Не тот Хагрид

Глава 35. Не прием, а пирушка

Ровно в полдень тишину нарушил мерный стук копыт. Первым прибыл мистер Уоллис. Этот факт заставил меня на мгновение задуматься. Формально мистер Уоллис был для меня никем, просто коллегой отца. Но по тем магловским документам, которые он же и помог составить, этот жилистый сквиб числился моим крестным. Эта формальность, эта фикция, существующая лишь на бумаге, тем не менее, заставила меня недавно проявить настойчивость и наконец-то расспросить отца подробнее об этом человеке. Так я и узнал его полное имя — Артур Джайлз Уоллис. И тут же в моей голове сложился пазл: отец в разговорах иногда упоминал некоего «Гила», то прося напомнить передать ему записку, то вспоминая его совет. Я и не подозревал, что строгий мистер Уоллис, Арти, как его звал отец в неформальной обстановке, и этот таинственный Гил — одно и то же лицо.

Артур Джайлз Уоллис приехал на своем статном вороном коне, оставаясь единственным из всех гостей, кто добирался до нашего дома обычным, немагическим способом, и в этом была своя ирония.

Пока Роберт принимал от него поздравления и подарок, наш камин ожил. Пламя в нем внезапно взметнулось, окрасилось в изумрудно-зеленый цвет, и из огня, отряхивая с одежды сажу, шагнул первый волшебник. За ним, с интервалом в несколько секунд, еще двое. Это были давние партнеры отца по торговым делам. Почти сразу за ними воздух во дворе коротко треснул, и с громким хлопком аппарации появились еще двое гостей — коллеги-егеря, суровые и немногословные мужчины. За несколько минут наш тихий дом наполнился людьми, смехом и гулом голосов.

Пока всего прибыло семеро: двое коллег отца по егерской службе, трое волшебников, с которыми Роберт вел дела, торговец из Косого переулка и, конечно, мистер Уоллис. Компания собралась шумная, разношерстная и исключительно мужская. Все они были так или иначе связаны с лесом, поэтому присутствие сквиба, представлявшего магловскую сторону их общей вотчины, никого не смущало. К мистеру Уоллису относились дружелюбно, как к своему, хоть и с долей снисходительности, которая всегда проскальзывала в общении волшебников с теми, кто лишен магии.

Гости вручали мне подарки, хлопали по плечу и с искренним изумлением качали головами, глядя на мой рост. Подарки были в основном предсказуемыми, но оттого не менее приятными. Мне вручили несколько красочно иллюстрированных детских книг о приключениях, в которых картинки были по-настоящему живыми: стоило начать читать текст вслух, как иллюстрации на странице приходили в движение, превращаясь в маленький анимированный спектакль, разыгрывающий события рассказа. К книгам прилагались сладости: коробки с шоколадными фигурками разных животных, которые подрагивали и пытались уползти, когда их доставали из обертки, — очевидно, более разнообразный ранний прототип будущих знаменитых лягушек, но пока без коллекционных вкладышей. А также несколько мешочков с крупными леденцами, имевшими самые разные вкусы фруктов и даже овощей. Видимо, в те годы градус магического безумия еще не достиг той отметки, чтобы добавлять в детские конфеты ароматы ушной серы или дождевых червей. Либо же это лично меня решили пощадить.

На этом фоне подарок мистера Уоллиса выделялся своей "магловской" природой: он вручил мне толстую книгу «Приключения Тома Сойера» Марка Твена и большой бумажный кулек с шоколадными конфетами, обычными ирисками и леденцами.

Пара гостей решили соригинальничать. Один из егерей подарил мне широкий кожаный ремень с тяжелой бронзовой пряжкой, на которой замысловатый кельтский узор был искусно выполнен посеребренной инкрустацией. А торговец из Косого переулка вручил анимированную свинью-копилку. Она была сделана из розового фарфора, весело хрюкала, когда в неё опускали монету, и имела хитрый механизм выдачи. Если почесать её за правым ухом, свинка с готовностью выплевывала из прорези одну монету за раз, позволяя достать ровно столько, сколько нужно. Внутри уже что-то побрякивало — как оказалось позже, торговец положил туда стартовый капитал: один золотой галеон, несколько серебряных сиклей и горсть бронзовых кнатов. Смысл подарка был не только в накоплении, но и в обучении — с такой копилкой я мог наглядно и в игровой форме изучить непростую денежную систему магического мира.

Я принимал поздравления, вежливо благодарил, но чувствовал на себе сложные, двойственные взгляды. Гости видели перед собой не просто ребенка. Они отмечали четырехлетие мальчика, который выглядел как рослый подросток и вел себя при этом спокойно и осмысленно, без детских капризов и шалостей. Этот диссонанс вызывал у них плохо скрываемое изумление.

— Ну, господа, прошу к столу! — наконец скомандовал Роберт, и вся компания дружно хлынула в дом.

Застолье началось шумно и весело. Отец, как радушный хозяин, сам разливал по кружкам в соответствии с желанием гостя — эль, джин и виски, произнося короткие приветственные тосты. На стол были выставлены горячие блюда, и гости с аппетитом набросились на еду, обсуждая последние новости, цены на древесину и недавний инцидент с гоблинами в банке Гринготтс. Я сидел во главе стола, рядом с отцом, и молча впитывал атмосферу. Женщин за столом не было — это была исключительно мужская посиделка, грубоватая, громкая и абсолютно лишенная изящества. И я понимал, что отцу это было нужно. Вероятно, именно таким образом, в компании старых друзей, за рюмкой крепкого или кружкой эля и простыми мужскими разговорами, он хотел окончательно выпустить пар, сбросить накопившийся за последние месяцы стресс. Это был мир простых, сильных мужчин, чья жизнь была тесно связана с природой, магией и риском, и сегодня отец был его полноправной частью.

Впрочем, один из гостей в эту компанию вписывался не до конца. Мистер Уоллис, мой формальный крестный, был единственным сквибом за столом, и это, несмотря на всеобщее дружелюбие, ощущалось. Он держался с достоинством, поддерживал общие разговоры о погоде и ценах, но было видно, что ему неловко. В тот момент, когда беседа неизбежно сворачивала на темы, понятные только волшебникам, — будь то обсуждение последней игры в квиддич, сплетни о ком-то из Министерства или спор о качестве новых метел, — он замолкал, становясь лишь вежливым слушателем. Он был в их кругу, но не был полноправной его частью. Мистер Уоллис существовал на границе двух миров, не принадлежа до конца ни одному из них, и эта отстраненность ощущалась почти физически. Пропустив рюмку джина за мое здоровье и сытно пообедав, он не стал задерживаться. Сославшись на срочные дела по службе, мистер Уоллис тепло попрощался с отцом, еще раз поздравил меня и вскоре отбыл на своем верном коне.

С его уходом атмосфера за столом неуловимо изменилась. Будто был снят последний, самый тонкий сдерживающий барьер. Разговоры стали еще громче, шутки — фривольнее, а алкоголь в рюмки и кружки стал подливаться чаще.

В течение следующих часов наш дом превратился в настоящий проходной двор: камин то и дело вспыхивал зеленым пламенем, выплевывая новых гостей, а во дворе раздавались хлопки аппарации. Некоторые волшебники, соседи или старые знакомые отца, забегали буквально на пять минут — «отметиться», вручить символический подарок, выпить стопку огненного виски и тут же исчезнуть, сославшись на дела. Другие же, наоборот, с удовольствием присоединялись к пирушке, оставаясь надолго и вливаясь в общий гул голосов.

Веселее всего складывалось с «несвободными» гостями — министерскими служащими, клерками и чиновниками из разных департаментов, которые, в отличие от егерей, работающих «в поле», были привязаны к строгому расписанию и обеденным перерывам. Роберт поддерживал отношения с несколькими людьми из самых разных подразделений Министерства магии. Кто-то был нашим очень дальним родственником по женским линиям, чьи генеалогические связи можно было проследить только через несколько поколений. Кто-то был однокурсником отца по Хогвартсу. А кто-то учился с ним, но на один-два курса раньше или позже, и их связывала скорее общая память о школьных годах, чем настоящая дружба. Все такие гости приходили с одинаковыми дарами — типичным набором в виде открытки с живой картинкой, пакетика сладостей и маленького кожаного мешочка с монетками, который звякал, когда его клали на отдельный столик рядом с другими подарками. Изредка некоторые оригинальничали и дарили еще нечто из детских волшебных канцтоваров. Например, мелки, которые полностью меняли цвет, если их послюнявить и провести по бумаге. Или наборы карандашей, которые стирались без всякой стирательной резинки — достаточно было провести тупым кончиком того же карандаша по рисунку, и линии исчезали, словно их никогда и не было.

Каждый из этих министерских служащих, едва переступив порог, неизменно произносил одни и те же фразы, словно заученные наизусть: «Я только на одну кружечку пива» и «Я только на обеденный перерыв и сразу вернусь на рабочее место». Но события развивались по предсказуемому сценарию. После нескольких глотков пива и порции горячего обеда — запечённого гуся, жареной картошки или мясного пирога — кто-то из уже сидящих за столом наливал такому гостю первую рюмку крепкого и поднимал тост. Пока гость продолжал обедать, осторожно прихлебывая эль и закусывая хлебом, в камине вспыхивало зелёное пламя, и прибывал ещё кто-то. Поднимался ещё один тост, а за ним еще и еще — за хозяина дома, за именинника, за собравшуюся компанию, за здоровье и удачу. В итоге «зашедший на обед» служащий в быстром темпе, под натиском дружеских уговоров и тёплой атмосферы, выпивал несколько рюмок огненного виски или джина, и под тяжестью обстоятельств — алкогольных паров, сытного обеда и приятной компании — отказывался от планов вернуться к работе. Так компания ещё больше раздувалась и раздувалась, превращаясь в настоящее сборище, где за столом уже едва хватало места.

Роберт, видимо, не рассчитав силы и количество гостей, через камин связался с Томом из «Дырявого котла» и несколькими другими точками общепита, заказав дополнительную порцию закусок, горячих блюд и выпивки. Пока готовился заказ, он сбегал в продуктовую кладовую в подвале и вернулся, держа в левой руке палочку, направленную перед собой, а следом за ним по воздуху плыла целая процессия левитирующих тарелок и мисок, словно послушные утята за уткой. Первой плыла большая миска с заправленным зелёным горошком, политым топлёным сливочным маслом и посыпанным свежей зеленью. За ней — широкие блюда с искусно выложенной мясной нарезкой: тонкие ломтики вяленой говядины с пряными травами, копчёной свиной грудинки, солёного местного аналога балыка и вяленой оленины. Следом левитировала тарелка с сырной нарезкой, где куски твёрдого выдержанного чеддера соседствовали с мягким бри и совсем молодым козьим сыром, сдобренным специями.

Но настоящим сокровищем были три глубокие миски с солёными овощными закусками — как раз тем, чего так не хватало за столом, где крепкий алкоголь уже вовсю лился рекой. Первая миска была заполнена маринованными огурцами разных видов: крупные бочковые с укропом и чесноком, мелкие корнишоны в острой присыпке и пикули — крошечные маринованные огурчики тоже с пряностями. Вторая миска содержала ассорти из маринованных луковиц — как мелких жемчужных, так и красного сладкого лука, нарезанного кольцами и замаринованного в винном уксусе с сахаром. Третья миска была наполнена английским чатни — густой пряной приправой из зелёных помидоров с яблоками, изюмом и имбирём, которая идеально подходила к мясу и сыру.

Я наблюдал за этой процессией и невольно хмыкнул про себя. Вот оно что. Соленья — классическая закуска под крепкое спиртное. Именно этого и не хватало — огурцов, лука, острых маринадов, которые помогают пить джин и виски, не пьянея слишком быстро и не страдая от похмелья наутро. Сейчас, когда эти миски окажутся на столе, градус застолья ещё больше повысится. Люди будут пить охотнее, активнее, потому что есть чем закусывать. А значит, праздник затянется ещё на несколько часов, и папины товарищи окончательно забудут о работе.

Гости с благодарностью набросились на эти припасы, особенно на соленья, которые разобрали буквально за минуту, накладывая себе в тарелки щедрыми порциями. Но всем было очевидно, что даже этого для разросшейся компании будет недостаточно надолго.

Отец явно не думал, что пьянка с крепким алкоголем станет такой массовой и начнётся прямо в обед, в самый разгар рабочего дня. Он планировал скромное семейное празднование, может быть, с десятком близких друзей, которые придут вечером, когда служба закончится. Но вместо этого дом превратился в настоящий магический паб, где десятки волшебников пили, ели и веселились, забыв о службе и обязанностях. И это при том, что Роберт — взрослый, опытный человек, который прожил достаточно, чтобы знать, как разрастаются такие мероприятия. Похоже, радость от того, что сын дожил до четырёх лет, здоров и растёт, затмила все разумные соображения о планировании и логистике праздника.

Хорошо ещё, что некоторые гости проявляли благоразумие и уходили, не засиживаясь до самого вечера. После нескольких рюмок огненного виски и плотного обеда, проведя в гостях около часа или чуть больше, они начинали остро чувствовать, как застолье постепенно перерастает в затяжную магическую пьянку, которая явно не закончится до позднего вечера. Для каких-то волшебников компания оказывалась слишком разношёрстной и случайной, чтобы задерживаться здесь надолго, даже ради хорошего угощения и бесплатного алкоголя. Они благодарили за гостеприимство, поздравляли именинника и родителя, обменивались парой шуток с собравшейся компанией и отправлялись по домам — к семье, личным делам или просто уединению. Не то чтобы кто-то возвращался на службу: в этот день работа явно отходила на второй план для всех без исключения, но не каждый был готов добровольно остаться в этом гудящем водовороте до самого позднего вечера, особенно в компании малознакомых людей.

Иначе наш скромный дом в лесу просто не смог бы вместить всю эту ораву, и празднование пришлось бы переносить во двор, что в декабрьскую погоду — с её холодными ветрами, промозглой сыростью и ранними сумерками — было бы далеко не самой удачной идеей. Хотя магия, конечно, могла бы исправить неудобства. Но даже с учётом ушедших гостей оставшихся было более чем достаточно, чтобы дом гудел от голосов, наполнялся гомоном и смехом, а стол ломился от еды и выпивки, которую приходилось подливать всё чаще и чаще.

Не успел отец расставить принесённые из кладовой припасы по столу, как уже через десять минут в камине вспыхнуло зелёное пламя, и оттуда донёсся хриплый голос Тома, владельца «Дырявого котла»:

— Роберт! Заказ готов! Забирай, пока горячее не остыло!

Отец кивнул гостям, извинился и шагнул в камин, произнеся чётко и громко: «Дырявый котёл!» Зелёное пламя окутало его фигуру, и он исчез с лёгким свистом. Через пять минут камин снова вспыхнул изумрудным светом, и Роберт вернулся, левитируя перед собой несколько больших плетёных корзин с горшками внутри и свёртков, перевязанных бечёвкой. От них исходил аппетитный аромат жареного мяса и свежей выпечки — ещё несколько жареных куриц с хрустящей золотистой корочкой, несколько мясных пирогов, горячих и дымящихся, колбасы и ветчины, бутылки вина, эля и огненного виски. Следом он снова нырнул в камин — видимо, за второй партией заказа из другого заведения, потому что у Тома видимо не хватило готовых запасов на такую ораву — и вернулся с очередной охапкой провизии, которую тут же начали разбирать голодные гости.

Стол снова был полон до краёв, тарелки громоздились одна на другую, а на кухне, в тёплой печи, хранился ещё больший запас закусок и алкоголя на случай, если компания продолжит разрастаться или если кто-то из гостей захочет добавки. Столешницу пришлось увеличить ещё больше. Со стульями тоже не стали заморачиваться — их просто трансфигурировали из дров для камина, превращая поленья и чурки в простые деревянные табуреты и стулья с прямыми спинками одним-двумя взмахами палочек, и вскоре вокруг стола выстроился целый ряд импровизированных сидений. Иногда, когда народу становилось совсем много и табуретов перестало хватать, несколько волшебников обходились не отдельными стульями, а трансфигурировали из базовых сидений цельные длинные лавки, чтобы больше гостей могло разместиться за одним столом.

Я наблюдал за этим хаосом — за трансфигурированными табуретами, за импровизированными лавками, за громоздящимися тарелками и подливающимся без конца алкоголем — и чувствовал, как окончательно развеивается то смутное впечатление о празднике как о более высоком приёме, о чём-то торжественном и чопорном, с вежливыми улыбками и сдержанными тостами. Нет, это были самые обычные тёплые дружеские посиделки, где никто не стеснялся громко смеяться, хлопать друг друга по плечам, петь песни и рассказывать не всегда приличные анекдоты. Даже один из гостей — крупный бородач в мятой мантии, который уже довольно прилично захмелел — прямо сравнил эту пирушку с хогвартсовскими временами, когда они учились на старших курсах и устраивали подобные сборища в общих комнатах, прячась от декана и наслаждаясь украденным из кухни вином.

Видимо, так оно и было. Просто тёплая дружеская пьянка, где можно было расслабиться, вспомнить молодость и забыть о проблемах взрослой жизни хотя бы на один вечер.

Примерно через пару часов, когда все уже изрядно насытились, расслабились и утолили основную жажду общения, один из гостей — крупный мужчина лет сорока с весёлыми хитрыми глазками и румяным лицом — вдруг встал из-за стола и направился прямо ко мне. Звали его Томас (видимо в Англии уж очень сильно любили это имя), и весь вечер он был душой компании — громко смеялся, рассказывал байки, подначивал других гостей.

— А ну-ка, именинник! — пробасил он, доставая из-за пазухи длинный свёрток и при этом подмигивая остальным гостям, словно затевая какую-то шалость. — Вот тебе от дядьки Томаса особый подарок! Для настоящего мальчишки!

Он развернул ткань и протянул мне… детскую дудку. Это был яркий, почти кричащий инструмент: деревянная основа, похожая на простую флейту, выкрашенная в ядовито-красный цвет, с широким раструбом из отполированного рога на конце. Выглядела она дешёво, по-детски, но при этом добротно — явно рассчитана на то, чтобы издавать очень громкие звуки очень долго.

Не дожидаясь моей реакции и явно предвкушая эффект, Томас сам поднёс дудку к губам и с силой дунул.

ВууУУУУУУУУУУУ!

Дом сотряс оглушительный, ревущий звук — низкий, протяжный, немелодичный, похожий на рёв корабельной сирены. Посуда на столе задрожала и зазвенела. Пёс Бул, дремавший у камина, испуганно подскочил, залаял и забился под стул. Несколько гостей зажали уши, морщась. Отец вздрогнул и чуть не уронил кружку.

Томас оторвал дудку от губ, расхохотался от души и протянул её мне, его лицо светилось торжеством удавшейся шалости.

— Вот! — провозгласил он победно, оглядываясь на других гостей. — Теперь у мальца будет чем позабавиться! Пусть учится играть, пусть развивает лёгкие! А Роберт… — он многозначительно подмигнул отцу, — Роберт теперь узнает, каково это — жить с музыкантом!

Гости засмеялись, явно оценив вредность подарка. Это была классическая взрослая месть — подарить чужому ребёнку что-то громкое и раздражающее, чтобы родитель потом мучился. Свистки, барабаны, дудки — вечное оружие шутников против родителей.

Томас протянул мне инструмент, ожидая, что я восторженно схвачу его и тут же начну дудеть, терроризируя отца и заполняя дом какофонией. Он явно предвкушал, как я буду часами учиться извлекать из этой штуки звуки, а Роберт будет страдать и жалеть, что пригласил Томаса на праздник.

Я взял дудку в руки, повертел её, посмотрел на раструб, потом на Томаса. И спокойно положил её на стол рядом с другими подарками.

— Спасибо, дядя Томас, — вежливо сказал я. — Это… интересная вещь.

И на этом всё. Никакого восторга. Никакого желания тут же попробовать. Просто вежливая благодарность и полное отсутствие интереса.

Мужчина замер, его улыбка слегка поблекла. Он явно ожидал другой реакции. Гости тоже притихли, наблюдая за развитием событий.

— Ты… не хочешь попробовать? — неуверенно спросил Томас. — Ну, подудеть немножко?

Я покачал головой.

— Нет, спасибо. Я не очень люблю громкие звуки. И учиться играть на дудке мне неинтересно. Но вещь красивая, конечно. В любом случае, большое вам спасибо за подарок.

Повисла неловкая пауза. Маг стоял с протянутыми руками, словно не понимая, что произошло. Его шалость не удалась. Ребёнок не заинтересовался. А значит, и отец не будет страдать от бесконечного дудения. И сам Том не получит удовольствия от осознания содеянной вредности.

Его лицо начало краснеть. Он обиделся — и на меня, за то, что я не оценил его «щедрый» подарок, и на ситуацию в целом, что задумка провалилась.

— Ну и ладно, — буркнул он, возвращаясь к столу. — Значит, не дорос ещё до настоящих мужских забав.

Я посмотрел на него внимательно, и вдруг меня осенило. Этот тип поведения, эта шаловливая вредность, желание подшутить и посмотреть на результат…

— Дядя Томас, — негромко сказал я, — вы на Гриффиндоре учились, правда?

Гости за столом разом замолчали. А потом разразились хохотом. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то стукнул кружкой по столу.

— Точно! — выкрикнул один из волшебников. — Томас, тебя четырёхлетний ребёнок раскусил!

— Классический гриффиндорский розыгрыш! — подхватил другой. — И классический провал!

Прямолинейность, шум и любовь к простым розыгрышам были визитной карточкой этого факультета.

Томас стоял красный как рак, но теперь уже не от обиды, а от смущения. Кто-то похлопал его по плечу.

Роберт, видя, что ситуация грозит перерасти в затяжную шутливую травлю Томаса, а тот может затаить обиду, решил вмешаться. Он встал — чуть неуверенно, придержавшись за край стола, — подошёл к гостю и похлопал его по плечу. Щёки отца порозовели, глаза блестели, а улыбка была шире обычного. Он уже выпил изрядно, и это чувствовалось в лёгкой расслабленности движений, в чуть более громком голосе.

— Томас, да брось ты, — примиряюще сказал отец, слегка размахивая свободной рукой. — Рубеус просто… он особенный. Видишь сам — ростом уже как подросток, а умом и того старше. Развивается не по годам. И тело, и разум — всё вместе. Такие дудки — они для обычных четырёхлеток, которые любят шуметь и веселиться. А мой сын… — он с гордостью посмотрел на меня, и в этом взгляде была особая тёплая эмоциональность, какая бывает только у подвыпивших людей, — он уже рассуждает, как взрослый. Вместе с ростом и ум растёт. Редкость это, конечно, но такое бывает.

Томас хмуро кивнул, но обида всё ещё читалась на его лице.

— Давай лучше выпьем мировую, — Роберт налил две рюмки виски, слегка плеснув мимо одной из них, но не обратив на это внимания. — как в старые добрые времена. За дружбу, за праздник, за то, что мы все здесь собрались!

Том взял рюмку, посмотрел на Роберта, потом на меня, выдохнул и наконец улыбнулся — уже по-настоящему, без обиды.

— Ну, за дружбу так за дружбу, — согласился он.

Они чокнулись и выпили залпом. Гости зааплодировали, и напряжение растворилось. Томас вернулся к столу, и застолье продолжилось, словно ничего и не было.

А я сидел на своём месте, глядя на ярко-красную дудку, которая теперь лежала среди других подарков как немой свидетель неудавшегося розыгрыша. И понимал, что только что прошёл ещё одно небольшое испытание на «детскость». Настоящий четырёхлетний ребёнок схватился бы за дудку и начал бы дудеть до посинения, сводя с ума всех вокруг. Но не я. Слишком мало у меня было желания быть им.