Не тот Хагрид

Глава 32. Вкус свободы

Таким образом, на кухне случилась настоящая революция: я наконец-то смог вернуть себе некоторые из своих старых пищевых привычек. Первым пал бастион традиционного британского завтрака. Надоевшая овсянка, которую отец считал идеальной пищей для ребёнка, была заменена на привычные мне омлеты и сытные бутерброды с маслом, сыром и мясом. Следом за кашей отправились и травяные сборы — вместо них я настоял на нормальном чёрном чае без всякого молока, которое так любил добавлять себе сам Роберт и которое он периодически, по привычке, пытался подсовывать и мне. Я даже начал борьбу за право на утренний кофе, но в этом вопросе отец пока что не сдавался, считая, что для маленького, пусть и большого, ребёнка это слишком вредный напиток.

В отличие от меня, Роберт был типичным англичанином, и супы практически не признавал. В британском общепите эта форма блюд была не в почёте, поэтому отец их никогда не заказывал и, соответственно, не готовил дома, а мои гастрономические предпочтения до недавнего времени никого не волновали. Теперь же, когда у меня появилась возможность готовить для себя самому, я наконец-то смог позволить себе и наваристую уху из свежепойманной рыбы, и густой гороховый суп с копчёностями, и даже полноценную солянку с несколькими видами мяса и оливками из банки, на покупке которых смог настоять.

Изменился и наш ужин. Роберт, как и многие другие волшебники, в вопросе основных приёмов пищи часто полагался на «доставку» блюд. Зачем тратить время на готовку, даже облегченную донельзя магией, если для покупки готовой еды в проверенных магловских или магических заведениях общепита не нужно прилагать никаких особых усилий? Трансгрессировал куда захочешь или переместился камином, пообедал или поужинал на месте, или просто взял еду с собой. Из этого вытекал и типичный рацион обедов и ужинов в нашей семье — в подавляющем большинстве случаев это были вариации сытного жаркого или рагу, плюс разнообразные мясные или сладкие пироги, которые уважали во всей Британии.

Теперь же я смог позволить себе всё то, что раньше было мне так привычно. Начал с простых и понятных полуфабрикатов, которые Роберт не жаловал — с сарделек и сосисок. Затем перешёл на разнообразные блюда из картофеля: нежное пюре, жареную картошку с хрустящей корочкой, варёную кусочками с зеленью, запечённую в печи по-деревенски с ароматными запекшимися кусочками бекона между дольками. Картошку чередовал с макаронными изделиями и разными кашами, которые готовил не на молоке, а как гарнир. В качестве мясной составляющей часто тушил себе мясо с овощами, щедро добавляя в него белые грибы, которые, казалось, никогда не переводились в нашем доме.

Но даже при всем этом изобилии оставались бреши, которые невозможно было заполнить. Я тосковал по вещам, абсолютно чуждым английской кухне. Например, по хорошему, толстому, домашнему, солёному салу с чесноком. И тем более по его копченому варианту. Здесь его просто не было: в Англии выращивали совсем другие, мясные породы свиней, у которых сало было тонким и годилось разве что на вытапливание. Точно так же мне не хватало привычной кисломолочной продукции. Несколько раз я предпринимал отчаянные попытки поставить молоко в тёплое место, надеясь получить простоквашу, основу для будущей ряженки или творога. Каждый раз это заканчивалось одинаково: Роберт, обнаружив мою «закваску», с ужасом на лице и бормотанием о «порче продуктов» и «прокисшей отраве» безжалостно уничтожал её взмахом палочки. В магловских лавках иногда можно было найти то, что местные называли творогом, но на вкус это было нечто пресное, резиновое, имевшее мало общего с тем, к чему я привык. А уж местный йогурт был еще меньшим йогуртом, чем их творог — творогом. И, конечно, гречка. Здесь о ней, кажется, и не слышали, а я бы многое отдал за тарелку простой, рассыпчатой гречневой каши с куриной луковой подливой. Гречку мне удалось найти в Лондоне, но было это уже гораздо позже.

Постепенно и сам Роберт, сначала с недоверием, а потом со всё большим интересом, начал пробовать мою еду. И, к моему удивлению, постепенно подсел на такую простую, но вкусную пищу, всё чаще прося приготовить что-нибудь «из твоего меню».

Именно в один из таких вечеров, когда мы с отцом сидели за столом и ужинали жареной картошкой с грибами, тушеными овощами и шкварками, я вспомнил о приближающемся Рождестве. В голове сама собой всплыла мысль: раз уж у меня теперь есть почти неограниченный доступ к кухне и продуктам, почему бы не приготовить для Роберта настоящий сладкий подарок? Тем более что, несмотря на его показную суровость, я давно заметил, что он — настоящий сладкоежка. Покупал себе в магловских деревнях шоколадки и шоколадные батончики, иногда приносил домой ириски и с удовольствием пил чай с моим любимым клубничным вареньем. К тому же, рождественский пирог — это неотъемлемая часть британской традиции, и такой подарок точно пришёлся бы ему по душе.

Но главное было даже не в этом. Мне отчаянно хотелось отплатить Роберту за всё то добро, что он для меня делал, за его безграничную заботу и терпение. Этот человек сделал для меня немыслимое — он позволил мне быть собой в этом чужом, безумном мире. Он принял меня, странного, «одарённого» и не по годам взрослого, не задавая лишних вопросов. Он тратил на меня последние деньги, рисковал ради меня, менял свою жизнь, чтобы мне было хорошо. И простой подарок, сделанный своими руками, казался мне самым малым, что я мог сделать, чтобы выразить свою благодарность.

Затея была рискованной. Я почти не имел опыта в выпечке, а наша волшебная печь была сложным и капризным инструментом. Выбор ингредиентов у меня тоже был ограниченный. Вдобавок ко всему, у меня под рукой не было ни «Гугла» с «Ютубом», где можно было бы найти тысячи видеорецептов, ни даже самой простой поваренной книги. Всё приходилось делать на ощупь, полагаясь на смутные воспоминания из прошлой жизни, интуицию и метод проб и ошибок. Но упрямство и желание порадовать отца взяли своё. В качестве тренировки, я решил начать с простого, с того, что можно было приготовить на чугунных листах печи, не залезая в её раскалённое нутро. Моими первыми экспериментами стали тонкие блинчики и пышные оладьи. Первые блины предсказуемо вышли комом — то прилипали к сковороде, то рвались при переворачивании, то получались слишком толстыми. Но с каждым разом получалось всё лучше. Я научился чувствовать нужную температуру, правильно замешивать тесто и вовремя переворачивать.

Дальше я перешёл к простому печенью, которое можно было готовить прямо на сковороде в виде плоских, тонких коржиков. Первые партии подгорели, превратившись в горькие угольки внизу. Другие, наоборот, остались полусырыми внутри, их приходилось досушивать на слабом нагреве. Путём проб и ошибок я подобрал идеальную толщину теста и время готовки, и вскоре уже мог похвастаться стопкой румяных, рассыпчатых печений с добавлением корицы или имбиря.

Постепенно я освоил и готовку в самой дровяной печи. Этот процесс требовал совсем других навыков. Нужно было научиться поддерживать ровный жар, правильно располагать противень внутри, чтобы выпечка пропекалась равномерно. Начал снова с печенья, но уже более сложного, объёмного. Первые противни вышли неудачными: печенье с одного края подгорело, а с другого осталось бледным. Я понял, что противень нужно периодически поворачивать. Следующая партия получилась лучше, но оказалась слишком сухой — я забыл поставить вниз емкость с водой для поддержания влажности.

Освоив печенье, я перешёл к выпеканию коржей для будущего пирога. И тут мой прогресс замедлился. Я пробовал делать что-то вроде больших, твёрдых печений, которые потом можно было бы прослоить кремом, как в «Наполеоне». Такие коржи у меня получались неплохо: хрустящие, золотистые, и если использовать для них заварной крем или просто промазать густым вареньем, результат выходил очень даже достойным. Роберт с удовольствием уплетал такие импровизированные торты за вечерним чаем.

А вот с бисквитами и пышными кексами у меня вышло полное фиаско. Главной проблемой было отсутствие разрыхлителя. Обыскав всю кладовую, я не нашёл ни заветного порошка, ни даже обычной пищевой соды. Если разрыхлитель мог быть даже еще не изобретен* в это время, то уж сода в доме точно должна была быть. Спрашивать у отца, где он её хранит, я не хотел — это бы сразу сломало «игру», выдало мои тайные кулинарные эксперименты. Пусть они и так были скорее очевидными.

Я пытался добиться пышности, долго взбивая яйца с сахаром, но без разрыхлителя тесто всё равно получалось плотным и тяжёлым. В итоге, после нескольких неудачных попыток получить хоть сколько-нибудь высокий бисквит, я бросил эту затею. Получившуюся несъедобную, клёклую массу я каждый раз нарезал на мелкие кусочки, посыпал сахаром или иной присыпкой и допекал в печи, превращая в подобие сладких сухариков, чтобы не выбрасывать продукты.

С кексом на основе сливочного масла дела обстояли чуть лучше, но ненамного. Он получался съедобным, но не таким, как я помнил из прошлой жизни — не высоким и воздушным, а скорее плоским и очень плотным.

В итоге я решил выкрутиться и не гнаться за недостижимым идеалом. У меня хорошо получались плоские, но ароматные и вкусные коржи с нужной текстурой. В будущем, ближе к празднику, я планировал напечь несколько таких толстых коржей, примерно с палец толщиной, затем аккуратно срезать ножом неровные плотные верх и низ, чтобы получить идеальные диски, и собрать из них многослойный торт. Пропитать их сиропом, возможно, прослоить кремом или взбитыми сливками, украсить сверху шоколадом и орехами — должно получиться не хуже классического кекса. Финальную версию я решил отточить уже после дня рождения, ближе к самому Рождеству. А пока — я знал, что смогу приготовить для отца достойный подарок.

Мои тайные кулинарные подвиги и самостоятельное ведение хозяйства в отсутствие отца стали возможны лишь благодаря тому авралу, в котором он жил пару недель. Но к началу декабря Роберт, как человек энергичный и деятельный, наконец-то сумел разгрести накопившиеся завалы. Он выполнил срочные министерские поручения, закрыл самые горящие контракты, договорился с клиентами об отсрочках по остальным поставкам и восстановил привычный рабочий график. Его отлучки из дома снова стали короче и предсказуемее. И как только в его жизни снова появилось свободное время, он немедленно посвятил его мне. Видимо, чувствуя вину за то, что в последнее время оставлял меня одного, отец с удвоенной энергией взялся за мое воспитание. Так мои одинокие дни на хозяйстве сменились долгими совместными походами в безопасные области леса и вечерними посиделками.

Вечера эти мы проводили у камина, но не за детскими сказками, как раньше. После того как я доказал свою зрелость и продемонстрировал глубокие знания в самых разных областях, Роберт изменил подход к моему образованию. Теперь читал мне вслух свои собственные конспекты, учебники, справочники по магозоологии и травологии, а после обсуждал прочитанное, проверяя, насколько хорошо усвоил материал. Раз меня так интересовала магия, раз я показал способность понимать сложные вещи — почему бы не начать знакомство с магическими дисциплинами? Для чего-то своего, более серьезного и практического, мне было еще очень рано — палочка появится только при поступлении в Хогвартс через семь лет. Но теоретическая база, понимание основ магического мира — это можно было давать уже сейчас.

У меня сложилось стойкое ощущение, что отец намеренно выбрал именно эти дисциплины и подошел к их преподаванию с особой… скажем так, методичностью. Вместо ярких рассказов о драконах и единорогах он сосредотачивался на сухих классификациях магических существ по степени опасности, на подробном разборе признаков ядовитых растений и способах оказания первой помощи при укусах и отравлениях. В магозоологии и травологии присутствовал огромный элемент магической техники безопасности, своего рода ОБЖ волшебного мира — как не стать жертвой опасного существа, как распознать агрессивное поведение животного, какие растения ни в коем случае нельзя трогать голыми руками. Именно на эти аспекты делался основной упор, порой даже в ущерб более увлекательным темам.

Подозреваю, папа втайне надеялся, что такой подход — относительно нудный, перегруженный предостережениями и правилами безопасности — охладит мой детский энтузиазм по поводу раннего изучения магии. Что, столкнувшись с массой сухой теории и бесконечными «никогда не приближайся к…» и «всегда соблюдай дистанцию при…», я попрошу вернуть мне старые сказки. В его глазах это был наилучший возможный выбор: во-первых, как егерь, он обладал наибольшими знаниями и практическим опытом именно в этих областях и мог преподавать их уверенно. Во-вторых, эти знания действительно могли когда-нибудь спасти мне жизнь, учитывая, что мы живем в самой глуши леса, где опасность может подстерегать за каждым деревом. И в-третьих, возможно, надеялся, что скука возьмет свое, и я сам откажусь от этой затеи.

Ирония заключалась в том, что мне было действительно интересно. Взрослый разум позволял видеть практическую ценность даже в самых скучных на первый взгляд деталях. И папа с удивлением и, как мне казалось, некоторым разочарованием наблюдал, как его план провалился, а сын продолжал слушать с неослабевающим вниманием, задавая все новые вопросы.

Так, постепенно, мое внимание, ранее полностью сконцентрированное на выживании, адаптации и выстраивании отношений с отцом, начало расширяться. Укоренившись в этом мире, я получил возможность посмотреть по сторонам. Изучение магической флоры и фауны естественным образом подтолкнуло меня к более глобальным вопросам. Я начал осознавать, что наш дом, наш лес — это лишь крошечная, изолированная часть огромного магического мира, который живет по своим законам, сотрясается от своих конфликтов и стоит на пороге больших перемен. Параллельно с этим, благодаря газетам и радио, которые и я и отец регулярно слушали, я начал видеть и другую картину — картину мира внешнего, магловского, который тоже балансировал на краю пропасти. Два этих мира, магический и немагический, до этого существовавшие в моем сознании отдельно, начали сливаться в единое, тревожное предчувствие грядущей бури, которая затронет всех.

И чем яснее становилась для меня картина окружающего мира, тем сильнее во мне зрел внутренний конфликт. Идиллия нашего лесного убежища, его уют и безопасность, начали казаться обманчивыми. Счастье и покой, которые я обрел, были хрупкими, и я это знал. Каждый раз, когда отец привозил свежие газеты, я с тревогой вчитывался в заголовки. Мир неумолимо катился к войне. Великая депрессия душила Европу и Америку. В Германии набирал силу усатый художник-неудачник. А в магическом мире Центральной Европы укреплял свою власть Геллерт Гриндевальд.

И я, странный большой мальчик с разумом взрослого мужчины, сидел на ковре у камина и в очередной раз мучился классической дилеммой «попаданца». Имею ли я право вмешиваться? Что, если мои действия, направленные на спасение, лишь ускорят катастрофу? Стоит ли пытаться повлиять на глобальную историю, «написать письмо Сталину» с предупреждением о нападении или предупредить условного Черчилля или Рузвельта? Я снова и снова прокручивал в голове эти сценарии и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: глобальная история мне не по зубам. Я — всего лишь ребенок, живущий в глуши. Любая попытка повлиять на большую политику будет выглядеть как бред сумасшедшего и, скорее всего, приведет меня в палату для умалишенных больницы Святого Мунго, а то и в застенки Азкабана.

Но было то, на что я мог повлиять. То, что находилось в пределах моей досягаемости. Маленький, одинокий мальчик, который прямо сейчас, в эту самую минуту, сидел в холодном лондонском приюте и, возможно, уже начинал ненавидеть весь мир. Том Марволо Реддл. Если я смогу изменить его судьбу, я все равно изменю многое. Эта мысль стала моей навязчивой идеей, моей путеводной звездой. И я решил действовать.

Приближалось Рождество, а перед ним — мой четвертый день рождения. Я решил использовать эти праздники, чтобы запустить свой план.

Так, в череде хозяйственных забот, кулинарных секретов и вечерних занятий магией, прошли последние недели ноября. Жизнь наконец-то вошла в спокойное, предсказуемое русло. Отец был занят работой, я — своими маленькими и большими делами. Тревоги и страхи отступили, уступив место тихому, умиротворяющему быту. Всё было хорошо, почти идеально. И именно эта идиллия делала мысль о маленьком мальчике в холодном лондонском приюте ещё более невыносимой. Мой план созрел, и я ждал лишь подходящего момента, чтобы привести его в действие.

* Разрыхлитель, он же пекарский порошок (baking powder) был изобретен Альфредом Бёрдом в 1843 году в Англии. К 1930-м годам он был абсолютно повсеместным продуктом. Герой ошибается, думая, что его могли еще не изобрести, просто у него нет гугла под рукой.