Не тот Хагрид

Глава 63. Ты волшебник, Том

Мой гневный шепот, брошенный в лицо Альберту, повис в морозном воздухе, но не принес никакого облегчения, лишь подчеркнув всю глубину нашей общей катастрофы. Мы стояли посреди заснеженной аллеи Гайд-парка: двое растерянных, виноватых взрослых, я — кипящий от бессильной злости ребенок-переросток, и маленький мальчик, прижавшийся к стволу старого дуба. Его лицо, цветом напоминавшее мелованную бумагу, выражало крайнюю степень потрясения, а распахнутые от ужаса глаза бегали от одного из нас к другому, пытаясь осознать произошедшее чудо, которое его разум пока мог классифицировать лишь как изощренное похищение. Его трясло — не столько от холода, сколько от пережитого шока, и эта мелкая, нервная дрожь делала его еще более хрупким и беззащитным.

Первым из ступора вышел отец. Роберт, глубоко вздохнув и словно отбросив невидимый груз вины, сделал несколько шагов к мальчику. Он опустился на одно колено, входя в личное пространство Тома осторожно, как входят в клетку с диким, напуганным зверьком, чтобы оказаться с ним на одном уровне глаз. Я увидел, как егерь беззвучно шевелит губами, и в следующую секунду тело мальчика окутало едва заметное золотистое сияние, которое тут же впиталось в ткань одежды. Мелкая дрожь, бившая Тома все это время, мгновенно прекратилась под действием согревающих чар, даруя ему спасительное тепло. Это было простейшее, но в данный момент самое нужное проявление заботы, ведь ребенок был одет в тонкую приютскую униформу, совершенно не предназначенную для пронизывающего декабрьского ветра.

— Все хорошо, парень, не бойся, — голос Роберта звучал тихо, бархатисто и успокаивающе. — Мы не причиним тебе вреда. Давай присядем вон на ту скамейку, хорошо?

Альберт, оставшийся чуть поодаль, чтобы не нависать над ребенком своей внушительной фигурой, согласно кивнул и жестом указал на свободную скамью, с которой предусмотрительно смахнул снег магическим пассом. Было очевидно, что взрослые, осознав свою ошибку, пытаются действовать максимально мягко, стараясь хоть как-то исправить ситуацию, которую сами же и создали своей неосмотрительностью. Но их попытки были неуклюжими — оба не знали, с чего начать, как объяснить необъяснимое ребенку, чья картина мира только что рассыпалась на осколки.

И тогда я понял, что этот замкнутый круг молчания и неловкости должен разорвать именно я. Потому что я знал слова. Правильные слова, которые в другой вселенной произнес мой реципиент, открывая дверь в новый мир другому мальчику-сироте. Я шагнул вперед, встал между отцом и Альбертом, и, поймав испуганный, вопрошающий взор Тома, позволил легкой, немного ироничной усмешке тронуть мои губы.

— Ты волшебник, Том. Поздравляю.

Наступила тишина, настолько плотная и звенящая, что, казалось, в ней можно было услышать, как падают на землю тяжелые снежные хлопья. Мальчик замер, его огромные темные глаза впились в мое лицо, а на лбу пролегла едва заметная вертикальная морщинка — знак напряженной работы мысли. Он не поверил сразу, но и не испугался еще больше: он начал анализировать услышанное. И в этот момент я с пугающей ясностью осознал, насколько этот ребенок отличается от Гарри Поттера. Тот был сбит с толку и растерян. Этот — искал подтверждение своим догадкам.

Первым нарушил молчание дед, который, аккуратно усадив Тома на очищенную скамейку, присел рядом, соблюдая дистанцию.

— Рубеус прав, Том. Ты — волшебник. Точно такой же, как и мы, — он говорил мягко, почти педагогически, подбирая каждое слово. — Твоя мама была волшебницей. Очень сильной, очень талантливой. А то, что с тобой происходило в приюте, все эти странные вещи… это было проявление твоей силы, магии, которая искала выход.

Отец, стоявший у скамьи и засунувший руки в карманы пальто, добавил свою толику информации, стараясь говорить максимально просто и понятно.

— Мы сейчас пытаемся выяснить все детали о твоей семье, о ее корнях. Но мы точно знаем одно: твои способности — это не болезнь и не проклятие. Это твое наследие. Однако есть одно важное правило, которое ты должен запомнить с самого начала, — он выдержал паузу, придавая словам особый вес. — О магии нельзя рассказывать обычным людям, неволшебникам. Это наш главный закон, и его нарушение может быть очень опасным. Для всех.

Они говорили, а я наблюдал за Томом, и то, что я видел, одновременно и восхищало, и пугало меня до глубины души. По мере того как до его сознания доходил смысл сказанного, первобытный ужас в его глазах начал таять, сменяясь чем-то другим. Сначала — недоверием, потом — сосредоточенным осмыслением, и, наконец, — тихим, всепоглощающим торжеством. Его плечи, до этого напряженные как струна, слегка расслабились, а в глубине зрачков зажегся опасный огонек, который я бы назвал огнем самоутверждения. Он не псих. Он не порченый. Он не ошибка природы. Он просто другой, и теперь у этой инаковости появилось имя, статус и целое тайное общество за спиной. С ним все было в порядке, это мир вокруг него был неправильным и серым. И где-то на задворках сознания промелькнула до боли знакомая мысль, вызвав приступ горького дежавю: «История повторяется, только на этот раз все гораздо сложнее».

На мое удивление, Том не обрушил на нас шквал вопросов, как это сделал бы любой обычный ребенок на его месте. Он не стал восторженно прыгать вокруг, требуя показать «фокус», не стал переспрашивать одно и то же по десять раз. Его реакция была сдержанной, почти замороженной, и это говорило о его жизни в приюте красноречивее любых жалобных историй. Годами он учился прятать свои эмоции под толстой коркой безразличия, чтобы не стать мишенью для насмешек или наказаний, и эта привычка въелась в него намертво. Он явно боялся, что если сейчас покажет свой восторг, если позволит себе расслабиться и поверить в сказку, эту надежду у него тут же отберут, наказав за дерзость. Поэтому он продолжал играть роль «послушного мальчика», внимательно слушая и лишь изредка вставляя короткие, бьющие точно в цель вопросы.

— Что это было? — его голос звучал тихо, но твердо. — Когда мы вышли из ворот. Меня как будто вывернуло наизнанку.

— Это называется трансгрессия, — охотно пояснил Альберт, явно обрадованный тем, что контакт налаживается. — Способ мгновенного перемещения в пространстве. Очень сложная магия, доступная только взрослым и опытным волшебникам. Тебе стало плохо, потому что ты к этому не привык, это нормальная реакция организма.

Том медленно кивнул, принимая информацию к сведению, и тут же задал следующий вопрос, который заставил нас переглянуться своей проницательностью.

— Почему вы пришли за мной? — он прищурился, пытаясь сложить пазл. — Вы не из опеки. Вы такие же, как я. Значит, вы знали мою мать? Вы — ее родственники?

— Нет, Том, мы не прямые родственники, — честно ответил Роберт, решив не лгать там, где это не обязательно, но и не раскрывать всех карт. — Мисс Коул не знает о магии, для нее мы просто благотворители. Но мы выяснили, что в приюте живет мальчик с даром. Мы… скажем так, дальние-дальние знакомые твоего рода, которые не смогли остаться в стороне.

Мальчик на секунду прикрыл глаза, переваривая услышанное.

— Вы заберете меня? — этот вопрос прозвучал почти шепотом, и в нем было столько затаенной надежды, смешанной со страхом отказа, что у меня сжалось сердце.

— Не сейчас, Том, — мягко, но твердо произнес дед, и я увидел, как лицо мальчика снова окаменело, превращаясь в бесстрастную маску. — Послушай, это не так просто. Есть законы, есть правила. Мы не можем просто взять и забрать тебя без документов — это будет считаться похищением. Но мы обещаем, что будем навещать тебя. Мы не бросим тебя там одного.

— Мой отец… — Том сглотнул, и его голос дрогнул, выдавая затаенную надежду. — Он тоже был волшебником? Где он?

Этот вопрос был неизбежен, и мы были к нему готовы, хотя от этого отвечать было не легче. Роберт тяжело вздохнул и покачал головой, не желая начинать наши отношения с прямой лжи, но и понимая, что вываливать на ребенка всю грязную правду о любовном зелье и предательстве сейчас нельзя.

— Это сложный вопрос, Том, — наконец произнес отец, глядя мальчику прямо в глаза. — И ответ на него… в нем много горечи. Мы не станем тебя обманывать и дарить пустые надежды. Судя по всему, что нам удалось выяснить, твой дар — это наследие твоей матери. Она была волшебницей, носительницей древней крови.

Роберт замолчал на мгновение, подбирая максимально мягкие слова для жестокой реальности.

— А твой отец… он принадлежал к другому миру. К миру обычных людей. Их история — это сложный клубок обстоятельств, который привел к трагедии. Тот факт, что ты оказался здесь — это не просто случайность, а следствие того, что два этих мира не смогли ужиться вместе. Так что не ищи ответов там, где их нет. Твоя сила — от матери.

Слушая этот выверенный, дипломатичный ответ, я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Мне не нравилось, как это звучало. Мне не нравилось и то, что мы недоговариваем, создавая вакуум, который этот умный мальчик заполнит своими собственными, наверняка ошибочными догадками. Вся эта ситуация с каждой минутой нравилась мне все меньше и меньше: мы ходили по лезвию ножа, манипулируя судьбой будущего Темного Лорда. Но я промолчал. Я не стал влезать, не стал поправлять отца, потому что страх сделать еще хуже сковал мне язык. Я просто боялся взять на себя ответственность за правду, которая могла разрушить этот хрупкий момент доверия.

Том помолчал, глядя на носки своих ботинок, а затем поднял на нас взгляд, в котором читался холодный прагматизм.

— А что случится, если я расскажу кому-то? — спросил он. — Если я покажу им… что я умею?

— Это очень плохая идея, — серьезно предупредил Роберт. — У волшебников есть закон о секретности. Если ты будешь болтать, придут специальные люди из Министерства Магии. Они сотрут память тем, кто это видел, а у тебя могут быть… неприятности. Тебя могут изолировать еще сильнее. Лучше храни это в тайне, как наше общее секретное оружие.

Этот аргумент — «секретное оружие» — явно пришелся Тому по вкусу. Он кивнул, и в его глазах блеснул хищный интерес.

— Я смогу делать то же, что и вы? — он посмотрел на руки Роберта, которые тот грел дыханием. — Все эти… вещи?

Вместо ответа Альберт достал свою палочку.

— Смотри, — прошептал он и сделал плавное круговое движение кистью.

На кончике палочки вспыхнул крошечный шарик мягкого голубоватого света. Он сорвался с дерева и медленно, словно пушинка, поплыл в сторону Тома. Мальчик завороженно следил за ним, его рот приоткрылся в немом изумлении. Он неуверенно протянул руку, желая коснуться чуда, но в последний момент отдернул пальцы, боясь обжечься или разрушить наваждение.

— Люмос, — пояснил старик. — Заклинание света. Самое простое. И да, ты сможешь этому научиться. Со временем.

Роберт решил закрепить успех и, нагнувшись, зачерпнул горсть снега. Он скатал плотный снежок и положил его на открытую ладонь левой руки. Правой он достал свою палочку и, сделав четкое, резкое движение, коснулся кончиком ледяного кома.

— Авис, — тихо произнес он формулу, вкладывая в нее намерение изменения.

Снежный ком дрогнул, его очертания поплыли, меняя структуру, и через мгновение на руке у отца уже сидела маленькая, идеально детализированная белая птичка, сотканная из уплотненного снега и магии. Она встрепенулась, взмахнула крыльями и издала тонкий хрустальный звон, похожий на звук лопнувшей льдинки.

— Трансфигурация, — произнес егерь, протягивая ледяную птичку мальчику. — Превращение одного предмета в другой. Держи, она не растает.

Том бережно, двумя руками, принял подарок. Он гладил холодную спинку птицы, проверяя ее реальность, и в его глазах читался абсолютный, детский восторг, который он уже не мог скрыть.

— Вы можете создавать что угодно? — выдохнул он, не отрывая взгляда от чуда на своих ладонях.

— Почти, — улыбнулся отец. — Есть свои ограничения, но магия дает огромные возможности.

Пока Том был занят изучением птички, Альберт наклонился ко мне и едва слышно прошептал на ухо:

— Знаешь, Руби, я тут подумал… Наша спонтанная аппарация… Не было ли это влиянием того самого Благословения?

Я вопросительно поднял бровь.

— Оно ведь работает на вероятностях, — продолжил дед. — Возможно, оно просто подтолкнуло нас к единственно верному решению — раскрыть карты сразу. Мы бы ходили вокруг да около, путая ребенка намеками, пугая его еще больше, а так… мы просто упали в объятия друг друга. Жестко, но эффективно.

Снежный холод начал пробираться под одежду даже сквозь согревающие чары, и громкое урчание в животе Тома, которое он смущенно попытался заглушить кашлем, напомнило нам о более приземленных потребностях. Мы ведь, по сути, выдернули ребенка прямо перед праздничным обедом, оставив его голодным.

— Так, философию в сторону, — решительно заявил Роберт, поднимаясь со скамьи. — Война войной, а обед по расписанию. Нам нужно найти место, где можно нормально поесть и согреться.

Мы медленно двинулись по аллее к выходу из парка, хрустя снегом. Том шел рядом, продолжая переваривать лавину обрушившейся на него информации. Время от времени он задавал короткие, но меткие вопросы о том, как живут волшебники, где они прячутся и много ли их вообще. Взрослые отвечали на них довольно уклончиво, стараясь не перегружать неокрепшую психику деталями о Статуте или структуре Министерства, и аккуратно обходя острые углы. Эта неспешная прогулка в итоге вывела нас на оживленную улицу, где мы вскоре приметили вывеску солидного кафе, откуда доносились запахи не только кофе, но и чего-то жареного и копченого.

Дверной колокольчик мелодично звякнул, возвещая о нашем прибытии, и нас окутало облако тепла и гула человеческих голосов. Внутри было довольно людно, но Альберта с Робом это ничуть не смутило. Легкий, едва уловимый ментальный посыл в сторону администратора — и вот нас уже провожают не к тесному столику у прохода, а в самый лучший, уединенный уголок в глубине зала, надежно скрытый от посторонних глаз за высокой расписной ширмой.

Едва мы успели снять пальто и усесться на мягкие диваны, как дед сделал короткое, незаметное движение палочкой под столешницей. Шум общего зала, до этого отчетливо слышный из-за перегородки, мгновенно приглушился, превратившись в неразборчивый фон. Чары приватности легли вокруг нашего столика невидимым куполом, позволяя нам говорить о чем угодно, не опасаясь любопытных ушей.

Только после этого к нам подлетел официант. Легкое внушение Альберта, наложенное на входе, работало безупречно, распространившись невидимой волной на все заведение. Я с интересом наблюдал, как магия меняет реальность: парень обслуживал нас с невероятной скоростью, и кухня, судя по всему, выдавала наши заказы вне очереди. Но самым удивительным было то, что никто из других посетителей, чьи заказы отодвинулись на второй план, даже не думал возмущаться. Окружающие словно впали в легкий транс, в упор не замечая привилегированного положения нашего столика, и продолжали спокойно беседовать, пока официанты бегали только вокруг нас.

— Что вы можете посоветовать из горячего, чтобы не ждать слишком долго? — деловито осведомился Роберт, не открывая меню. — Мы с мороза, хотелось бы согреться и сытно пообедать чем-нибудь готовым.

Официант затараторил, перечисляя варианты, и вскоре перед нами уже дымились тарелки с густой мясной подливой с кусочками тушеной свинины, жареным картофелем и свежим хлебом. Еще через минуту нам принесли тарелки с сыром, мясным ассорти, мисочки с паштетами. Первые минуты прошли в относительном молчании, прерываемом лишь стуком вилок — мы все проголодались сильнее, чем думали. Альберт и отец пытались было наладить какой-то диалог, задавая Тому нейтральные вопросы о жизни, но беседа не клеилась. Мы слишком многое скрывали, а Том был слишком занят поглощением горячей пищи, чтобы поддерживать светскую беседу. Разговор то и дело упирался в тупики недомолвок, и взрослые, чувствуя это, инстинктивно переключились на самую безопасную и понятную форму заботы — еду.

— Еще чаю? — то и дело спрашивал Роберт, подкладывая мальчику добавки. — Ешь, ешь, тебе нужно набираться сил.

Но настоящая перемена произошла, когда пришло время десерта. Роберт заказал Тому кусок шоколадного торта, и когда мальчик отправил в рот первую ложку, я увидел, как у него загорелись глаза. Он явно не был избалован гастрономическими изысками в своем приюте. Это было чистое, незамутненное детское счастье. Кусок исчез с тарелки в мгновение ока, и Том, забывшись, даже облизал ложку, бросив на пустую посуду тоскливый взгляд.

— Понравилось? — с улыбкой спросил Роберт. — Официант! Повторите порцию юному джентльмену.

Когда принесли второй кусок, Том принялся за него с тем же энтузиазмом, но все так же смакуя каждый кусочек. Глядя на это, отец переглянулся с Альбертом, и я увидел в их глазах смесь жалости и решимости накормить этого ребенка до отвала. Роберт снова подозвал нашего «персонального» официанта, но на этот раз его заказ был куда масштабнее.

— Знаешь, дружище, — произнес он, широким жестом обводя рукой витрину с десертами. — Неси всё. Пирожные с кремом, эклеры, тарталетки… Все виды, что у вас есть. Устроим парню настоящий праздник.

Когда стол оказался заставлен тарелками со сладостями, контроль Тома рухнул окончательно. Поначалу он еще пытался есть аккуратно, по этикету, как его учили строгие воспитательницы, но устоять перед горой лакомств было невозможно. Он ел с детской жадностью и восторгом, забыв о приличиях, перемазавшись кремом, и в этот момент он выглядел совершенно обычным, счастливым ребенком. В перерывах между глотками чая он бросал на нас взгляды, полные искренней благодарности, от которой у меня снова защемило сердце.

— Не торопись, не отберут, — усмехнулся Роберт, вытирая салфеткой уголок рта мальчика. — Все, что не съешь сейчас, мы упакуем с собой. Заберешь к себе в комнату, будет у тебя запас на вечер.

Он на секунду осекся, и я понял, о чем он подумал. Принести гору пирожных в приют, полный голодных детей, и съесть их в одиночку — верный способ нажить себе врагов или стать жертвой кражи. В таком месте делиться (или хотя бы делать вид) — это вопрос выживания. Альберт, видимо, пришел к той же мысли, потому что кивнул официанту.

— А чтобы не возникло неловкости перед другими ребятами, — продолжил дед, — мы сейчас соберем отдельную посылку. Для всех ребят. Конфеты, печенье — то, чем можно угостить всех остальных. Это избавит тебя от косых взглядов и лишних вопросов, Том. А твой личный запас… мы упакуем так, чтобы он не привлекал внимания.

Роберт понятливо кивнул и, подозвав официанта, тихо, чтобы не привлекать внимания других посетителей, сделал особый заказ. Через некоторое время на столе и под ним появились плотные бумажные пакеты. В одних лежали коробки с пирожками, пирожными, шоколадом, конфетами и печеньем для общей приютской кухни — чтобы другие дети не завидовали и не задавали лишних вопросов. Но другие пакеты, поменьше и полегче, Альберт многозначительно пододвинул лично к Тому. Там был запас «стратегического провианта»: также плитки хорошего шоколада, мармелад, пастила, а еще орехи и сухофрукты — все то, что может долго храниться в тайнике в комнате и скрашивать серые будни.

— Это лично тебе, Том, — шепнул дед. — Твой запас.

Сытный обед и обволакивающее тепло кафе, наложившиеся на пережитый стресс, сделали свое дело: Том начал откровенно клевать носом прямо за столом, с трудом удерживая глаза открытыми. Стало очевидно, что продолжать разговоры и пытаться выяснить его характер или наклонности сейчас бессмысленно — он был перегружен впечатлениями до предела. Наш визит превратился в хаотичную демонстрацию чудес вместо запланированного осторожного знакомства, но менять что-то было уже поздно.

— Пора возвращаться, — тихо произнес Роберт, расплачиваясь по счету. — Вызовем кэб. Никакой аппарации.

Всю дорогу до приюта Том молчал, прижимая к груди пакет со сладостями, и отчаянно боролся со сном, боясь пропустить последние мгновения этого странного дня. Когда кэб остановился у знакомых чугунных ворот с надписью «Wool's Orphanage», в его глазах снова мелькнула тоска — возвращаться из сказки в серую, холодную реальность было мучительно.

Роберт, заметив этот взгляд, полез во внутренний карман пальто. Всю дорогу он, не вынимая руки, что-то там делал, и я чувствовал слабые всплески трансфигурационной магии. Теперь он извлек результат своей работы — целый зверинец деревянных фигурок. Тут были и крупные, основательные слоны с жирафами, меньшие разнообразные обитатели лесов, джунглей, степей и саванн, а также целая армия миниатюрных, но детально проработанных солдатиков.

— Держи, Том, — он вложил в ладонь мальчика фигурку волка, теплую на ощупь и вырезанную с удивительной, почти ювелирной искусностью. — Это тебе лично. Не для общей игровой комнаты, а только твое. Спрячь и никому не показывай, если не хочешь. Это… вроде талисмана.

Остальные игрушки — тяжелую деревянную кавалерию и зверей — он аккуратно рассовал по пакетам с личными сладостями Тома, надежно спрятав их под слоем коробок.

— Пусть они охраняют твои сокровища, — подмигнул отец.

У самых ворот, пока кэбмен выгружал наш багаж, Альберт присел на корточки перед полусонным ребенком. Убедившись, что рядом нет посторонних ушей, он заглянул мальчику прямо в глаза и произнес то, что было сейчас важнее любых подарков:

— Том, послушай меня внимательно. Мы будем навещать тебя. Регулярно. Слышишь? Мы не исчезнем. И когда придет время, мы найдем тебе настоящий дом. Я тебе обещаю.

Мальчик серьезно кивнул, крепко прижимая к себе свои личные пакеты, в которых были спрятаны сладости и фигурки.

— Я буду ждать, — тихо, но твердо ответил он.

Затем мы прошли через калитку к парадному входу. На крыльце нас уже встретила та же самая нянечка, видимо, высматривавшая воспитанника. Отец вручил ей увесистые пакеты с "общим угощением" для детей, а Альберт, пользуясь моментом, незаметно обновил и усилил ментальное внушение. Женщина расплылась в благодарной улыбке, принимая и подарки, и тот факт, что Том вернулся с целой горой личных вещей, как нечто само собой разумеющееся. Никаких вопросов, никаких подозрений — для персонала все выглядело так, словно мальчика навестили любимые дядюшки, и это было в порядке вещей.

…Мы вернулись домой в нашу «Крепость» уже затемно. Стол был накрыт к праздничному ужину, свечи горели, создавая уют, но наше состояние этому совершенно не соответствовало. Еда не лезла в горло. Контраст между нашим теплым, безопасным домом и той каменной коробкой, в которой мы оставили ребенка, был слишком разительным.

Я отложил вилку и посмотрел на отца и деда.

— И что дальше? — глухо спросил я, озвучивая то, что висело в воздухе. — Что-то вы не то сделали, взрослые. Поставьте себя на его место. Вы дали ему надежду. Открыли, что он волшебник. Показали магию, накормили пирожными до отвала. А потом вернули обратно в серую клетку, к чужим людям. Как-то не так я себе представлял спасение. Теперь ему там будет еще тяжелее. Он будет знать, чего лишен.

Альберт попытался найти оправдание, но его голос звучал неуверенно:

— Но мы же дали ему главное, Руби. Знание. Знание о том, что он не сумасшедший. Это якорь, это…

Он замолчал, осознавая, насколько жалко и неправдоподобно это звучит перед лицом реального детского одиночества. Роберт мрачно покачал головой, наливая себе огневиски на пару пальцев.

— Ты прав, сын, — тяжело уронил он. — Мы разбередили рану. Но теперь назад дороги нет.

Он поднял стакан, и этот жест выглядел не как тост, а как клятва.

— Мы не бросим его. Чего бы нам это ни стоило. Мы его вытащим.