Не тот Хагрид

Глава 60. Родня из мира простецов

С момента того памятного разговора, когда Альберт окончательно принял реальность моего «пророческого дара» и, что важнее, объяснил нам природу защиты, встроенной в саму ткань магии предсказаний, в нашем доме воцарился новый, доселе невиданный порядок. Это произошло не сразу, не по щелчку пальцев, как в дешевых пьесах, а прорастало постепенно — вместе с растущими стопками заказов и пухнущим от банкнот сейфом.

Предрождественская лихорадка, когда мы с отцом и дядей работали на износ, пытаясь удовлетворить ненасытный, почти животный спрос маглов на «Монополию» и «Скрэббл», стала тем горнилом, в котором окончательно переплавились наши отношения. Успех был ошеломляющим, оглушительным.

Мы не просто заработали денег, закрыв дыры в семейном бюджете на годы вперед, — мы сорвали банк. И этот триумф, целиком и полностью основанный на идеях четырехлетнего ребенка, стал последним, железобетонным аргументом, разрушившим стену недоверия между поколениями.

Альберт, который раньше был лишь редким, почти случайным гостем в нашем лесном убежище, теперь практически поселился у нас. Его потертый дорожный саквояж занял постоянное место в гостевой спальне, на каминной полке появились его книги в кожаных переплетах, а сам он стал неотъемлемой частью нашей повседневности, словно так было изначально.

Дед, чья интуиция, отточенная годами службы в Министерстве, всегда была острее бритвы, быстро смекнул, что источник нашего внезапного процветания — не просто слепая удача или гениальность Роберта, а информация. Чистая, концентрированная информация о будущем.

Постепенно, день за днем, сформировалась своеобразная традиция «вечерних консультаций», как я про себя с иронией называл эти посиделки. После ужина, когда посуда была убрана, а в огромном каменном камине ровно гудело пламя, разгоняя зимний мрак, Альберт наливал себе травяного сбора, доставал блокнот в потрепанной обложке и, глядя на меня поверх очков своими проницательными глазами, начинал задавать вопросы.

— Руби, — говорил он с той особой интонацией, в которой искренний, почти детский интерес смешивался с холодным прагматизмом старого чиновника, привыкшего планировать на десятилетия вперед. — Как ты думаешь, что ждет нас через пять лет? Или через десять? Не в магическом мире, нет. В мире денег и стали. Есть ли у тебя видения относительно ситуации в Германии? Что будет с фунтом? Куда движется прогресс?

Поначалу отец заметно напрягался. Я видел, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих подлокотник кресла, как деревенеет челюсть.

Роберт всегда панически боялся сам, по своей инициативе, расспрашивать меня о деталях пророчеств. Я физически чувствовал этот страх — животный ужас любящего родителя, который боится травмировать ребенка, заставив его пережить кошмарные видения войн, катастроф и смертей.

Психологический барьер стоял между нами прочной, незримой стеной: он видел во мне прежде всего сына, маленького мальчика, которого нужно оберегать от жестокости мира, а уже потом — носителя уникальных знаний.

Но ледяное спокойствие Альберта, его деловой, почти медицинский тон и моя готовность отвечать без истерик постепенно подтачивали этот страх. Видя, что я не бьюсь в припадках, не кричу по ночам и не плачу кровавыми слезами, а спокойно рассуждаю о росте тяжелой промышленности, о появлении пластика, реактивных двигателей и новых видах связи, Роберт начал оттаивать.

К Рождеству наши беседы у очага превратились в настоящий стратегический совет. Я учился виртуозно дозировать информацию, упаковывая свои знания из будущего в обертку «туманных, но верных пророческих озарений».

Я говорил им о том, что эпоха угля и пара уходит в прошлое, что будущее — за нефтью и электричеством. Что скоро мир накроет волна новых синтетических материалов, легких и прочных, которые изменят быт до неузнаваемости.

Я предупреждал, что в Германии зреет чудовищный нарыв, который неизбежно лопнет страшной войной, перекроившей карту Европы, и нам нужно быть готовыми к этому не только магически, но и финансово, чтобы сохранить семью и капитал.

Отношения между нами трансформировались окончательно и бесповоротно. Теперь за этим столом сидели не двое взрослых мужчин и несмышленый ребенок, а три равноправных партнера, объединенных общей целью.

И именно в этой атмосфере полного доверия и интеллектуального единства Альберт, дождавшись подходящего момента, выложил на стол результаты своего последнего, самого тщательного расследования, касающегося судьбы Тома Реддла.

— С боковыми ветвями Реддлов все ясно — это выжженное поле, — Альберт небрежно отмахнулся, словно смахивал невидимую пыль со стола. Его голос звучал устало, но с той категоричностью, которая не оставляет места для сомнений. — Я пробежался по их родственникам сегодня утром. Мне хватило пары часов.

Несколько аппараций, пара аккуратных Конфундусов для разговоров с болтливыми соседками и местными почтальонами. Результат предсказуем до тошноты.

Он поморщился, вспоминая свои визиты.

— Это все та же порода, что и дед Тома. Местечковые аристократы средней руки, которые мнят себя лордами, владея парой гектаров болота. Большинство из них сейчас переживает не лучшие времена: Великая депрессия и кризис сельского хозяйства ударили по ним достаточно сильно.

Они озлоблены, они считают каждый пенни и винят в своих бедах всех подряд — от правительства до иностранцев. Это закостенелые, консервативные жители глубинки, для которых вершина прогресса — воскресная проповедь в церкви.

Альберт постучал пальцем по столешнице, вбивая каждое слово, как гвоздь.

— Никто из них не связан с нашим миром даже косвенно. Для них любое отклонение от «нормы» — это грех или болезнь.

Если мы приведем к ним ребенка, который умеет двигать предметы силой мысли, они не увидят в этом чудо. Они увидят дьявольщину.

Они либо запрут его в подвал, пытаясь «выбить дурь» ремнем и голодом, либо сразу сдадут в лечебницу для душевнобольных, чтобы не позорить фамилию перед соседями. Это тупик, Роберт. Полный, беспросветный тупик.

Он наклонился к своему саквояжу, щелкнул латунными замками и достал толстую, невероятно солидную папку из плотной кожи, перевязанную темно-синей шелковой лентой. На обложке потускневшим от времени золотом был вытиснен сложный, величественный герб: решетка ворот с массивными цепями на фоне геральдического щита, увенчанная герцогской короной.

— Но вот Сомерсеты… — в голосе дяди прозвучали нотки глубокого, почти профессионального уважения, какое бывает у историка, нашедшего потерянный манускрипт. — Это совершенно другая история, джентльмены.

Я поднял все, что смог найти о прямых потомках Джона Гонта. И картина, которая складывается из этих разрозненных фактов, достаточно интересная.

Альберт раскрыл папку, и перед нами легло развернутое, невероятно подробное генеалогическое древо, нарисованное от руки чернилами на длинном листе пергамента. Оно уходило корнями в глубокое средневековье, к тем временам, когда магия и королевская власть шли рука об руку, не прячась за Статутом.

— Мы знали, что они родственники. Но я, признаться, не представлял масштаб этой связи. Это не просто «дальняя родня» или седьмая вода на киселе.

Это настоящая династия, которая выжила и процветала там, где Гонты деградировали и вымирали в своей лачуге. История начинается с Джона Гонта, сына короля Эдуарда III.

У него было четверо детей от Кэтрин Свинфорд, рожденных до брака, но позже узаконенных под фамилией Бофорт.

Дядя провел пальцем по верхней части схемы.

— Законная мужская линия Бофортов пресеклась трагически. Война Роз выкосила их под корень — плаха, битвы, казни.

Казалось бы, конец. Но осталась побочная ветвь.

Чарльз Сомерсет, незаконный сын герцога, выжил в этой мясорубке. Он был признан, получил титулы благодаря своей доблести при Тюдорах и основал новую династию.

Они стали графами Вустер, потом маркизами, накапливая влияние, земли и богатство. И наконец, в 1682 году король Карл II, оценив их верность короне во время Гражданской войны, возродил для них древний и славный титул герцогов Бофорт.

Альберт сделал паузу и ткнул пальцем в боковую ветку древа, уходящую в сторону от основной линии.

— Тут важно сделать одно существенное уточнение, чтобы вы не путались. В Англии существуют еще и другие герцоги Сомерсеты. Их фамилия — Сеймур.

Это совершенно другой род, который не имеет кровной связи с Джоном Гонтом. Исторически сложилось так, что эти две династии — Сомерсеты-Бофорты и Сеймуры-Сомерсеты — никогда не роднились.

Есть вероятность, что Сеймуры знают о магической подноготной своих «конкурентов» и о том, что Бофорты на самом деле происходят от магов. Но относятся к ним как к исторически проигравшей стороне, побочной ветви, недостойной внимания.

Нас они не интересуют. Наша цель — именно потомки Гонта.

Дядя провел узловатым пальцем по нужной линии, ведущей из глубины веков к нашему времени, минуя десятки имен, дат и титулов.

— Самое важное для нас не их титулы, хотя они и впечатляют, а статус в нашем мире. Я нашел уникальные записи в самых старых, запыленных архивах министерства.

Сомерсеты — феномен в истории Британии. Это семья высокородных, статусных сквибов.

Веками, из поколения в поколение, в их жилах имелась капля крови Основателей Хогвартса, которая просто спала, не проявляясь активным магическим даром, но сохраняя наследную силу.

Альберт поднял на нас взгляд.

— Они всегда знали о магическом мире. Их предки еще до Статута платили Министерству огромные суммы за помощь, защиту и молчание, чтобы скрыть тот факт, что в их королевском роду иногда рождаются дети со странностями.

Они имеют особый статус «Осведомленных». Им известно о Статуте Секретности; они в курсе, что мы существуем, и ориентируются, где находится Косая Аллея.

И, что самое главное, они уважают силу, потому что в глубине души считают себя частью этого мира, пусть и лишенной активного дара.

Альберт выложил на стол две фотографии, аккуратно вырезанные из свежих светских хроник магловских газет, и начал свой рассказ о тех, кто прямо сейчас, в 1932 году, олицетворял мощь и влияние этого древнего рода.

Его рассказ был сухим, фактологическим, лишенным эмоций, но от этого еще более убедительным. Он рисовал портреты людей, которые могли стать спасением для Тома Реддла.

— Итак, кто они сегодня? Кандидат номер один. Глава дома. Генри Хью Артур ФицРой Сомерсет, 10-й герцог Бофорт.

С первой фотографии на нас смотрел мужчина лет тридцати, с жестким, волевым лицом истинного аристократа, на котором застыло выражение спокойного превосходства. Он сидел верхом на великолепном, мускулистом гунтере, одетый в безупречную охотничью форму с цилиндром.

В его осанке, в повороте головы, в том, как он держал поводья, читалась абсолютная, непоколебимая уверенность человека, привыкшего повелевать тысячами людей и гектарами земли.

— Живет в Бадминтон-Хаусе в Глостершире. И когда я говорю «дом»*, я имею в виду дворец.

Это огромное поместье на пятьдесят две тысячи акров земли — леса, поля, деревни. Богатство там почти неприличное: угольные шахты и железные рудники Уэльса кормят их семью уже триста лет, принося колоссальный доход, несмотря на кризисы.

При дворе герцог занимает высокий пост Мастера лошадей — отвечает за все королевские конюшни, организует церемонии и выезды монарха. В Букингемский дворец вхож как к себе домой.

Альберт постучал пальцем по снимку, привлекая наше внимание к деталям.

— В обществе его называют просто «Мастер». Фанатик дисциплины, традиций и охоты на лисиц.

У него собственная стая лучших гончих в Англии, которыми он гордится больше, чем титулом. Женат на леди Виктории, племяннице королевы Марии, что делает его родственником королевской семьи.

Но вот главный факт, который дает нам шанс: у них нет детей, хотя они и женаты уже десять лет.

Судя по аккуратным медицинским сплетням, которые мне удалось собрать, детей, скорее всего, и не будет. Герцогство после его смерти уйдет к кузенам из младшей ветви.

Молод, властен, полон сил — но огромный дворец пуст без прямого наследника. Это его больная точка.

Затем дядя указал на вторую фотографию, лежащую чуть в стороне. На ней был изображен мужчина постарше, около сорока семи лет.

Одет проще — в твидовый пиджак, с трубкой в руке. Взгляд умный, проницательный, ученый; легкая седина уже посеребрила его виски.

— Кандидат номер два. ФицРой Ричард Сомерсет, 4-й барон Реглан. Это боковая ветвь семьи, отделившаяся в середине прошлого века.

Военная кость, пропитанная порохом и славой. Их предок, 1-й барон, был героем битвы при Ватерлоо.

Он потерял там правую руку, ампутированную прямо на поле боя без наркоза, и даже не пикнул — только попросил вернуть кольцо с отрубленного пальца. Позже командовал британской армией в Крыму, где и погиб от холеры и разбитого сердца, не вынеся критики газет.

Альберт перевернул страницу своих заметок, сверяясь с данными.

— Но нынешний барон Реглан — человек другой формации. Живет в Уэльсе, в родовом гнезде Чефнтилла-Корт.

Он не так баснословно богат, как кузен-герцог, но весьма состоятелен и независим.

— И он — интеллектуал, — подчеркнул дядя. — Не просто землевладелец, стригущий купоны, а настоящий ученый.

Антрополог, историк, президент фольклорного общества. Он пишет серьезные книги о мифах, традициях и корнях цивилизации.

Изучает структуру древних обществ. Это человек широкого кругозора, лишенный предрассудков, который наверняка поймет ценность магического наследия и крови лучше, чем кто-либо другой.

У него есть семья, есть свои дети, но он открыт новому знанию.

— Это основные ветви, — добавил Альберт, разворачивая еще один лист, где схема становилась более мелкой и запутанной. — Но род Сомерсетов не ограничивается Британией.

Есть младшие линии, разбросанные по всей Империи. Я нашел следы их кузенов в Южной Африке и Австралии.

Некоторые из них занимаются колониальной администрацией, другие — фермерством. Но все они, так или иначе, сохраняют память о своем происхождении.

В случае крайней необходимости можно было бы рассмотреть и их, но… вывозить Тома на другой конец света — слишком большой риск. Мы потеряем над ним контроль.

Альберт замолчал, давая нам время переварить этот поток информации. Перед нами вставали образы двух совершенно разных миров: сияющий, но холодный мир герцога, пропитанный властью и одиночеством, и интеллектуальный, глубокий мир барона, пропитанный историей и войной.

— Вот такая картина, джентльмены. У нас есть два варианта.

Один — высшая аристократия: богатство и власть, но жесткость и отсутствие наследника. Другой — интеллект, наука, история и понимание традиций.

Оба они — Сомерсеты. Оба — потомки Джона Гонта.

Оба — сквибы, знающие о магии. И ни один из них не имеет ничего общего с той грязью, в которой живут Гонты, или с тем мещанством, в котором погрязли Реддлы.

Альберт откинулся на спинку стула, довольный произведенным эффектом. Он проделал большую работу, раскопав эти связи, подняв пласты истории, о которых многие забыли, и теперь выложил перед нами карту, на которой был обозначен путь к спасению.

Перед нами лежали два пути, две судьбы, два возможных дома для Тома Реддла — каждый из которых мог кардинально изменить историю магического мира.

— Вот такой расклад, — подытожил он, снимая очки и протирая их клетчатым платком.

— Это не опустившиеся алкоголики из лачуги, разговаривающие со змеями на языке, от которого стынет кровь, и не напуганные маглы-фермеры, которые при виде левитирующей ложки побегут за экзорцистом или полисменом.

Это люди, которые веками живут на тонкой, как лезвие бритвы, границе двух миров. Они знают правила игры.

Они знают цену крови и наследия. Кто-то из них может стать тем самым шансом, который мы так отчаянно ищем.

Роберт задумчиво смотрел на фотографию герцога Бофорта, вглядываясь в жесткие черты лица «Мастера», потом перевел взгляд на умные, ироничные глаза барона Реглана.

Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, взвешивая риски и возможности, оценивая потенциал каждого кандидата.

— Значит, Сомерсеты, — медленно произнес он, пробуя это имя на вкус, словно дорогое вино. — Кровь королей с примесью магии.

Звучит как безумный план, но… черт возьми, это лучший план из всех, что у нас были. Это выход из тупика, Альберт. Это реальный шанс.

* Прим. авт.: В английской традиции даже грандиозные частные дворцы часто именуются скромным словом «House» (Дом), так как титул «Palace» (Дворец) исторически закреплен только за королевскими и епископскими резиденциями (исключение — Бленхеймский дворец). Бадминтон-Хаус — это огромное поместье, сравнимое по масштабам с монаршими резиденциями.

Существует популярная версия, что в суровую зиму 1863 года именно дети 8-го герцога Бофорта изобрели игру "бадминтон" в огромном зале Бадминтон-Хауса, пытаясь развлечься в помещении.