённым

Дорога домой началась сразу после прощания. От ворот резервации шли пешком по знакомой тропе, которую проделали в обратную сторону неделю назад. Только вдвоём — отец и я. Никто из племени не провожал, не шёл следом. Грунвальд Каррг и все остальные остались в поселении, за закрытыми воротами. Так было принято — гости уходят сами, без провода, как и приходили.

Путь был недолгим. Пара-тройка часов по лесной тропе, мимо тех же ориентиров, что запомнились при входе — поваленное дерево, расколотое молнией, ручей с мостиком из брёвен, поляна с огромным валуном посередине. Я шёл молча, экономя силы. Мне снова стало немного плохо к середине дороги, голова кружилась, тело требовало покоя, но останавливаться было нельзя — нужно было добраться до егерской сторожки.

Роберт шёл впереди уверенно, без карт и компасов. Магу они не нужны — палочка всегда укажет направление, если знаешь, куда идти, а отец знал дорогу наизусть. Вёл твёрдо, не сбиваясь, не сомневаясь на развилках.

Ближе к концу пути почувствовал изменение. Не резкое, не явное — скорее ощущение, что что-то сдвинулось, переключилось. Граница между магическим и магловским мирами, невидимая, но ощутимая для тех, кто обладает даром. Прошли сквозь неё незаметно, как сквозь паутину, которая цепляется к коже, но не останавливает. То ли из-за ритуала, то ли просто изза смены направления перехода, но ощущения в этот раз были другими, чем мне заполнились с пути сюда.

— Мы вышли из резервации, — сказал отец тихо, оглянувшись через плечо. — Дальше территория под контролем егерей. Осталось немного.

Сторожка появилась через десять минут — та самая, где регистрировались при входе. Небольшая, крепкая постройка из брёвен, с дымящейся трубой. Роберт постучал палочкой, подавая сигнал и представляясь, дверь открылась сразу. Тот же егерь, что встречал неделю назад, кивнул приветливо.

— Хагрид. Возвращаетесь? Всё в порядке?

— Всё в порядке, — коротко ответил отец. — Повидались с Фридой, навестили племя. Оно все так же спокойно, к слову. Власть теперешнего вождя пока все так же крепка. Инцидентов не было.

Егерь записал что-то в журнал на столе. Отметка о выходе, дата, состав группы. Формальность, но обязательная для Министерства.

— Нужно поговорить, — добавил Роберт тише, намекая на что-то, похлопав себя по карману и махнув рукой в сторону.

Разговор был коротким — отец предлагал дополнительную плату, просил присматривать за Фридвульфой, сообщать о проблемах. Егерь сопротивлялся из вежливости, но согласился быстро. Звон галлеонов, переходящих из руки в руку. Кивок. Рукопожатие.

Вернулись через минуту. Егерь протянул отцу подкову — потёртую, со следами ржавчины.

— Портключ. Перенесёт на Косую аллею, к заднему входу в Дырявый котёл. Активируется по команде, когда будете готовы.

— Благодарю, — кивнул Роберт, взяв предмет.

Мы вышли из сторожки, отошли на несколько шагов в сторону, чтобы удобнее развернутся с тележкой. Отец протянул мне портключ.

— Держись крепко. На счёт три.

Взялся за ручку тележки, коснулся подковы, обхватил пальцами ее дужку. Роберт положил свою руку поверх моей, произнёс:

— Portus!

Крюк за пупок, вращение, секунда дезориентации. Мир смазался в вихре цветов и звуков, и через мгновение я уже стоял на нетвердых ногах на знакомой брусчатке на окраине Косого переулка. Шум волшебной улицы, доносившийся из-за угла, оглушил меня после горной тишины. Я пошатнулся, и отец тут же подхватил меня под локоть. Портключи всегда выбивают равновесие, а после ритуала мой ослабленный организм реагировал на магические перемещения особенно остро.

— Держись. Почти дома, — мягко сказал Роберт.

Мы вышли из тупика и оказались на оживленной улице. Время близилось к вечеру, около шести часов. Уличные фонари уже зажглись, освещая мощеную мостовую и витрины магазинов. Воздух был наполнен гомоном толпы, запахом выпечки из ближайшей пекарни и едва уловимым ароматом магических зелий.

Отец повел меня не к камину, а к одному из свободных столиков в углу «Дырявого котла».

— Сначала поужинаем, — сказал он. — Тебе нужно восстановить силы.

Он подошел к стойке, где беззубый, сморщенный, как печеное яблоко, бармен Том протирал стаканы.

— Хагрид! Давно не заглядывал! — прошамкал старик, узнав отца. — Что будете?

— Мне — эль, как обычно. А мальчику, — Роберт кивнул в мою сторону, — большую кружку горячего чая с медом, рагу и порцию пастушьего пирога. И еще одну такую же порцию рагу, порцию пирога и еще пару пинт эля собери нам с собой, пожалуйста.

Я с благодарностью принял из рук отца дымящуюся кружку. Горячий, сладкий чай согревал изнутри, прогоняя остатки озноба. Вскоре Том принес и пирог — горячий, ароматный, с румяной корочкой из картофельного пюре. Я ел медленно, но с аппетитом, впервые за много дней чувствуя настоящий голод.

Пока я ужинал, отец, допив свой эль, поднялся.

— Я быстро, Рубеус. Нужно вернуть сундуки. Сиди здесь, никуда не уходи.

Он вышел в Косой переулок, оставив на столе несколько сиклей. Я видел в окно, как он, левитируя перед собой наши пустые сундуки, направился в сторону лавки, где сдавали в аренду магические контейнеры. Минут через пятнадцать он вернулся уже с пустыми руками, как раз в тот момент, когда я доедал последнюю ложку пирога. Том уже упаковал наш ужин на вынос в тройку глиняных горшочков с крышками. Отец аккуратно сложил их в свой рюкзак.

— Ну что ж, теперь точно домой, — сказал он, протягивая мне руку.

Он бросил щепотку летучего пороха в камин, громко и четко произнес название нашего дома в лесу Дин, и, шагнув в зеленое пламя, мы наконец-то оказались в родной, знакомой гостиной.

Родной камин, родная гостиная. Запах дерева, книг, трав на полках. Тишина леса за окнами.

Облегчение накрыло волной. Дома. Наконец-то дома.

— Дома, — повторил отец вслух, улыбаясь устало. — Ложись спать. Завтра начнём восстанавливаться.

Возвращение домой действительно было похоже на пробуждение после тяжелой болезни. Первые дни в нашем маленьком, уютном домике в лесу Дин я провел в полудреме, кутаясь в теплое одеяло и отсыпаясь после изнурительного путешествия и еще более изнурительного ритуала. Слабость никуда не делась, тело все еще ломило, а сапоги, только после полноценной домашней подгонки отца, перестали приносить дискомфорт, напоминать о произошедших изменениях. Здесь, в знакомой обстановке, под защитой отцовских чар, я наконец-то мог расслабиться и начать анализировать то, что со мной произошло. И изменения не заставили себя долго ждать. Ритуал явно изменил меня, раскрыл, улучшил. Пусть ко всем изменениям во мне можно прибавлять приставку «немного», но суммарно они были явными, ощутимыми.

Первое, что я заметил, — это еда. Она стала другой. Вкуснее, богаче, многограннее. Раньше жареная курица была для меня просто жареной курицей. Теперь же, откусив кусок, я чувствовал целую симфонию вкусов. Я различал не просто мясо, а тонкие нотки специй, которые отец добавлял при готовке, — тимьян, розмарин, щепотку черного перца. Я чувствовал легкий дымок от дровяного огня или углей, на которых она жарилась, и даже едва уловимую сладость самой куриной кожицы. Это было откровением. Чем дальше, тем больше обычный ужин превращался в настоящее гастрономическое исследование, и даже приключение.

То же самое произошло и с хлебом. Раньше он был для меня просто хлебом. Теперь я более отчетливо чувствовал в нем разные ноты: сладость пшеницы, легкую горечь солода, кисловатый привкус дрожжей. Я мог закрыть глаза и мысленно разобрать буханку на составляющие, наслаждаясь каждым оттенком. Мое обоняние, тоже обострившееся, превратило каждый прием пищи в процесс дегустации. Я начал есть медленнее, вдумчивее, пытаясь уловить и запомнить все новые и новые грани привычных продуктов. Особенно в первое время, когда эти мои изменения были свежи, пока не превратились в новую норму жизни.

Второе изменение пришло ночью. Первые несколько ночей после возвращения мне было сложно уснуть. Наш дом, всегда бывший для меня оплотом тишины и покоя благодаря отцовским защитным чарам, отпугивающим мышей и прочую мелкую живность, внезапно наполнился звуками. Мой слух, ставший невероятно чутким, превратил эту тишину в оглушительную какофонию.

Я слышал, как за окном срываются с веток и с сухим шелестом падают на землю последние осенние листья. Я слышал, как ветер носит их по двору, закручивая в маленькие вихри, как он заставляет шуметь высокую траву у забора. Каждый порыв ветра, каждый скрип старого дуба, который раньше был для меня лишь фоном, теперь отдавался в голове с оглушительной ясностью. Изменилось и восприятие звуков внутри дома. Раньше я не слышал из своей комнаты наше радио на кухне, если отец оставлял его работать на минимальной громкости. Теперь же я отчетливо различал не только тихую музыку, но и треск помех между станциями.

Но хуже всего было по утрам. Отец всегда был жаворонком, поднимался раньше рассвета, готовил завтрак, занимался хозяйственными делами. Раньше я просыпался к тому моменту, когда он уже заканчивал все дела и приходил будить меня специально. Теперь я просыпался от самых первых его шагов. Иногда меня будил даже скрип половицы в коридоре. Скорее даже просто звук соприкосновения нескольких соседних брусков, который я раньше не слышал. Но чаще это был более громкий стук дверцы шкафа на кухне, шум разжигания камина или перемещения стульев. Громким стал и звон посуды, которую он доставал для готовки. Теперь каждый такой звук был ощутимым, чётким, невозможным для игнорирования.

После трёх ночей, когда я просыпался по пять-шесть раз за ночь от каждого скрипа дерева снаружи и каждого утреннего действия отца, я сдался. Подошёл к Роберту, объяснил проблему. Волшебник выслушал внимательно, кивнул понимающе.

— Слух обострился после ритуала, — сказал отец спокойно, как будто это было ожидаемым последствием. — Великанья кровь проснулась, а у великанов слух всегда лучше человеческого. Не на уровне эльфов или оборотней, конечно, но заметно. Мы можем это исправить.

В тот же день Роберт установил звукоизолирующие чары на окна и двери моей комнаты. Взмахнул палочкой несколько раз, пробормотал заклинания на латыни, которые я не расслышал. Воздух вокруг окон и дверного проёма замерцал слабым серебристым светом, потом свечение исчезло.

— Попробуй теперь, — предложил отец.

Закрыл дверь, лёг на кровать. Тишина накрыла мгновенно, абсолютная, непроницаемая. Не слышал ничего — ни ветра, ни листвы, ни шагов отца в коридоре, ни радио на кухне. Остались лишь звуки, которые издавал я сам — дыхание, сердцебиение, шуршание постели.

Открыл дверь, вышел в коридор. Звуки вернулись мгновенно — не оглушающие, просто обычные. Отец смотрел вопросительно.

— Работает, — кивнул я. — Работает отлично. Спасибо.

С тех пор каждую ночь закрывал дверь, активируя чары. Спал спокойно, глубоко, без пробуждений. Днём держал дверь открытой, привыкая к новому уровню слуха, учась фильтровать, не обращать внимания на фоновые звуки.

И со временем стало легче. Мозг адаптировался, научился отсеивать ненужное, концентрироваться на важном. Через неделю листопад перестал быть раздражителем, превратился в приятный шелест, который можно было заметить, если захочешь, или пропустить мимо. Шаги отца по утрам стали будильником, мягким, естественным, который не дёргал из сна резко, а будил постепенно. Радио на кухне стало просто радио — слышал, если прислушивался, не слышал, если занимался чем-то своим.

Обострение почти прошло со временем. Или, вернее, не прошло, а интегрировалось. Природные фильтры, отсекающие излишний раздражитель, заработали в полную силу. Слух остался чуть лучше, чем был до ритуала, но перестал быть проблемой. Стал просто новой нормой, к которой привык настолько, что уже не замечал разницы.

Ещё одно изменение проявилось случайно. Проснулся ночью от жажды, потянулся за чашкой с водой, которая стояла на тумбочке. Не зажигал магическую свечу, как обычно делал. Просто встал, пошёл к столу за кувшином. Налил воду, выпил, вернулся в кровать. И только тогда осознал — видел всё это.

Не чётко, не так ясно, как при свете. Цвета не различались, всё было серым, размытым по краям. Но формы были ясны. Стол, стулья, полки с книгами, дверь, окна — я различал каждый предмет, мог передвигаться, не врезаясь, не спотыкаясь.

Проверил специально следующей ночью. Погасил свечу заранее, дождался полной темноты. Ходил по комнате, брал предметы, клал обратно. Эксперимент удался. Ночное зрение работало.

Это было не то ночное зрение, которое можно увидеть в приборах ночного видения, где всё светится зелёным и различимо с хорошей чёткостью. И уж точно не уровень зелья Кошки из мира Ведьмака, способной различать мельчайшие детали в кромешной тьме. Скорее, это было похоже на то, как если бы в глаза закапали специальные капли, расширяющие зрачки и увеличивающие светочувствительность. Контуры предметов стали более контрастными, чёткими на фоне серой темноты. Углы мебели выделялись резче, границы между стеной и дверью читались легче. Можно было различить, где стоит стул, а где стол, не натыкаясь на них в потёмках.

Полезно это было в первую очередь для практических целей. Ночью, если просыпался от жажды или нужды, мог дойти до кувшина с водой или до уборной, не зажигая свечу, не рискуя споткнуться о порог или удариться о край стола в темноте. Не нужно было будить отца светом, который пробивался под дверью его комнаты и мог разбудить, особенно в те ночи, когда Роберт спал чутко, беспокоясь о моём состоянии после ритуала. Не нужно было тратить время на поиски светильника, на розжиг фитиля, на ожидание, пока глаза привыкнут к внезапному свету, который режет после сна. Просто встал, прошёл, сделал дело, вернулся. Быстро, тихо, эффективно.

Со временем и это обострение притупилось. Через месяц заметил, что видеть в темноте стало чуть труднее, чем в первые дни после возвращения. Контрастность снизилась, чёткость уменьшилась. Но всё равно оставалась явно выше нормального человеческого уровня. Если раньше, до ритуала, в полной темноте не видел вообще ничего, приходилось ориентироваться на ощупь и память, то теперь мог различить основные предметы, избежать столкновений, найти нужную вещь без долгих поисков. Не сверхспособность, но удобное дополнение к обычным чувствам. Просто ещё один небольшой бонус от ритуала, который принял и использовал, когда было нужно.

По мере восстановления после болезни я начал замечать изменения. Не сразу — постепенно, через мелочи повседневной жизни. Первый раз понял, что что-то не так, когда отец попросил принести дров для камина. Пошёл во двор, к дровнику, взял привычную стопку — шесть толстых дубовых чурок. Давно выяснил, что именно такая пирамидка легко в дверной проем влазит. Поднял, понёс. И только на полпути к дому осознал: слишком легко. Раньше, до ритуала и болезни, шесть кругляшков ощущались как весомая нагрузка — нёс, напрягаясь, руки немного забивались к концу из-за неудобного тяжелого груза. Сейчас же нес, прилагая значительно меньше усилий, словно держу не десятки килограммов древесины, а меньше.

Вернулся, взял ещё три полена сверху привычной нормы. Девять штук. Больше — столбик получался совсем не устойчивым. Понёс. Тяжело, да, руки напряглись, но донёс до крыльца без остановок, без дрожи в мышцах.

Что это? Сила вернулась после болезни? Или ритуал её увеличил?

На следующий день отец попросил помочь перенести мешки с бобами в кладовую — закупил впрок на зиму, около пятидесяти килограммов каждый. Я взял первый мешок, ожидая привычной тяжести, но он показался… не то чтобы лёгким, но определённо легче, чем должен был. Подхватил второй в другую руку — и пошёл, неся оба сразу.

До ритуала с такими мешками приходилось выбирать: либо нести один, напрягаясь изо всех сил, либо волочить два по полу, останавливаясь каждые несколько метров передохнуть. Сейчас нёс оба на весу, пусть и с усилием, но без остановок и без волочения. Мешки будто полегчали килограммов на десять каждый.

— Рубеус, ты похудел и прибавил в росте за время болезни, — заметил отец, наблюдая за мной и услышав о моих изменениях. — Может, потому легче стало? Вес меньше, нагрузка на мышцы снизилась. Или добавки в пищу начали действовать — мясо волшебных животных и растения, которые французский доктор рекомендовал. Но главное — ритуал. Он не мог пройти бесследно, такие вещи всегда оставляют след. Вероятно, всё вместе дало такой эффект.

Я кивнул, хотя внутри сомневался. Да, похудел килограммов на пять, может, даже больше — ребра проступили, руки стали тоньше. Но объяснял ли один только потерянный вес такую разницу в ощущениях? Десятки килограммов не становятся легче от того, что ты сам весишь меньше. Скорее наоборот.

А потом начались проблемы с контролем. Вернее, не проблемы даже — небольшие несостыковки между привычными усилиями и новыми возможностями тела.

Хуже всего было по утрам, когда сознание ещё не до конца проснулось. Натягивал рубашку — и слышал предупредительный треск ткани в плечах или в руковах. Слишком резко дёрнул. Обувался, затягивая шнурки на ботинках, — и чувствовал, как кожа неприятно напрягается под пальцами. Или сами шнурки перенатягиваются, создавая излишнее давление в проушинах и сами треща от натяжения. Ещё немного — и порву. Приходилось останавливаться, заново браться, аккуратнее, медленнее.

Или за столом: тянешься машинально к кувшину, привычным движением, а он срывается с места слишком резко, чуть не опрокидывается. Хватаешь тарелку, чтобы пододвинуть к себе, — и она едет по столу быстрее, чем ожидал, стукаясь о край соседней посуды. Не разбилась, но могла бы.

Проблема была в рефлексах. Тело запомнило прежний вес предметов, прежнее сопротивление ткани и кожи. Мозг давал команду на определённое усилие — а получалось больше, чем нужно. Не катастрофически больше, но заметно. Кувшин должен был быть тяжелее, рубашка — туже. Но они стали легче и податливее. Вернее, не они изменились — изменился я.

Ничего страшного, в общем-то. Просто требовалось время, чтобы откалибровать заново. Опять научить руки прикладывать меньше силы к привычным действиям. Научить мозг учитывать изменившиеся параметры тела.

Отец заметил, конечно. Когда я в очередной раз слишком резко поставил кружку на стол, и она звякнула громче обычного, он посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Опять учишься держать силу?

— Похоже на то, — признался я, рассматривая свои руки. — Рефлексы отстают. Ожидаю, что вещи весят больше, чем на самом деле, и прикладываю лишнее усилие. Ощущения… другие. Как будто сила вернулась, а контроль над ней отстал.

— Или сила не просто вернулась, а выросла, — предположил Роберт. — Ритуал действительно мог повлиять. Похоже, что великанская кровь действительно активировалась сильнее.

Я задумался. Возможно. До болезни привык к определённому уровню силы — научился рассчитывать усилия, контролировать движения, чтобы не ломать вещи. Но болезнь всё обнулила, а потом, когда силы вернулись, баланс сместился. Предметы стали казаться легче, а значит, прежние усилия оказывались избыточными.

Следующие несколько дней учился заново. Осторожно брал вещи, медленно открывал двери, аккуратно ставил кружки и тарелки. Пробовал разные веса: камни, чурки дров, мешки с зерном, вёдра с водой. Запоминал ощущения, калибровал силу под каждое действие.

К счастью, на этот раз процесс шёл быстрее и легче, чем когда я впервые столкнулся с великанской силой в этом теле. Тогда, в первые месяцы жизни здесь, ломал и рвал всё подряд, пока не научился держать себя в руках. Сейчас хватило недели, чтобы вернуть контроль. Память тела помнила, как это делается, нужно было только подстроиться под новые параметры.

Через десять дней после начала восстановления я уже не ломал ничего. Двери открывались мягко, посуда оставалась целой, инструменты не гнулись в руках. Контроль вернулся.

Но сила осталась. Та новая, чуть большая, чем раньше. Мешки, которые раньше тащил с натугой, теперь поднимал легче. Вещи, бывшие на пределе, стали терпимыми.

Может, это от похудения, как говорил отец. Может, от ритуала, который что-то изменил в великанской крови. А может, просто организм окреп после болезни сильнее, чем был до неё.

Не знаю точно. Но разница была. И я это чувствовал с каждым днём всё отчётливее.

Что точно вернулось на предыдущий уровень и даже улучшилось, так это выносливость. Бегал по лесу, помогал отцу с хозяйством, работал дольше без усталости. Не радикально дольше, но ощутимо.

Правда, тут действительно сыграл фактор сброса лишнего веса. До поездки к великанам у меня был пусть и совсем небольшой, но заметный животик — результат хорошего аппетита и недостаточной физической активности. Ничего критичного, просто детская полнота, которую отец называл «запасом на рост». Теперь же, после трёх дней без еды во время ритуального сна и ещё недели восстановления, когда организм сжигал всё, что мог, живот стал плоским. Совершенно плоским. Проводил рукой по животу и чувствовал не мягкую прослойку жира, а твёрдую поверхность, под которой угадывались мышцы.

Отец заметил это раньше меня, когда помогал подгонять гардероб под новые пропорции тела. Осмотрел внимательно, пощупал рёбра, которые теперь проступали резче, кивнул удовлетворённо.

— Жир ушёл, а мышцы остались, — сказал Роберт. — Это хорошо. Укрепляющие зелья, которые я давал тебе для восстановления, работают избирательно. Они стимулируют регенерацию мышечной ткани, помогают вернуть тонус, силу, выносливость. Но жировые запасы не восстанавливают — организм считает их менее приоритетными, вторичными. Сначала мышцы, потом всё остальное. Хотя и действуют они на тебя в сильно ослабленном виде из-за маминой крови, но все равно действуют.

Значит, выносливость выросла не только и не столько из-за ритуала, но и из-за того, что стал легче. Меньше масса тела — меньше нагрузка на ноги, меньше энергии требуется для движения. Плюс укреплённые зельями мышцы, которые работали эффективнее, чем раньше. Всё это в сумме дало заметное улучшение.

Решил по возможности не набирать жирок обратно. Держать себя в форме, вернуть регулярные тренировки, усилить их. Начать хоть минимально, но следить за тем, что ем и в каких количествах. Если великанья кровь даёт потенциал для роста силы и выносливости, глупо было бы растратить его на лишний вес.

Появилась ещё одна странность. После обеда, около двух-трех часов дня, накатывала волна сонливости. Не усталость — просто потребность отключиться на короткое время.

Сопротивлялся первый раз, но голова тяжелела, глаза закрывались сами. Сдался, лёг на пятнадцать минут. Заснул мгновенно, проснулся с приливом сил.

С тех пор это стало привычкой. Каждый день через несколько часов после обеда — короткий сон, буквально десять-пятнадцать минут. Новый ритм, навязанный телом. Не боролся с этой новой потребностью, принял её.

Вечером, за ужином, накопив достаточно наблюдений, спросил:

— Пап, это навсегда? Я так и останусь?

Роберт отложил вилку.

— Не знаю точно, Рубеус. Но скорее всего, да. Это стало частью тебя. Великанья кровь проснулась, усилилась. — Помолчал. — Ты ещё будешь меняться. Расти. Люди растут до двадцати лет, а полувеликаны еще дольше. Может, вырастешь до трёх метров, может, больше.

— А магия?

— Магия никуда не делась, — заверил отец. — Колдомедики подтвердили. Ты маг. Ритуал не убрал магию, он её укрепил. Когда получишь палочку, будешь сильным волшебником. — Улыбнулся. — А пока тренируй тело. Это тоже дар.

Добавил серьёзно:

— Следи за собой. Если что-то пойдёт не так — скажешь сразу. Обещай?

— Обещаю.

Отец беспокоился больше, чем показывал. Но держал лицо, давал адаптироваться в своём темпе.

Через две недели привык к новым ощущениям полностью. Мозг научился фильтровать звуки, дозировать силу, использовать ночное зрение как удобство. Жизнь вернулась к норме.

Работа, минимальная учёба, снова посещение обоих миров, планы на будущее. Ритуал закончен, изменения приняты, адаптация завершена.

Теперь можно двигаться дальше.