Не тот Хагрид

Глава 31. Обретённый порядок

Ноябрь подходил к концу, уступая место промозглому серому декабрю. Лес Дин, еще недавно пылавший золотом и багрянцем, теперь стоял голый и тихий, умытый холодными дождями. Жизнь вошла в спокойное, размеренное русло. Несколько недель, прошедших после нашего возвращения из резервации великанов, стали для меня временем медленного, но верного исцеления — не столько телесного, сколько душевного.

Пик физических изменений, вызванных шаманским ритуалом, прошел. Мое тело, пережившее небольшой скачок роста и силы, наконец, стабилизировалось. Обостренные до болезненности чувства постепенно приходили в норму. Нет, они не исчезли совсем, но мой разум, наконец, научился ставить «фильтры» еще лучше. Я больше не просыпался по ночам от шелеста падающего листа за окном или скрипа половицы в коридоре. Мозг научился отсекать лишние раздражители, превращая их в привычный фоновый шум. Я снова мог спать спокойно, и это было огромным облегчением.

Но главным было не это. Главное — успокоился отец. Его лихорадочные метания между колдомедиками, библиотеками и собственной подпольной лабораторией прекратились. Он перестал с тревогой заглядывать мне в глаза, пытаясь разглядеть там признаки надвигающегося безумия или темной магии. Он видел, что я здоров, спокоен, послушен и, кажется, счастлив. Пугающие «пророчества» прекратились. Кризис миновал. Роберт Хагрид вернулся к своей обычной жизни егеря, мелкого коммерсанта и, что самое важное, — просто отца.

Наше взаимопонимание, казалось, вышло на новый уровень. Напряжение, висевшее между нами после моих «видений» и усугубившееся тяжелой поездкой к великанам, окончательно рассеялось. Мы снова стали командой. Роберт, как и положено магу, справлялся с хозяйственными делами быстро и легко, взмахивая палочкой. Я же выполнял роль подсобного рабочего: собирал ему сумки на завтра, помогал расставлять привезенные вещи.

Но именно в этих бытовых мелочах я начал замечать странный диссонанс. Отец, уже вроде бы принявший факт моей разумности, то и дело скатывался в привычную модель общения с ребенком.

— Руби, сынок, вот этот мешок с мукой нужно отнести в кладовую, — говорил он, а потом начинал объяснять, как для неразумного дитя: — Видишь, там на полке уже стоят два таких же? Поставь рядом. Только осторожно, не урони, он тяжелый.

Иногда, когда он объяснял мне что-то, связанное с магическим миром, его голос становился медленным и вдумчивым, как у лектора, который растолковывает сложную тему первокурсникам. Я видел, что он волнуется — это было понятно по излишне обстоятельным объяснениям, по тому, как он повторял одно и то же по несколько раз. Он уже понял, что я не обычный ребенок, но еще не принял этот факт до конца. Слишком мало времени прошло. И я, чтобы не провоцировать новый виток напряжения, молча кивал и делал, что говорят. Какой смысл спорить? Для многих родителей их дети навсегда остаются детьми, а в нашей ситуации это было усугублено целым рядом факторов.

Я видел в его поведении защитную реакцию психики. Столкнувшись с чем-то аномальным и пугающим — с сыном, который видит будущее и рассуждает как взрослый, — его разум инстинктивно пытался вернуть все на привычные рельсы, в ту реальность, где я был просто его маленьким мальчиком.

Размышляя об этом, я нашел и другие причины такого его поведения. Несмотря на все мои «взрослые» знания, в бытовом плане я для него оставался именно ребенком. Если не полным бытовым инвалидом, то кем-то около того. В доме, где все было завязано на магии, я не мог продемонстрировать свою зрелость на практике. Я не мог колдовать, и уже один этот факт низводил меня до статуса беспомощного малыша, полностью зависящего от него. Моя свобода передвижения тоже была полностью завязана на нем.

Более того, я плохо разбирался в реалиях этого мира. Ни в магловской его версии 1930-х годов, ни тем более в магической. Я не знал, как пользоваться имперской системой мер, всеми этими футами, дюймами и фунтами и унциями. И та же английская фунтовая денежная система не проще. Сродни магической с кнатами и сиклями. Всему, что касалось жизни здесь и сейчас — от покупки продуктов до правил приличия в общении с соседями, — меня учил отец.

Получался парадокс. Интеллектуально, в каких-то областях, я мог быть ему ровней или даже превосходить его. Но на практике я был полностью от него зависим. Он был моим единственным наставником и проводником в этом чужом для меня мире. Это неизбежно формировало у него попечительское, покровительственное отношение. Он видел во мне не равного партнера, а ученика, ребенка, которого нужно опекать, направлять и защищать.

Я понимал, что такое отношение будет меняться, но очень медленно. И чтобы кардинально ускорить этот процесс, мне пришлось бы пойти на открытый конфликт: доказывать свою правоту, спорить, требовать самостоятельности. Но это было невыгодно и опасно. Конфликт с отцом — моей единственной опорой — лишил бы меня поддержки. Более того, такое поведение могло лишь укрепить его во мнении, что перед ним как раз капризный, пусть и умный, ребенок, а не зрелая личность.

Поэтому я выбрал путь медленной адаптации. Отец видел интеллектуальные проблески «взрослого» в своем сыне, но моя практическая беспомощность и тотальное незнание мира постоянно возвращали его к мысли, что перед ним — все-таки ребенок. Очень странный, пугающий, но все же ребенок. И я решил подыграть ему в этом, ожидая момента, когда смогу доказать свою зрелость не словами, а делами.

Из-за вынужденного «больничного» и отпуска, когда Роберт тратил время на сбор информации о моем состоянии, походы к колдомедикам и ту тяжелую поездку к великанам, у него накопились долги по работе в глубоких, опасных частях леса Дин, куда меня не брал ни при каких обстоятельствах. Теперь, когда кризис миновал, отец вынужденно стал оставлять меня одного дома на более длительное время — иногда уходил на целый день, а то и на несколько, проверяя дальние участки территории.

К тому же пауза возникла и в его коммерческих делах — торговле пушниной, лекарственными травами и другими лесными и самодельными товарами, которыми он снабжал местных маглов и некоторых волшебников. Перед поездкой к великанам папа взял на себя повышенные обязательства, договорившись о больших поставках к концу осени, рассчитывая успеть выполнить все до наступления зимы. Но вместо работы пришлось провести недели в беготне по библиотекам, врачам, в поселении великанов, а потом — ухаживая за мной во время восстановления. Теперь клиенты ждали обещанного, а запасы товара требовалось срочно пополнять. Приходилось ездить в соседние деревни чаще обычного, договариваться, извиняться за задержки, наверстывать упущенное. Репутация честного торговца была для него важна — в наших краях слово значило многое, а однажды подвести клиента означало потерять доверие надолго. Помимо этого, отцу пришлось уделить время и старой, и особенно новой магловской службе, на которую он недавно подписался. Пусть для волшебника с его возможностями это была скорее синекура — большинство вопросов решались буквально взмахом палочки, быстро и без особых усилий, — но даже такая работа требовала присутствия, времени на посещения разных служб и мест.

В такие дни приходилось самому, без магии, следить за хозяйством: изредка при необходимости подкинуть дров в остывающую печь, покормить и напоить кур в птичнике, заменить им подстилку. Покормить и напоить собак, поиграть с ними, если Роб не брал кого-то из этих ушастиков с собой. Пройтись по грядкам и теплицам — проверить, что все в порядке и работает как надо. Но мои обязанности не ограничивались только этим. После всех потрясений Роберт решил еще больше расширить наше небольшое производство, чтобы создать финансовую подушку на случай непредвиденных обстоятельств. Теперь в мои задачи входил и присмотр за магическими станками в сарае и в подвальных помещениях дома.

Например, в уличной мастерской было организовано небольшое ткацкое производство. Там, в волшебно-автоматическом режиме, собираемая в лесу шерсть магических животных, смешанная с шерстью обычных овец, превращалась сначала в нити высочайшего качества, а затем эти нити превращались в рулоны окрашенного полотна. Окраска производилась на моменте заплетания нитей: в изогнутую медную трубку станка подавалась скручиваемая нить, туда же по капелькам поступал раствор красителя в воде, и из трубки выходила уже готовая, идеально и равномерно окрашенная, гладкая, совершенно сухая нить. Волшебные свойства будущей ткани сообщала не только примесь шерсти магических животных, но и компоненты красителя, в который часто входили измельчённые травы или минералы.

Моя задача в отсутствие отца заключалась в том, чтобы следить за бесперебойной работой этого механизма. Я должен был вовремя подкладывать новую шерсть в загрузочный отсек, выливать в резервуар для красителя нужное количество воды из мерной кружки, досыпать по весу определённые порошки и доливать несколько капель нужного зелья, заранее сваренного отцом.

Иногда это была не просто шерсть. Иногда требовалось смешать её с хлопком. Тогда тут же, на месте, включался дополнительный станок, который перерабатывал большие тюки американского хлопка, закупаемого Робертом в магловском мире, на приплетаемую к шерсти хлопковую добавку. В такие дни моя работа усложнялась: нужно было следить, чтобы в диспенсере этого станка не заканчивались порции хлопка. Бывало и так, что к шерсти добавлялись прямо готовые нити из магловского мира — шёлк, лён или тот же хлопок, но уже в виде пряжи. Тогда в мою работу входила слежка за мотками или катушками, установленными на специальные держатели, и их своевременная замена по мере выработки.

Состав тканей варьировался от многих факторов: от требований конкретного заказчика, от того, в каких изделиях — одежде, скатертях, гобеленах — их потом предполагалось применять. Но в основном состав зависел от того, какую именно шерсть магических животных, какого качества и в каких количествах Роберту удавалось раздобыть в лесу или докупить у знакомых в магическом мире. Именно шерсть магических животных была основой. Благодаря особым ухищрениям в процессе прядения и окрашивания, даже малые, почти гомеопатические её количества играли главную скрипку в конечных свойствах ткани. Магия, заключённая в каждом волоске, активировалась и усиливалась за счёт правильных компонентов в красителе, позволяя магловским добавкам вроде хлопка или шёлка лишь дополнять её, придавая ткани новые физические свойства — мягкость, прочность или особый блеск, в то время как магические характеристики оставались доминирующими.

Аналогично приходилось следить и за столярным производством, где зачарованные рубанки и пилы сами обрабатывали древесину, и за керамическими печами, где обжигались горшки, кувшины или даже амфоры. В основном я работал как грузчик и подсобный рабочий: загружал в станки сырьё, уносил на склад готовый продукт, убирал отходы, если таковые появлялись. Справлялся неплохо, хотя великанья сила и выносливость помогали здесь больше, чем умение.

Парадоксальным образом ослабление отцовской гиперопеки принесло мне больше свободы, чем я имел за все предыдущие месяцы жизни в этом доме. Столько времени уже провёл в этих новых условиях, в этой новой семье, но только сейчас действительно получил возможность самостоятельно принимать некоторые решения — пусть и мелкие, но всё же собственные. Например, в выборе продуктов питания, в диете. И то не полностью, разумеется — Роберт продолжал следить за основами моего рациона с тщательностью, граничащей с педантизмом.

Мясо волшебных существ, прописанное колдомедиком после визита к великанам, отец следил, чтобы я ел регулярно, специально составляя разнообразное меню. В основном это была драконятина, приготовленная особым образом. Мясо гиппогрифа встречалось реже — его было сложнее достать и стоило оно дороже. Зато магические рыбы появлялись на столе регулярно — их легче всего было купить у местных волшебников-рыбаков или водных фермеров и сохранить про запас в наших морозильных сундуках.

У дракона ценились не только обычные части туши, но и экзотические субпродукты — печень, сердце, суставы, какие-то железы, названия которых я даже не знал. Зачастую всё это просто подавалось в виде маленьких порций густого тёмного паштета на обычном хлебе к завтраку или ужину. Вкус был специфический, иногда с горчинкой или кислинкой, но не неприятный — просто непривычный.

Иногда Роберт приносил и по-настоящему экзотические вещи, для которых продавцы обещали усиленный эффект именно для полувеликанов вроде меня. Проверяя их слова по книгам, порекомендованным доктором Дюбуа, папа убеждался в правдивости утверждений — и тогда эти редкие деликатесы появлялись на нашем столе. Почти никогда не говорил конкретно, что именно я ем в данный момент, и тем более скрывал, сколько это ему стоило — подозреваю, весьма немалых денег. Просто ставил на стол очередное блюдо, приготовленное с любовью и заботой, и молча следил, чтобы я всё съел.

То же самое с травяными отварами — горьковатая жидкость в керамической кружке появлялась после завтрака и ужина с неумолимой регулярностью, и папа строго следил, чтобы я выпивал всё до последней капли.

Но в остальном появилась определённая свобода. Мог сам решать, хочу ли каши или хлеба на завтрак, какое варенье предпочитаю к чаю, брать ли дополнительную порцию овощей или нет. Мелочи, казалось бы, но для четырёхлетнего ребёнка — ощутимый шаг к самостоятельности.

Больше всего свободы появилось в быту. До недавнего времени отец категорически не допускал меня до готовки, да и вообще к кухонным делам относился защитно-оберегающе. Вероятно, считал слишком маленьким, опасался, что обожгусь о печь или порежусь ножом, а может, просто не видел смысла учить малыша тому, что ему ещё рано знать.

И это было немного странным. В лесу, во время наших редких совместных вылазок, он без колебаний вручал мне нож. Он учил меня выслеживать дичь, объясняя, как читать следы на влажной земле. Он доверял мне проверять капканы и силки. Там, в своей стихии, он видел во мне не ребенка, а маленького ученика, будущего егеря. Но стоило нам переступить порог дома, как этот образ тут же улетучивался. Дом был его крепостью, а я в ней — главным сокровищем, которое нужно оберегать от малейшей опасности, будь то горячая сковорода или острый кухонный нож. Эта нелогичная, но трогательная гиперопека одновременно и умиляла, и ставила в тупик.

Впрочем, эта его непоследовательность касалась только тех дел, где требовались мои руки. В том же, что касалось магии, все было иначе, ведь объективно в этом и не было особой необходимости. Роберту как магу совершенно не требовалось, чтобы я что-то готовил, как и ему самому не нужно было возиться с готовкой обычным, магловским способом. Взмахом палочки мог быстро и легко приготовить практически любое блюдо: нарезать овощи одним движением, разжечь или погасить огонь в печи точно в нужный момент, помешать кашу, не отрываясь от других дел, проконтролировать температуру запекающегося мяса. В случае необходимости оставлял мне готовые блюда и напитки в зачарованной посуде, которая сохраняла нужную температуру часами — горячее оставалось горячим, холодное холодным.

На нашей кухне не было привычных бытовых приборов магловского мира — ни газовых плит с конфорками и вентилями, ни электрических чайников, ни холодильников с компрессорами. Всё это попросту не требовалось в волшебном доме, где готовка происходила исключительно магическим способом, за счёт заклинаний из палочки. Была только старая дровяная печь — но и она использовалась скорее по традиции и для особых случаев, когда Роберт предпочитал медленное томление блюда на настоящем огне ради особого вкуса. Сверху на печи располагались массивные чугунные нагревающиеся листы-заслонки для готовки, которые в случае необходимости работали как полноценные нагревательные элементы — вполне себе замена магловским конфоркам или индукционным плитам будущего. Роберт своими чарами мог заставить их греться вплоть до раскалённого докрасна состояния без разведения огня в самой печи, регулируя температуру и время работы точным движением палочки, и тем самым готовить что угодно — поджарить мясо, вскипятить воду в чайнике, потомить овощи в сковороде.

Теперь же, когда Роб убедился в моей зрелости, он начал постепенно посвящать меня в тонкости магической кухни — разумеется, пока только в качестве наблюдателя и помощника. Показывал, какие заклинания использует для разных операций, объяснял, почему важна точность движения палочкой при нарезке, как контролировать интенсивность магического пламени, как определить готовность блюда не только по времени, но и по магическим признакам. Разрешал подавать ему нужные ингредиенты, расставлять посуду, следить за процессом. Небольшие поручения, но дающие понимание того, как устроен быт волшебного дома изнутри.

На кухне меня ждало и другое открытие, когда Роберт, наконец, решил подробнее объяснить принципы работы нашей печи. Оказалось, в её конструкции заложена возможность работы вообще без палочки — гениальное решение для бытовой магии. Готовить с палочкой постоянно в руках или управляться одной лишь ей удобно далеко не всем магам. Многим, как выяснилось, проще готовить именно в магловском стиле — обеими руками, привычными движениями, манипулируя посудой и продуктами напрямую. Значит, нагрев печи должен был работать и без палочки, по иному управляющему механизму.

И такой механизм существовал. Папа, наконец, показал мне, как это устроено: на всю нашу кухонную посуду — сковороды, кастрюли разных размеров, чайники — были наложены специальные ответные чары. Когда зачарованная посуда ставилась на чугунные нагревательные листы печи, происходила автоматическая активация: листы начинали греться, реагируя на присутствие правильно подготовленной ёмкости. Температура нагрева зависела от конкретных чар на посуде — для чайника устанавливался сильный жар, для сковороды средний, для кастрюли с супом умеренный.

Регулировался нагрев в таком случае за счёт дополнительных квадратных проставок с деревянными ручками, которые сами не грелись и служили своеобразными изоляторами. Например, для длительного томления блюда на минимальном огне такая проставка ставилась между нагревательным элементом печи и зачарованной кастрюлей, ослабляя передачу тепла. Существовало несколько проставок разной толщины — тонкая давала среднее ослабление, толстая почти полностью перекрывала жар, создавая эффект медленного тушения. Простая, но чрезвычайно практичная система, позволяющая готовить почти как маглы, но с магическим удобством.

И в тот момент, когда отец объяснял мне это, я испытал целую гамму чувств. С одной стороны, я с удивлением осознал, насколько привык к хорошему. Я столько времени жил в этом доме, окруженный заботой отца, что вопрос готовки меня, по большому счету, не волновал. Даже в те редкие дни, когда он оставлял меня одного в доме на длительное время, он всегда оставлял мне еду под согревающими или охлаждающими чарами, причем с запасом — горячее второе в горшочке могло оставаться горячим по несколько дней, а молоко в кувшине не портилось и было приятно прохладным. Я подсознательно считал, что вся кухонная магия завязана исключительно на его палочке, на сложных заклинаниях, и потому мой недопуск к ней был логичен. Но сейчас, увидев эту простую и безопасную систему, я почувствовал укол запоздалого негодования. Оказывается, меня можно было допустить до готовки уже давно! Я мог бы сам вскипятить себе чай или подогреть что-то, не дергая отца. Он держал меня в стороне не из-за сложности магии, а исключительно из-за своей гиперопеки. Но я, конечно, промолчал. Сейчас, когда наши отношения только-только начали выправляться, показывать обиду было бы глупо и контрпродуктивно.