Не тот Хагрид

Глава 62. Личное знакомство

Резкий, похожий на сухой винтовочный выстрел хлопок аппарации мгновенно утонул в бесконечном низкочастотном гуле огромного города, сменившись влажным порывом ветра. Мы материализовались в глухом, надежно скрытом от посторонних глаз кирпичном тупике, и я первым делом поплотнее запахнул ворот своего пальто, пытаясь сохранить остатки домашнего тепла. Отец, стоявший рядом и привычно стряхивавший с плеча невидимую магическую пыль, выглядел здесь, в сердце индустриального Лондона, монументальной и немного чужеродной фигурой, несмотря на вполне качественный магловский костюм. Альберт же, напротив, вписался в этот урбанистический пейзаж идеально, словно старый, потертый временем кирпич, из которого была сложена добрая половина британской столицы.

Выйдя из тесного переулка на широкую улицу, я невольно замер, чувствуя, как в голове с неприятным скрежетом проворачиваются шестеренки переоценки ценностей, ломая мои заранее заготовленные стереотипы. Мое воображение, воспитанное на мрачных описаниях Диккенса и чёрно-белых фотографиях трущоб времен Викторианской эпохи, услужливо рисовало этот район как клоаку беспросветной нищеты и упадка. Я ожидал увидеть покосившиеся деревянные лачуги, грязные мостовые, и толпы чумазых оборванцев, снующих в поисках куска хлеба. Если и не в точности такую инфернальную картину, то что-то близкое к этому.

Реальность же, развернувшаяся перед моим взором, оказалась обескураживающе прозаичной и даже по-своему солидной, напоминая скорее исторический центр какого-нибудь обычного провинциального городка. Улица, мощённая добротной, хотя и местами выщербленной брусчаткой, была достаточно широкой, чтобы здесь могли свободно разъехаться два конных экипажа или автомобиля. Ее обрамляли крепкие кирпичные здания в три, а то и пять этажей, чьи первые уровни и цоколи пестрели вывесками лавок, небольших мастерских и пивных, создавая ощущение живого, функционирующего организма.

Дух Рождества, несмотря на суровые экономические трудности в стране, добрался и сюда, оставив свои скромные, но отчетливые следы на закопченных фасадах. То тут, то там взгляд выхватывал привязанные к дверным ручкам еловые лапы с простыми красными лентами, а за стеклами некоторых витрин, покрытыми морозными узорами, угадывались силуэты праздничных украшений. Однако, в отличие от сверкающего огнями и бурлящего толпами центра Лондона, который мы недавно видели, здесь царила какая-то гулкая, почти звенящая пустота, выдающая истинный социальный статус этого места.

Прохожих на улице встречалось совсем немного, и их одежда красноречиво говорила о том, что каждый шиллинг здесь на счету и тратится только на самое необходимое, а не на праздничные гуляния. Люди двигались быстро, деловито, пряча лица в поднятые воротники и не задерживаясь у витрин, словно сам морозный воздух здесь стоил денег, и они боялись надышать лишнего. Эта странная пустынность, помноженная на серую английскую зиму и въедливый запах угольной гари, создавала ощущение замершего времени, будто весь район затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного.

Я посмотрел на своих спутников, пытаясь уловить их реакцию. Роберт не выглядел удивленным — его лицо выражало скорее задумчивость и подтверждение каких-то своих, уже сделанных ранее выводов. Он уже был здесь, он проводил разведку, и сейчас лишь сверял свои воспоминания с реальностью, подмечая новые детали. А вот Альберт, напротив, выглядел откровенно раздосадованным, но его раздражение было направлено не на бедность или унылость пейзажа. Старик остановился и с легким презрением оглядел торопливого рабочего, который прошел мимо, едва не задев его плечом и даже не подумав извиниться.

— Крепко строят, ничего не скажешь, — процедил он сквозь зубы, постукивая тростью по замерзшей брусчатке, но его слова относились явно не к архитектуре. — Но посмотри на них, Роберт. Никакого пиетета. Никакого уважения к старшим, к человеку в хорошем пальто. Просто спешат по своим мышиным делам.

Он недовольно поджал губы, и в его взгляде читалась вся тоска по ушедшей викторианской эпохе, когда социальная иерархия была нерушима, как стены Тауэра.

— В мое время, — продолжил он брюзжать, обращаясь скорее к самому себе, — в подобном рабочем квартале для джентльмена освобождали дорогу. Мужчины приподнимали шляпы, а их жены делали книксен. Чувствовалось… правильное устройство мира. А теперь? — он обвел улицу кончиком своей трости. — Теперь ты просто еще одно лицо в безликой толпе, которое толкают в спину. Маглы определенно уже не те. Мир стал грубее.

Отец лишь хмыкнул, пряча легкую усмешку в уголках губ, и положил тяжелую ладонь на плечо своему дяде.

— Времена меняются, Альб. Сейчас они больше озабочены тем, как согреться и дотянуть до зарплаты, а не тем, как выказать почтение джентльмену в дорогом пальто. Для них мы все здесь чужаки. И это, пожалуй, к лучшему — будут задавать меньше вопросов.

Эта короткая перепалка ярко высветила разницу между моими спутниками: прагматичным егерем, привыкшим судить о людях по их делам, и аристократом старой закалки, для которого внешние приличия и социальный порядок значили едва ли не больше, чем сами люди. Мы двинулись дальше, и я поймал себя на мысли, что именно этот контраст — между старым миром Альберта и новым миром Роберта — и есть та среда, в которой предстояло расти Тому Реддлу.

Приют святого Вула вырос перед нами неожиданно, подтверждая своим видом все те нестыковки, которые мы подметили по пути сюда. Весь участок по периметру был обнесен высокой, добротной кирпичной стеной, скрывающей жизнь обитателей от посторонних глаз. Но первым настоящим «звоночком», заставившим меня пересмотреть свои представления о бедности этого заведения, стала не стена, а входная группа. В проеме красной кладки темнели массивные чугунные ворота, чьи острые пики, сейчас покрытые инеем, выглядели внушительно и дорого.

Над створками нависала тяжелая металлическая полуарка, в изгиб которой были вписаны крупные, вырезанные из листового железа буквы: «WOOL'S». Чуть ниже, в подвешенном прямоугольном каркасе, значилось уточнение: «ORPHANAGE». Вся эта конструкция выглядела не просто как вывеска, а как своеобразный монумент тому самому загадочному мистеру Вулу, кем бы он ни был — филантропом или богатым грешником, решившим откупиться от ада благотворительностью. Тот факт, что в эти тяжелые времена, когда металл ценился на вес золота, всю эту махину ворот не спилили и не переплавили, говорил о многом. Они стояли здесь как символ непоколебимой стабильности и скрытого ресурса, который позволял администрации не просто выживать, а поддерживать определенный уровень.

Мы прошли через калитку и двинулись по идеально расчищенной от снега дорожке, огибающей здание, чтобы попасть к парадному входу. Только теперь, оказавшись внутри периметра, я смог оценить истинный масштаб владения. Слева, укрытый ровным белым одеялом, угадывался небольшой газон, чьи границы были обозначены строгой геометрией кустарника. А когда мы завернули за угол, направляясь к крыльцу, мой взгляд зацепился за микроскопический, но явно ухоженный сад и внутренний дворик, расположенные в глубине территории. Для перенаселенного Лондона наличие собственной, огороженной территории было не то чтобы чудом, но верным признаком заведения солидного и крепко стоящего на ногах.

Само здание тоже не выказывало никаких признаков запустения или разрухи: стены были чистыми, кирпичная кладка — крепкой, а многочисленные окна сверкали чистотой, не демонстрируя ни единой трещины или заткнутой тряпкой щели.

— И это сиротский дом? — с сомнением пробормотал Альберт, опираясь на трость. Он окинул цепким взглядом крепкую кладку и чистые окна, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с уважением старого чиновника. — Выглядит слишком добротно для благотворительного учреждения.

Пока взрослые обменивались впечатлениями, я, повинуясь старой привычке жителя двадцать первого века, потянулся к косяку и уверенно нажал на кнопку звонка. Под пальцем ощутилась характерная упругость пружины, а где-то в глубине дома тренькнул резкий, отчетливый сигнал. «Электричество», — мысленно отметил я. Еще один жирный плюс в копилку благополучия этого места. В тридцать втором году электрический звонок в подобном заведении мог быть не самой очевидной деталью.

Дверь нам открыла пожилая женщина в накрахмаленном переднике. Ее взгляд, поначалу колючий и недоверчивый, скользнул по нам с понятной опаской: трое незнакомцев мужского пола на пороге сиротского дома — это явно не тот визит, которому здесь привыкли радоваться. Женщина уже набрала в грудь воздуха, чтобы задать суровый вопрос о том, кто мы такие и назначена ли нам встреча, но мои спутники, видимо, решили не тратить драгоценное время на бюрократические препирательства и сразу зашли с козырей.

Я почувствовал короткий, но плотный импульс магии — Альберт едва заметно повел рукой, словно поправляя шарф, и мягкая волна внушения накрыла нянечку с головой. Вопрос так и замер на ее губах, не успев сорваться. Выражение лица женщины мгновенно сменилось с подозрительного на благодушно-рассеянное, словно она всю жизнь ждала именно нас и мы были старыми добрыми друзьями заведения.

— Проходите, джентльмены, мисс Коул у себя, — проворковала она, шире распахивая дверь и пропуская нас внутрь без единого вопроса о документах или цели визита.

Когда мы шагнули через порог, ощущение странного, «казенного» благополучия только усилилось. В коридорах пахло не сыростью и плесенью, как я опасался, а дешевым, но крепким мылом, сладковатой молочной кашей и — самое главное — теплом. В помещении исправно работало паровое отопление, и было, пусть не жарко, но вполне сносно, что заставило нас даже расстегнуть пальто.

Пока мы шли по коридору вслед за «зачарованной» нянечкой, я жадно впитывал детали, и с каждым шагом мое уважение к местной администрации росло. Никакой облупленной краски или грязных разводов на стенах — здесь царила чистота, граничащая со стерильностью. На дощатом полу лежали простые темные дорожки, глушившие наши шаги, а на широких подоконниках первого этажа в горшках зеленели различные комнатные растения — трогательная деталь, делавшая это учреждение почти домашним.

Всё вокруг — от идеально выкрашенных плинтусов до отсутствия сквозняков — напоминало мне мой собственный детский сад из прошлой жизни, только в декорациях тридцатых годов. И этот привязавшийся аромат молочной каши, вероятно убежавшей и подгоревшей, только усиливал чувство дежавю.

Но главным маркером благополучия стали сами дети. Мимо нас стайкой пробежала группа воспитанников, и мой нос, ставший после перерождения куда чувствительнее к любым ароматам, не уловил ни малейшего намека на что-то неприятное. От детей пахло лишь тем самым простым мылом и чистотой. В условиях, когда каждый лишний фунт угля для нагрева воды и каждый кусочек мыла стоил ощутимых денег, такая гигиена была почти подвигом. Их одежда была простой, но опрятной, волосы аккуратно подстрижены, и никто не выглядел забитым или напуганным.

Само заведение производило впечатление места камерного, напоминающего скорее частный пансион, чем благотворительное учреждение. Здесь не ощущалось никакой скученности: коридоры были пустынны, и даже из-за закрытых дверей игровых комнат доносился лишь приглушенный гомон, а не привычный гвалт. Детей вообще было немного — даже в моем благополучном детском саду из прошлой жизни в группах было куда многолюднее. Те же немногие воспитанники, что встречались нам по пути, были сплошь малышами — дошкольниками или совсем младшими школьниками. Подростков видно не было вовсе.

Штат персонала тоже оказался скромным: судя по царящей тишине и редким мелькающим фигурам в передниках, весь педагогический состав насчитывал от силы несколько человек. Всё это — малая численность персонала, отсутствие старших детей и уютная, не казарменная обстановка — наводило на определенные размышления о специфике этого места, которые позже подтвердились в кабинете заведующей.

Кабинет мисс Коул встретил нас запахом воска и старой бумаги, а сама хозяйка произвела впечатление человека, несущего свой крест с достоинством. Это была женщина неопределенного возраста, в чьих глазах профессиональная усталость причудливо смешивалась с глубоко запрятанным, но искренним сочувствием к своим подопечным. Она явно хотела детям добра, но ресурсы ее эмоциональных сил были далеко не безграничны, и каждый новый день отнимал у нее частичку души.

Альберт, мгновенно включивший свое обаяние отставного министерского чиновника, изложил заранее заготовленную легенду о благотворительности и дальнем знакомстве, подтверждая ранее полученную информацию. Чтобы сгладить возможные углы, усыпить бдительность и сразу расположить к себе персонал, отец начал выгружать на стол принесенные дары.

— Вот, мэм, к праздничному столу, — Роберт с глухим стуком водрузил на столешницу два увесистых бочонка меда, чей сладкий аромат, казалось, мгновенно пробился даже сквозь герметичную упаковку. — Настоящий, лесной, для укрепления здоровья.

Наблюдая за этой сценой со стороны, я отчетливо понимал: одним лишь обаянием тут не обошлось. Заведующая слушала сбивчивый рассказ о «троюродных племянниках знакомых» с таким абсолютным, благодушным доверием, которое невозможно встретить у тертого жизнью лондонского администратора. Она даже бровью не повела, когда нас ввели в кабинет без доклада и предупреждения, словно так и было заведено. Более того, магия отвода глаз работала на полную катушку: ни мисс Коул, ни топтавшаяся у двери нянечка в упор «не замечали», что объемистые бочонки с медом и пухлые мешки с игрушками отец извлекает из обычного рюкзака, в который по законам физики не влезла бы и четверть этого добра. Да и весить он должен был столько, что не поднять.

Следом на ковер легли два пухлых мешка, набитых простыми, но надежными деревянными игрушками — зверушками и солдатиками, которые отец создал магией сегодня утром. Но главным нашим козырем были, конечно же, развивающие игры, которые мы начали производить в промышленных масштабах: несколько коробок «Дженги», десяток новеньких, пахнущих типографской краской комплектов «Монополии» и столько же наборов «Эрудита».

Я лично настоял на включении в этот список нескольких шахматных наборов особой, продуманной конструкции, которые отец выложил последними. Это были изящные доски, закрывающиеся как шкатулки, внутри которых, в бархатных ложементах, лежали фигуры и дополнительный набор шашек.

— Это для развития логики, мэм, — вставил я свое слово, стараясь звучать как воспитанный молодой человек. — Долгими вечерами это будет очень полезно.

Мисс Коул, ошеломленная такой щедростью, заметно оттаяла, и ее строгий взгляд смягчился, став почти теплым.

— Вы невероятно добры, джентльмены, — произнесла она, касаясь рукой лакированной крышки шахмат. — У нас как раз скоро будет праздничный обед. Должен подойти пастор с другими попечителями… Может быть, вы окажете нам честь и присоединитесь? Сами поздравите детей?

Перспектива общения с церковниками и местными ханжами вызвала у отца едва заметную гримасу, которую он тут же скрыл за вежливой улыбкой. Нам нужна была приватность, а не светские беседы о спасении души, поэтому Роберт вежливо, но твердо отказался.

— Прошу простить нас, но время поджимает, — он развел руками, изображая искреннее сожаление. — Мы бы хотели просто поздравить Тома и немного пообщаться с ним наедине, если вы не возражаете. Но прежде… как он?

Мисс Коул вздохнула и начала рассказывать. Ее слова лишь подтвердили то, что мы уже знали из отчета отца: странности, отчужденность, пугающие совпадения. Но в ее рассказе о том, как трудно найти мальчику приемных родителей, всплыла важная деталь, которая пролила свет на такие особенности Вула. Оказалось, что деятельность этого заведения была сосредоточена не на простом содержании сирот, а на их активной реабилитации, обучении и скорейшем пристраивании в нормальные семьи. Дети здесь не задерживались, это был конвейер по поиску счастья. То, что Том Реддл застрял здесь на целых шесть лет, в такой системе координат выглядело уже не просто невезением, а вопиющей аномалией, тревожным сигналом о его полной социальной несовместимости.

— Мы бы хотели увидеть мальчика, — мягко, но настойчиво произнес Альберт, касаясь лацкана пиджака и посылая легкий ментальный импульс, чтобы сломить последние сомнения.

Мисс Коул на секунду замерла, но магия сделала свое дело. Она кивнула и отдала распоряжение привести Тома. Пока мы ждали, возникла небольшая заминка с представлением…

— Прошу простить нас, но время действительно поджимает, — повторил он, развел руками, изображая искреннее сожаление.

— Том… — она вздохнула, поправив очки. — Он сейчас у себя в комнате. Я распоряжусь, чтобы его привели.

Она позвонила в колокольчик, а я мысленно споткнулся об эту фразу. «У себя в комнате»? Не в игровой, не в общей спальне? У шестилетнего ребенка в английском приюте есть своя комната? Этот факт кричал громче любых слов. В переполненных учреждениях такого типа отдельная комната — это либо невероятная роскошь, либо суровая необходимость изоляции. И глядя на нервное лицо заведующей, я склонялся ко второму варианту: они просто боятся оставлять его с другими детьми без присмотра.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Том Марволо Реддл, чья внешность мгновенно врезалась мне в память, настолько она контрастировала с образом типичного сироты. Это был маленький, низкий для своих лет и худенький мальчик, который держался с неестественно прямой, почти офицерской осанкой. Его темные, глубокого каштанового оттенка волосы были уложены в аккуратную прическу с пробором и челкой, тщательно зачесанной набок, что придавало ему вид маленького, серьезного не по годам взрослого.

Одет он был в стандартную униформу воспитанника: серая шерстяная нательная рубашка, поверх которой была надета темно-серая шерстяная же куртка на пуговицах и такие же прямые брюки. Но одна деталь выбивалась из общего ряда казенной одежды и говорила о статусе этого места: на ногах у него были качественные, начищенные до блеска кожаные полуботинки.

Когда ребенок прибыл, возникла небольшая заминка с представлением, когда мисс Коул спросила наши имена для протокола, и мы на секунду замешкались, не зная, как себя назвать, чтобы не выдать лишнего.

— Мистер Данновер, — быстро нашелся старик, указывая на себя, а затем на нас. — А это мистер Роберт Хагрид и его сын, Рубеус.

Никаких ролей, никаких объяснений цели визита или степени родства для мальчика озвучено не было, что создавало дополнительное напряжение.

Том был молчалив и насторожен, его темно-карие глаза внимательно сканировали нас, но при этом он оставался безукоризненно вежлив, соблюдая все внешние приличия.

— Добрый день, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, не выказывая ни страха, ни радости.

Я краем глаза заметил, как отец и Альберт, пользуясь моментом, незаметно накладывают тонкие внушения на персонал учреждения, чтобы обеспечить нам беспрепятственный выход. Слепой бы заметил, что наша «шифровка» уже дала трещину, и мы действуем на грани фола, полагаясь больше на магию, чем на убеждение.

Получив разрешение на короткую прогулку, мы вывели Тома из здания приюта, и свежий морозный воздух ударил нам в лица, немного остужая разгоряченные головы. Мальчик шел рядом молча, не задавая вопросов, что было пугающе нетипично для ребенка, которого уводят незнакомцы, но его взгляд цепко фиксировал каждое наше движение. Как только массивные ворота остались за нашими спинами, и мы завернули за угол, оказавшись вне поля зрения окон заведения, произошло то, что пустило весь наш план под откос.

Отец и Альберт, переглянувшись, синхронно достали палочки и, не сговариваясь, наложили на нашу группу маглоотталкивающие чары. Это был второй, и уже совсем уж кричащий звоночек, который заставил меня внутренне сжаться от дурного предчувствия. С этого момента все пошло СОВСЕМ не так, как я это себе представлял в своих идеальных сценариях: я думал, что старшие родственники не будут открывать перед Томом мир магии сразу. Я надеялся, что они будут соблюдать конспирацию, найдут кэб или просто отведут его в ближайший парк пешком, как обычные люди.

Но вместо того, чтобы решить проблему путешествия по-магловски, Альб и Роб, привыкшие решать любые логистические задачи взмахом палочки, допустили грубейшую психологическую ошибку.

— Держись, парень, — бросил отец, протягивая руку Тому.

В следующую секунду, не успел я даже рта раскрыть, чтобы остановить их, мир сжался в точку, и нас с характерным хлопком утянуло в воронку трансгрессии, перенося прямо в центр Лондона.

Мы вывалились на заснеженную аллею Гайд-парка, и я едва удержался на ногах, чувствуя, как внутри меня закипает сдержанное, но горячее негодование.

— Зачем?.. — только и смог выдохнуть я, глядя на взрослых широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос.

Мысленно же я просто кипел от ярости: «Мы же в магловском мире, черт возьми! Мы должны были действовать аккуратно, постепенно, не пугая его!».

Том стоял, прислонившись к стволу старого дуба, его лицо было белее мела, а руки мелко дрожали от пережитого шока и физиологической реакции на первое перемещение. В его глазах читался страх — его утянули трое неизвестных, применили что-то неестественное, отчего его мутило. Но в глубине этого страха, за пеленой ужаса, разгоралась тень узнавания, которую я, с моим опытом, не мог не заметить. Он понимал: то, что он сам проделывает со своим окружением, его странные силы и проявления магии, имеет нечто общее с силами этих мужчин.

Альберт и Роберт переглянулись, и на их лицах отразилось запоздалое осознание совершенной ошибки — они поступили по привычке, не подумав об особенностях детской психики. Я резко отвел Альберта в сторону, подальше от ушей ребенка, и зло зашипел, не заботясь о вежливости:

— Вы что творите? Вы потом собираетесь стереть ребенку память? Обливейт в шесть лет?

Старик замялся, пытаясь подобрать слова оправдания, начал что-то говорить про необходимость знать правду сразу, но звучало это жалко и неубедительно. Вразумительного ответа я так и не получил — взрослые сами понимали, что сделали глупость, но фарш невозможно было провернуть назад.