Не тот Хагрид

Глава 9. Британский музей

— Ну что ж, — наконец произнес он, поворачиваясь ко мне. — Ты привел меня сюда. Теперь покажи, что там внутри такого, чего я не знаю.

Мы оглядели своды Британского музея, под которыми гул лондонских улиц сменился гулкой, уважительной тишиной. Воздух здесь был другим — сухим, пахнущим пылью веков и полированным камнем.

Отец с любопытством озирался по сторонам, разглядывая высокие потолки, украшенные лепниной, и огромные ионические колонны. Я тоже смотрел вокруг, и знакомое пространство только усилило то ощущение костюмированного представления, которое не покидало меня с самого утра.

Я знал эти залы, помнил расположение некоторых экспонатов, но именно поэтому все вокруг еще больше казалось театральной декорацией. Свет был более тусклым, чем в моих воспоминаниях — никаких ярких направленных светодиодных ламп, только естественное освещение из высоких окон и редкие электрические светильники. Посетителей было заметно меньше, чем в том переполненном туристами музее, который я помнил из будущего. И почти сразу я заметил еще одну, самую поразительную деталь — люди. В моем времени залы музея были вавилонским столпотворением, где слышалась речь со всех концов света, а вокруг мелькали лица всех оттенков кожи. Здесь же, подавляющее большинство посетителей были белыми. Это были исключительно представители теперешней белой западной цивилизации — чопорные, респектабельные, в строгих костюмах и платьях. Никаких групп туристов из Азии, никаких семей из Африки или Индии. Империя еще была жива, и ее "подданные" из колоний, видимо, не входили в число тех, кого ожидали увидеть в главном музее страны. Возможно, именно этим и объяснялась та окружающая нас тишина и почтительность.

Никто не фотографировал экспонаты на телефоны или не читал с них описания — потому что телефонов не было. Никто не слушал электронных экскурсоводов в наушниках. Вместо этого посетители ходили медленно, почтительно, читая небольшие таблички рядом с экспонатами или слушали живых гидов, которые собирали вокруг себя небольшие группки. Все это выглядело архаично и торжественно одновременно.

Я уже больше полугода жил в этом мире, уже бывал в больших городах, но именно здесь, в знакомом по прошлой жизни месте, меня особенно остро поразило, насколько далеко в прошлое я попал. Это был мир моих прабабушек, мир, который я знал только по черно-белым фотографиям и старым фильмам.

— Ну, веди, экскурсовод, — с легкой иронией в голосе произнес отец. — С чего начнем?

— С самого главного, — ответил я и уверенно повел его к центральному экспонату, вокруг которого даже в это утреннее время уже собирались первые посетители. — Вот он. Розеттский камень.

Мы остановились перед большой темной плитой, установленной на подставке. Ее поверхность была испещрена тремя разными видами письма.

— Вот, пап, — начал я, чувствуя себя учителем истории. — Эта штука — ключ ко всему Древнему Египту. Маглы на сотни лет потеряли способность читать их иероглифы. Для них это были просто красивые картинки, загадочные символы. А потом солдаты Наполеона в Египте нашли этот камень. На нем один и тот же указ о коронации фараона Птолемея V написан на трех языках: древнеегипетскими иероглифами, более поздним египетским письмом и на древнегреческом, который магловские ученые хорошо знали. Французские ученые потратили двадцать лет, но смогли сопоставить знаки, особенно имена фараонов, которые были обведены в картуши, и расшифровать язык.

Я сделал паузу и добавил, заглядывая в будущее:

— Знаешь, через пару десятилетий, в 1950-х годах, один советский ученый, сделает примерно то же самое с письменностью индейцев майя. Он тоже будет использовать похожий принцип, поймет, что это не просто алфавит, а смешанная система из слогов и слов. Но его история будет трагической. Власти не дадут ему выехать к потомкам народа майя даже после того, как он станет всемирно известным. Он умрет в нищете, а признание получит уже после смерти.

Отец задумчиво кивнул, его взгляд скользил по вырезанным строчкам.

— Интересный подход, — сказал он. — Но маги не теряли знания этих языков. И египетские иероглифы, и письмена майя — это ведь не просто буквы, это рунические системы. Очень сложные. В них каждый знак — это и звук, и слово, и образ, и частица силы.

Он сделал паузу, подобрал слова и продолжил, явно решив поделиться чем-то большим, чем обычно.

— На продвинутом курсе изучения рун в Хогвартсе, на шестом-седьмом курсе, можно прикоснуться к их основам. Там не то чтобы учат читать, скорее, учат чувствовать силу, заключенную в этих знаках. А настоящие мастера-рунологи изучают эти языки действительно досконально. Правда, таких немного. В Америке, я слышал, с этим проще — там маги живут бок о бок с потомками тех племен, и их рунология гораздо более… живая, что ли. Но это все равно считается высшим пилотажем, доступным единицам.

Он помолчал, а потом добавил с легкой усмешкой, словно опомнившись, что говорит со мной слишком серьезно:

— Хотя, что я тебе рассказываю. Я сам историю магии в школе почти не слушал. Предмет считался второстепенным, а профессор Биннс кого угодно мог усыпить своими монотонными лекциями. Он ведь даже не заметил, что умер, и просто продолжал бубнить свой курс, только уже в виде призрака. Так что я запомнил только самые общие вещи, вроде войн с гоблинами да подписания Статута о Секретности. Все остальное у меня давно выветрилось из головы.

Я слушал его, и внутри меня росла тихая радость. Одно это стало прорывом. Обычно на все мои вопросы он отвечал односложно: «рано», «опасно», «не твоего ума дело». А тут он сам, без всякого давления с моей стороны, поделился деталями об изучении рун, о различиях между европейской и американской магией, даже о школьных годах. Это были крупицы, но для меня, сидевшего на голодном информационном пайке, это было настоящим пиршеством. Моя тактика начала работать.

Мы двинулись дальше, в огромные египетские залы. Свет, проникавший через высокие окна, тонул в полумраке, выхватывая из темноты гигантские статуи фараонов, сидящих на тронах, их каменные лица были бесстрастны и величественны. Вдоль стен стояли ряды саркофагов — от простых деревянных ящиков до великолепных, покрытых золотом и лазуритом гробов, расписанных сценами из Книги Мертвых.

— Перед нами — мумии, — продолжил я свою лекцию, остановившись у одной из витрин, где под стеклом лежал запеленутый человеческий силуэт. — Для маглов это тоже было загадкой на века. Поначалу они думали, это какое-то колдовство, что тела сохраняются так долго. Но на самом деле — это сложнейшая наука. Египтяне знали химию и анатомию. Они делали точный разрез, извлекали внутренние органы — мозг доставали через нос специальным крючком, — а потом на месяцы помещали тело в минерально-солевой состав, который вытягивал всю влагу. После этого тело пропитывали смолами и маслами, которые убивали микробов и не давали тканям разлагаться. Это была почти хирургическая операция и сложный химический процесс консервации.

— Смолы, соли… Какая сложная работа, — хмыкнул отец, — чтобы сделать то, что приличный обладающий магией жрец может сделать парой заклинаний. Уже тогда в Египте в ходу была жезловая магия, которая позволяла проделывать все это. Взгляни на их изображения. Очень многие держат в руках позолоченные жезлы и это не просто так. Хотя, конечно, их проклятия… вот это уже серьезная работа, не для любителей. Вся эта мумификация была нужна не столько для сохранения тела, сколько для создания сосуда для души, который нужно было защитить. И защищали они его очень серьезно.

Он наклонился к витрине и продолжил уже тише, словно делясь секретом:

— Европейские маги уже давно, задолго до этого Наполеона, изучили эти гробницы и все египетское наследие в целом. Когда стало понятно, что абсолютное большинство из гробниц не представляет ценности, кроме исторической, с них сняли остатки магии и отдали на растерзание маглам. Но остались несколько «крепких орешков» — гробницы самых сильных и, скажем так, вредных магов из разных эпох. Такие места забрали немало жизней, и в какой-то момент магический мир просто устал терять своих людей. Эти гробницы отдали на откуп гоблинам. Те до сих пор не успокоились и не прекращают попыток взломать защиты. Привлекают для этого лучших разрушителей проклятий, которых сами же обучают и тренируют. Но даже они, после множества неудачных попыток, действуют теперь с предельной, методичной осторожностью.

Я решил не спорить и повел его дальше, в залы Месопотамии. Здесь атмосфера была другой — более тяжелой, воинственной. Наше внимание сразу привлекли гигантские фигуры — крылатые быки с человеческими головами, известные как шеду. Они стояли, как стражи, у входа в зал, и их размер подавлял.

— Следующий зал посвящен Ассирии, — сказал я, обводя рукой пространство вокруг. — Еще одной из самых жестоких и могущественных империй древности.

Отец остановился перед одним из быков и задумчиво произнес:

— Похож на ламасу, которых разводят в горах Персии. Только те поменьше и добрее. Интересно, эти тоже были живыми или это просто статуи? Если живые, то как же их кормили в городе? Должно быть, съедали по целой корове в день.

— Обрати внимание на эти глиняные таблички, — я подвел отца к витрине, испещренной мелкими клиновидными значками. — Это их библиотека. Библиотека царя Ашшурбанапала. Они делали нужные надписи на мокрой глине, а потом обжигали ее. Поэтому их книги дошли до нас. И среди них — «Эпос о Гильгамеше», самая древняя поэма в истории человечества, о герое, который искал бессмертие. А самое удивительное, что эти таблички, которые пережили падение империй, чуть не погибли совсем недавно. Когда этот музей строили, их просто свалили в подвалы и забыли про них. И только через много лет другой ученый случайно наткнулся на них и понял, что это за сокровище. Так что иногда самая большая опасность для истории — это не войны, а простое человеческое разгильдяйство.

Отец долго рассматривал таблички.

— И что, маглы тоже смогли это прочитать? — спросил он с сомнением.

— Да. Клинопись тоже расшифровали. Она оказалась еще сложнее иероглифов, потому что на ней писали на разных языках. Но они справились. Они узнали их законы, их мифы, их историю.

— Глиняные таблички… Тяжело, должно быть. У нас для этого есть обработанный пергамент — он не горит и не гниет. А насчет бессмертия… Этот их Гильгамеш зря старался. Маглы всегда ищут бессмертие вовне — в камнях, в историях. А настоящая вечная жизнь — внутри, в магии, в продолжении рода… — он осекся, поняв, что затронул слишком болезненную для нас обоих тему.

Мы отошли от витрин с глиняными табличками, оставив позади суровый и воинственный мир Месопотамии. Следующий зал был совершенно иным. Атмосфера тяжести и подавления сменилась ощущением простора, света и гармонии. Казалось, даже воздух здесь был другим — более легким и чистым.

— Мы вошли в залы, посвященные колыбели всей западной магловской цивилизации, — сказал я, когда мы вступили в длинную галерею, где по обеим сторонам на постаментах стояли боги, герои и атлеты. — Древней Греции.

Я подвел отца к самой впечатляющей части коллекции — мраморам Парфенона.

— Это было создано две с половиной тысячи лет назад в Афинах, — начал я. — Это часть храма, посвященного одноименной богине. В то время этим городом правил человек по имени Перикл. Он убедил граждан потратить огромные деньги на строительство храма, чтобы показать всему миру величие их города после победы в войнах с огромной Персидской империей. И именно тогда они придумали демократию — идею о том, что народ, а не царь или жрецы, сам на всеобщем голосовании должен решать свою судьбу.

— Голосовали? — переспросил отец. — Все подряд?

— Ну, не совсем все, — поправился я. — Только свободные мужчины-граждане. Женщины, рабы и чужеземцы права голоса не имели. Но сама идея была революционной. По крайней мере маглы так считают.

Я говорил, а сам думал о том, что вся эта красота, вся эта философия и демократия были построены на труде рабов. Пока граждане в своих белоснежных хитонах голосовали на агоре, рабы, захваченные в многочисленных войнах, работали на полях и в рудниках, умирая в темноте и пыли. Они создавали идеальный мир для избранных, оставаясь для истории невидимыми.

Мы прошли мимо витрин, где были выставлены не только статуи, но и предметы быта: расписные керамические вазы, позеленевшие от времени бронзовые шлемы, амфоры для вина и оливкового масла.

— В витринах представлена их повседневная жизнь, — сказал я. — Вот в таких амфорах они хранили вино и масло — главные свои богатства. А на пирах, которые они называли симпосиями, они вели философские беседы, пили вино, разбавленное водой, и слушали живую музыку.

Я подвел отца к бюстам философов.

— Здесь стоят бюсты тех, кто научил маглов думать. Сократ, Платон, Аристотель. Платон, например, учил, что наш мир — это лишь бледная тень, а настоящая реальность находится в мире совершенных идей.

— Занятно, — хмыкнул отец. — Говорят, Платон сам мог быть магом или сквибом. Уж больно его рассуждения о мире идей похожи на попытку объяснить магию словами, понятными маглам. Знаешь, после того, как приняли Статут о Секретности, многим волшебникам, которые жили среди маглов, пришлось как-то маскировать свои знания. Возможно, его философия — это и есть такая завуалированная магия. Неизвестно, как Статут повлиял на память маглов о нем, но что-то в этом есть.

Он помолчал, а потом его взгляд стал серьезнее.

— Но ты прав, это все очень интересно, — признал он. — Но знаешь, что самое забавное? Магловская Греция осталась здесь, в виде обломков и черепков. А магическая Греция… она сохранилась гораздо лучше. Те мифы, которые ты знаешь, — для нас это почти учебник по уходу за магическими существами.

— Церберы, например, — продолжил он, — трехголовые псы. Конечно, они не охраняют вход в царство мертвых, это уже магловские выдумки. Но они отличные сторожа. Их до сих пор разводят в некоторых частях Греции для охраны особо важных мест. Пегасы тоже не вымерли, хотя и стали очень редки. А кентавры… ну, с кентаврами ты и сам возможно познакомишься. Их племена распространились по всей Европе. Даже у нас, в Запретном лесу, есть их колония. Очень гордый и мудрый народ, хотя и не слишком дружелюбный к людям.

— А… другие? — осторожно спросил я. — Минотавры? Грифоны?

— Минотавры, насколько я знаю, вымерли. Последнего, говорят, убили еще в Средние века. А вот грифоны остались. Их очень мало, и они живут высоко в горах. Свирепые твари. Как и химеры, и мантикоры. Все они родом оттуда, из Греции. Так что, видишь, Рубеус… магловские музеи хранят лишь осколки, тени. А настоящая, живая Греция до сих пор существует даже в наших лесах и горах.

Мы помолчали, глядя на безмятежные лица мраморных богов. И я подумал, что, возможно, впервые за этот день мы с отцом не спорили, а дополняли друг друга, каждый со своей стороны глядя на один и тот же мир.

После месяцев отговорок и последней недели почти полного молчания он снова начал со мной разговаривать, делиться знаниями, которые считал действительно важными. Это было не просто дополнение друг друга. Это был первый шаг к восстановлению доверия. Это означало, что я на верном пути, и эта моя странная, неуклюжая экскурсия в мир маглов начала приносить плоды.

Мы медленно двинулись дальше, покинув галерею с величественными скульптурами и войдя в зал, посвященный быту и ремеслам. Здесь все было проще и понятнее: витрины были заполнены расписной керамикой, бронзовыми зеркалами, гребнями из слоновой кости и позеленевшими от времени шлемами.

— Вот, смотри, — сказал я, останавливаясь у большой чернофигурной амфоры, на которой были изображены бегущие атлеты. — Это их повседневная жизнь. Они не только воевали и философствовали. У них были праздники, когда весь город устраивал шествие к главному городскому храму. И, конечно, Олимпийские игры. Это было не просто соревнование, а священный ритуал. На время игр прекращались все войны. Победителей венчали венком из оливковой ветви, и в своем родном городе они становились героями, почти равными богам.

Отец внимательно рассматривал изображения на вазе.

— Да, — сказал я. — Но была и другая сторона. Пока граждане соревновались и философствовали, их благополучие строилось на труде рабов. Их захватывали в войнах или просто покупали на рынках. Они работали в полях, в домах, в мастерских, а хуже всего приходилось тем, кто попадал на галеры и рудники. Это была каторжная работа, которая быстро сводила людей в могилу. Каторга — это ведь и есть греческое слово. Оно происходит от названия их больших гребных галерных судов. В гребцы на эти суда как раз и ссылали преступников или сажали рабов. Они были прикованы к скамьям и гребли до полного изнеможения, под ударами кнута надсмотрщика. Так что их великая демократия и свобода были только для избранных.

Кратко, стараясь не утомлять его, я обрисовал ему всю историю Древней Греции: как разрозненные города-государства объединились, чтобы отразить вторжение огромной Персидской империи, как потом они начали воевать друг с другом за господство, ослабив себя, и как в итоге их всех завоевал сначала царь Македонии, а потом и вовсе поглотила новая, еще более могущественная сила — Рим.

Он слушал, и на его лице отражалась работа мысли. Я видел, как он сопоставляет мои слова с тем, что знал о магической стороне истории, как укладывает факты в свою собственную картину мира, находя в них новые связи и закономерности, которые до этого момента не казались ему важными. Впервые за долгое время отец не прерывал меня, не переводил разговор на другую тему, не пытался закрыть обсуждение коротким комментарием, который ставил бы точку в нашем диалоге. Он слушал по-настоящему, вникая в суть того, что я говорю, и это внимание было особенным — внимательным, заинтересованным, уважительным. Между нами протянулась невидимая нить понимания, которой так не хватало все эти недели, и я чувствовал, как она крепнет с каждым моим словом, с каждым его кивком, с каждой паузой, которую мы делали, чтобы осмыслить сказанное друг другом.