Не тот Хагрид

Глава 24. Великанье гостеприимство

Три дня ожидания начались в ту же ночь, когда шаман назначил дату ритуала. Три дня, которые нужно было провести в поселении великанов, наблюдая, участвуя, привыкая к жизни, которая была настолько далека от моей обычной, что казалась принадлежащей другому миру, другому времени. Я будто еще раз переместился во времени. Но не десятилетия, а на целые тысячелетия назад.

Фридвульфа настояла, чтобы мы с отцом остались в её шалаше. Это было логично — она моя мать, я её сын, и по законам племени мы должны были жить вместе, пока находимся здесь. Отец согласился без возражений, понимая, что отказ оскорбил бы её.

Условия были спартанскими. Внутри было темно, полумрак нарушался только слабым светом от очага в центре — небольшого кострища из камней, в котором тлели угли. Дым поднимался к отверстию в верху конуса, но не весь — часть оседала внутри, делая воздух густым, дымным, режущим горло при первом вдохе.

Пол был покрыт толстым слоем лиственной подстилки — сухие листья, хвоя, мягкая трава, уложенные слоем сантиметров тридцать. Поверх неё лежали шкуры — медвежьи, оленьи, кабаньи, грубые, но тёплые. Жёстко. Колко. Листья под шкурами шуршали при каждом движении, хвоя впивалась сквозь ткань одежды, оставляя мелкие царапины на коже.

Запах был тяжёлым, удушающим. Дым, въевшийся во всё — в стены, в шкуры, в саму землю. Шкуры пахли зверем, кровью, дублением. Пот — не резкий, но постоянный, запах тела, которое не мылось каждый день, а полагалось на магию маскировки для охоты и на естественные процессы для остального.

Температура была терпимой. Очаг в центре излучал тепло, нагревая воздух внутри шалаша до комфортного уровня. Но ночью, когда угли остывали, становилось холоднее. Не ледяным, но достаточно прохладным, чтобы хотелось укрыться плотнее. Во всех случаях спасали чары отца. Он выгонял дым магией, утеплял одежду и шкуры, подвешивал светляки под крышу. Но даже так он не мог нивелировать все неудобства.

Звуки. Постоянные, навязчивые. Храп великанов из соседних шалашей — громкий, раскатистый, похожий на рычание спящего зверя. Треск костра центрального кострища, который тлел всю ночь. Звуки леса, за стенами поселения, постоянно напоминающие о том, где мы находимся.

Я спал плохо. Мне было непривычно и неуютно. Тело не могло расслабиться полностью, постоянно напряжённое, готовое проснуться в любой момент. Сны были тревожными, обрывочными, наполненными образами шамана, его чёрным глазом, посохом, стучащим о землю.

Роберт спал рядом, на своей шкуре, свернувшись клубком, палочка под подушкой из сложенной одежды. Он тоже спал беспокойно, я слышал, как он ворочается, вздыхает, иногда бормочет что-то во сне. Несколько раз вставал ночью, выходя из шалаша, тем самым будя и меня.

Первую ночь Фридвульфа спала на противоположной стороне шалаша, в углублении в стене землянки, выстланном толстым слоем шкур. Сопела тихо, ровно, спокойно. Для неё это был дом, привычное место, где она чувствовала себя в безопасности.

Три дня в поселении означали три дня питания великаньей едой. Простой, грубой, но питательной.

Жареное мясо было основой рациона. Остатки овец и коров, которых мы привезли, племя доело следующим же утром, не растягивая удовольствие. А потом уже и шаман стал делиться своей, еще большей, частью животных. Куски мяса жарили на вертелах над центральным костром, обугливая снаружи, оставляя сочными внутри. Без специй, без соли часто, просто мясо, пропитанное дымом и жиром.

Печёные коренья — репа, дикая морковь, что-то ещё, чего я не узнал. Их запекали в золе, заворачивая в большие листья лопуха, чтобы не сгорели. Получалось мягко, сладковато, но пресно, без ярких вкусов.

Каша из ячменя варилась в больших котлах, густая, липкая, тоже без соли, потому что соль экономили для более важных целей — засолки мяса на зиму. А еще, чтобы не привыкать и не зависеть критически от внешних поставок от магов. Пресная каша была сытной, но быстро надоедала, превращаясь в обязанность, а не удовольствие.

Яблоки были единственным знакомым продуктом. Они росли в садах, которые маги когда-то помогли посадить великанам, — небольшие, но урожайные насаждения магических яблонь. Сладкие, сочные, хрустящие. Хоть что-то, что напоминало о нормальной еде.

Вода из ручья была холодной, чистой, вкусной. Её приносили в деревянных ведрах, наливали в глиняные кувшины, пили большими глотками, не экономя.

Я ел, потому что голод был. Тело требовало энергии, особенно после стресса первого дня, после осмотра шаманом. Но удовольствия не было. Каждый приём пищи был функцией, необходимостью, а не наслаждением.

Фрида кормила меня лучшими кусками. Печень, всё ещё тёплая, с остатками крови, что я сам ее сильнее дожаривал. Сердце, разрезанное пополам, мягкое и волокнистое. Костный мозг, вынутый из трубчатых костей, жирный, тающий во рту. Деликатесы великанов, которые считались признаком любви и заботы.

Я ел, благодаря её кивком, стараясь не морщиться от не особо привычных вкусов и текстур.

Три дня дали мне возможность наблюдать за жизнью великанов изнутри, видеть то, что обычно скрыто от чужаков.

Дети были повсюду, шумные, энергичные, дикие. Возраст от пяти до двенадцати лет, рост от двух с половиной до трёх с половиной метров, каждый уже крупнее взрослого человека.

Они играли в борьбу — толкали друг друга, валили на землю, смеялись, рычали, вскакивали и начинали снова. Грубая игра, которая для людей была бы опасной, но для великаньих детей — нормой, способом учиться контролировать силу, развивать координацию.

Играли в охоту — один изображал дичь, бегал, иногда даже на четвереньках. Остальные гнались за ним, пытались поймать, повалить. Кричали, визжали, падали, вставали. Тренировка для будущих добытчиков.

Учились метать все, что метается. В основном кости, камни и палки. Но также и более приспособленные вещи — маленькие, тренировочные копья, с тупыми обожженными наконечниками из дерева. Мишень из сена стояла у стены, пронзённая десятками дырок. Дети метали по очереди, соревнуясь, кто попадёт точнее, чьё копьё пролетит дальше. Часто мишенью выступали они сами. Все эти палки и камни видимо не могли серьезно навредить им самим.

Один мальчик, лет десяти на вид (судя по лицу), ростом уже метра три, подошёл ко мне во второй день. Посмотрел сверху вниз, оценивая. Потом толкнул — резко, в грудь, не слишком сильно, но достаточно, чтобы проверить реакцию.

Я устоял. Великанья выносливость, плотность костей, низкий центр тяжести — всё это помогло мне не отступить, не упасть. Я посмотрел на него, молча, не отвечая на провокацию.

Мальчик ждал. Хотел драки? Хотел, чтобы я ударил в ответ, доказал силу?

Но я не ответил. Не хотел драться с ребёнком, не хотел эскалации конфликта, который мог обернуться чем-то большим.

Мальчик плюнул на землю рядом с моими ногами — презрительно, демонстративно, повторяя неоднократно продемонстрированный жест старших великанов. Развернулся и ушёл, бросив через плечо что-то на древнегерманском, чего я не понял, но интонация была ясной: слабак, трус, недостойный.

Дети не принимали меня. Видели во мне чужака, маленького, странного, не такого, как они.

Женщины-великанши работали постоянно, от рассвета до заката, выполняя бесконечный цикл домашних задач.

Обрабатывали шкуры — скребли костяными ножами, удаляя остатки плоти и жира. Вымачивали в растворе из коры дуба и воды, который дубил кожу, делал её прочной и гибкой. Сушили, растягивая на рамах, закрепляя колышками, чтобы не сжимались.

Готовили еду — варили мясо в больших котлах, жарили на вертелах, пекли коренья в золе. Мешали, пробовали, добавляли травы и корешки, следили, чтобы не подгорело.

Ткали на простых станках, сделанных из веток и верёвок. Грубая ткань, толстая, но прочная, из шерсти овец и коз, которых племя собрало с подаренных животных.

Вышивали жилами по коже — украшали будущую одежду или стены жилищ простыми узорами, рунами, символами. Работа была медленной, кропотливой, требующей терпения и точности.

Они переглядывались, когда видели меня. Шептались между собой, иногда показывали пальцем, не стесняясь. Осуждение? Любопытство? Трудно было сказать. Но взгляды были не дружелюбными, не принимающими.

Охотники и воины племени, не ушедшие в лес, проводили дни по-разному, и их жизнь оказалась не такой героической и дисциплинированной, как я ожидал, слушая рассказы отца о великанах.

Большую часть времени они отдыхали в шалашах. Лежали на шкурах, спали, ели, разговаривали между собой. Выходили наружу, когда нужно было — забить очередное животное для еды, принести дров, проверить чем занимаются другие. Но большую часть дня проводили внутри, экономя силы, не растрачивая энергию на то, что не требовало немедленного внимания.

Замедленный метаболизм делал их менее активными, чем люди. Магия питала тела изнутри, но не давала бесконечной энергии. Покой, отдых, сон были важны для поддержания баланса. Тем более что пищу они добывали активной охотой — выслеживание дичи, погоня, схватка с крупным зверем требовали огромных затрат энергии за короткое время. Великаны были спринтерами, а не марафонцами. Взрыв силы во время охоты, потом долгий период восстановления в поселении. Отдыхали, наедались впрок, накапливая жир и энергию для следующего похода в лес. Это был естественный ритм их жизни, отработанный тысячелетиями эволюции.

Когда они все же выходили, то часто вели себя так же, как и дети. Ссорились из-за пустяков — кто сидит ближе к костру, кто взял лучший кусок мяса, кто первым увидел что-то. Боролись друг с другом, выясняя место в иерархии, доказывая силу. Драки были короткими, резкими — толкнул, повалил, прижал плечом к земле, встал с довольным рыком.

Иногда тренировались — точили оружие на больших точильных камнях, метали копья в мишени из сена, наносили удары дубинами по толстым стволам, вбитым в землю. Но это было скорее развлечением, чем систематической подготовкой. Поточили немного, надоело — бросили, пошли обратно в шалаш.

Рассказывали истории охоты вечером у костра — громко, с жестами, с рёвом, изображая, как убили медведя, как поймали кабана, как один из них чуть не погиб, но товарищи спасли. Истории были полны гордости, храбрости, преувеличений. Охота была событием, которое прерывало монотонность будней, давало смысл существованию.

Я слушал, сидя в стороне, не понимая языка полностью, но улавливая смысл из жестов, интонаций, мимики. Понимал: великаны не были дисциплинированной армией или организованным обществом. Они были племенем, живущим по законам природы, экономящим силы, проводящим большую часть времени в покое, активизируясь только тогда, когда это необходимо.

Они смотрели на меня косо, когда замечали. Недоверие, презрение читались в глазах. Я не охотился, не тренировался, не доказал свою силу. Для них я был бесполезным, слабым, недостойным уважения.

После ужина, когда племя собиралось у центрального костра, начинались песни.

Гортанные, ритмичные, похожие на горловое пение монголов или жителей севера, которое я слышал в прошлой жизни. Низкие звуки, вибрирующие в груди, создающие обертоны, которые казались отдельными голосами.

Музыкальных инструментов не было. Только голоса, хлопки в ладоши, удары ладонями по земле, по деревяшкам, по бёдрам, создающие ритм, на который накладывались мелодии.

Фридвульфа подпевала, и я впервые услышал её голос в пении. Низкий, мощный, красивый. Она не пела громче других, но её голос выделялся, пронзал сквозь общий хор, добавлял глубину и силу.

Я слушал, завороженный. Музыка была чужой, непонятной, но она трогала что-то глубоко внутри, пробуждала эмоции, которые трудно было назвать. Тоска? Ностальгия по чему-то, чего никогда не было? Связь с предками, с кровью, которая текла в моих жилах?

Великаны пели о прошлом, о героях, о битвах, о богах, которых они почитали — древних, забытых большинством мира, но живых в памяти племени.

Я не мог подпевать. Не знал слов, не знал мелодий. Но слушал, впитывал, чувствуя, как эта музыка становится частью меня, частью опыта, который изменит меня навсегда.

Три дня в поселении превратились не только в наблюдение за жизнью племени, но и в испытание моих отношений с матерью. Фрида использовала каждую минуту, каждый час, чтобы быть рядом, компенсировать долгую разлуку, впитать в себя присутствие сына, который был здесь временно, который уедет и, возможно, никогда не вернётся.

Куда бы я ни пошёл, она следовала за мной — не навязчиво и не агрессивно, но неотступно, как тень, привязанная к телу и не способная существовать отдельно. Когда я ходил по поселению, осматривая шалаши и наблюдая за жизнью племени, она шла сзади, на расстоянии нескольких метров, не вмешиваясь в мои действия, но всегда присутствуя на периферии зрения, готовая подойти, если понадоблюсь или если кто-то подойдёт слишком близко с непонятными намерениями.

Когда я садился у костра, она садилась рядом — всегда на расстоянии вытянутой руки, так что могла дотронуться в любой момент, положить руку на плечо или погладить по голове. Когда я спал, она спала рядом, не в своём углублении на противоположной стороне шалаша, а рядом со мной, на той же подстилке, обнимая во сне с той неосознанной силой, которую контролировать невозможно. Я просыпался иногда посреди ночи, задыхаясь в её объятиях, зажатый между огромными руками, лицом уткнувшись в её грудь, и вырывался осторожно, стараясь не разбудить, отодвигался, пытаясь дышать свободнее и найти более комфортное положение. Но через час она снова придвигалась, обнимала, прижимала — инстинкт материнской защиты, которому она не сопротивлялась даже в глубоком сне.

Роберт наблюдал за этим с сочувствием, иногда бросая на меня извиняющиеся взгляды. Но не вмешивался, понимая, что это её способ компенсировать годы разлуки. Напитаться присутствием сына, пока он здесь, пока есть возможность прикасаться, чувствовать, убеждаться в его реальности.

Фридвульфа выражала любовь единственным способом, который знала и которому её научили собственные инстинкты и традиции племени — через физический контакт, заботу о пропитании и редкие, но значимые дары. Она гладила меня по голове постоянно, и огромная рука опускалась на макушку, проводила по волосам, гладила затылок с той же нежностью, с какой человеческая мать гладила бы младенца. Для меня это было странно, потому что я не был маленьким и не был беспомощным, но для неё я всегда оставался тем младенцем, которого забрали слишком рано, не дав ей возможности вырастить, воспитать, защитить.

Обнимала она меня сильно, до боли — каждые несколько часов притягивала к себе, прижимала к груди, держала минуту, две, дыша глубоко, словно вдыхая мой запах и запоминая его на случай, если это последняя встреча. Рёбра сжимались под давлением, воздух выходил из лёгких, но я терпел, не сопротивлялся, не просил отпустить, потому что знал — это важно для неё, это её способ сказать то, что словами выразить не может.

Из раза в раз повторяла те же действия у костра, что и в первый раз. Кормила она меня лучшими кусками, отдавая самые вкусные или самые жирные и сытные части мяса, которые считала деликатесами. Сама она ела меньше, отдавая мне большую часть своей порции, настаивала, чтобы я ел больше, становился сильнее, рос здоровым — материнская жертвенность, древняя и инстинктивная, не требующая слов и объяснений. Каждый раз мне приходилось возвращать ей эту лишнюю для меня еду, уговаривать принять ее обратно.

Поздними вечерами она мне пела на ночь. Тихо, чтобы не разбудить Роберта, который спал на своей шкуре на другом конце шалаша. Колыбельная на древнегерманском, мелодия простая и повторяющаяся, успокаивающая в своей монотонности. Я не понимал большинства слов, но интонация была ясной — любовь, нежность, желание защитить, убаюкать, дать спокойный сон. Голос её, такой мощный и грубый днём, становился мягким, почти нежным, вибрировал низко, создавая вибрацию, которая проникала в кости и успокаивала даже тогда, когда разум сопротивлялся.

На второй день Фридвульфа показала мне свои сокровища — немногочисленные предметы, которые хранила годами и берегла как святыни, единственные материальные связи с прошлым, когда она была не одинокой охотницей, а частью пары, матерью младенца. Первыми были колокольчики — медные и серебряные, небольшие, потемневшие от времени и прикосновений, висевшие на еще одном её ожерелье среди клыков и костей как единственные предметы, не относящиеся к охоте или ритуалам. Она достала его из какой-то своей ухоронки и осторожно развернула, словно боясь повредить. Показала мне на ладони и сказала тихо, с благоговением: "gjöf frá föður" — от отца, подарок Роберта, данный давно, до моего рождения.

Колокольчики были простыми, магловскими, без всякого магического значения, но для неё они были символом связи, напоминанием о прошлом. Она ими тихо позвякивала, и звук был чистым, ясным, пронзительным в тишине шалаша, эхом отзывался от стен и потолка.

Вторым был платок — красный, из грубой шерсти, немного потёртый, но явно чистый, выстиранный много раз и высушенный на солнце. Она носила его на шее, повязанным как шарф, несмотря на то что великаны редко использовали такие украшения, предпочитая функциональность декору. "Þat kom ok frá feðr," — повторила она, и голос дрожал слегка — тоже от отца, ещё одна связь с прошлым, ещё одна нить, которая не давала окончательно забыть. Она прижала платок к лицу, вдохнула глубоко, словно пытаясь уловить запах Роберта, который давно выветрился, заменившись запахом дыма, шкур и её собственным.

Третьим были костяные бусы, которые она достала из мешочка, спрятанного в углублении стены — ожерелье, вырезанное из белых костей, отполированное до блеска и нанизанное на толстую жильную нить. Резьба покрывала каждую бусину — руны, узоры, абстрактные символы, которые я не мог прочесть, но которые явно имели значение для неё. " Þetta er til þín. Носи," — сказала она, протягивая мне с выражением надежды и тревоги. Для тебя, сделала сама, вложила часы, может быть, дни работы, вырезая, полируя, собирая.

Я взял ожерелье, рассматривая его внимательно и чувствуя, как тяжесть подарка давит не физически, а эмоционально. Работа была несколько грубой, но старательной, каждая бусина вырезана вручную, каждая деталь продумана. Это был дар любви, материнской любви, выраженной единственным доступным способом — через создание предмета собственными руками, вложение в него времени, усилий, частички себя.

— Спасибо, — сказал я по-английски, потом попытался по-древнегермански, запинаясь и надеясь, что произношение хотя бы близко к правильному: — Danke.

Она улыбнулась широко, показывая крупные зубы, и глаза её блеснули счастьем, таким чистым и искренним, что на мгновение я почувствовал тепло, почти привязанность. Она взяла ожерелье обратно, надела мне на шею, поправила так, чтобы бусины лежали ровно на груди — тяжёлое, холодное, но сделанное с любовью, и я носил его все три дня, чтобы не обидеть её, не показать, что для меня это просто предмет, лишённый той сентиментальной ценности, которую она в него вложила.