Не тот Хагрид

Глава 27. Ритуал

Одноглазый гигант приблизился к кострищу медленно, каждый шаг был актом, частью представления, которое началось задолго до того, как я проснулся, может быть, началось в тот момент, когда он впервые увидел меня три дня назад и принял решение провести ритуал. Но сейчас он выглядел иначе, чем при первой встрече — не просто старым великаном с костяным посохом, а чем-то большим, архетипическим, воплощением древней силы, которая существовала задолго до цивилизации, магии, письменности.

На лице его была костяная маска, которую я видел висящей на поясе при первой встрече, но теперь она была надета, закрывая верхнюю половину лица от лба до верхней губы. Маска изображала гибрид зверя и человека — скорее кого-то магического, трудно было определить точно, потому что черты были стилизованными, упрощёнными, но узнаваемыми. Вырезанная из черепа, чьего именно — великана, дракона, какого-то доисторического существа — невозможно было сказать, но размер и форма говорили о том, что это было нечто такое же огромное и могущественное. Глазницы маски были пустыми, провалами в кости, но они светились изнутри тусклым желтоватым светом, который то ли был магией, то ли просто отражением костра, преломлённым через резьбу и структуру кости.

В левой руке шаман держал большой тотем, деревянный, высотой около четырех метров, толщиной с его руку. Дерево было полностью обугленное, чёрное, покрытое сажей, которая пачкала руки шамана, оставляя чёрные следы на его коже. Резьба покрывала весь тотем — звери, медведь с раскрытой пастью, волк в прыжке, олень с ветвистыми рогами, переплетались с рунами и абстрактными узорами, которые казались хаотичными, но, возможно, имели значение для тех, кто понимал язык древней магии.

В правой руке — другой тотем, меньше, высотой около трёх метров, но не менее внушительный. Вырезан из белого мрамора, гладкий, почти без резьбы, только тонкие линии рун, нанесённые с ювелирной точностью. Не смотря на жар костра, этот тотем был холодным, настолько холодным, что воздух вокруг него конденсировался, образуя тонкую дымку, которая поднималась и рассеивалась, как дыхание на морозе.

На спине висел костяной бубен, но не тот, который я видел при первой встрече. Этот был в разы больше, почти во всю его спину. Обод был сделан из гигантских рёбер, изогнутых и сплетённых вместе, образующих круг диаметром несколько метров. Кожа, натянутая на обод, была толстой и покрытой вязью рун, выведенных красной охрой или даже кровью. Колотушка из таких же большущих бедренной кости и позвонка, к которому были привязаны чёрные перья, висела на кожаной петле.

У ног шамана стояла чаша, сделанная из половины черепа, выдолбленного и отполированного. Внутри плескалась жидкость, тёмно-красная, почти чёрная в свете костра — кровь, густая, пахнущая железом и чем-то ещё, органическим, живым. Кровь матери, Фридвульфы, которую она дала перед ритуалом, согласившись принести эту жертву ради сына.

Шаман встал в центре круга, между мной и костром, развернулся лицом к племени, взял и приподнял бубен. Тишина, абсолютная, давящая, в которой даже дыхание великанов казалось слишком громким. Потом он ударил по бубну колотушкой.

Звук был глухим, гулким, резонирующим не только в воздухе, но и в земле, в костях, в груди. Удар прошёл через тело, заставил сердце вздрогнуть, сбиться с ритма, потом подстроиться под новый ритм, заданный бубном. Второй удар. Третий. Медленный, тяжёлый ритм, как биение сердца спящего великана, глубокое, неторопливое, неумолимое.

Старик начал камлать, и голос его был таким, что я никогда не слышал ничего подобного ни в прошлой жизни, ни в этой. Горловое пение, низкое, вибрирующее, создающее обертоны, которые звучали как несколько голосов одновременно, как хор, спрятанный внутри одного человека. Слова были неразборчивыми, может быть, на древнем языке, который никто больше не помнил, может быть, просто звуки, имитирующие речь, но не несущие конкретного смысла, работающие на уровне вибраций, резонансов, воздействия на подсознание.

Племя молчало, не шевелилось, застыло как статуи, смотря на шамана с благоговением и страхом. Только шаман и бубен существовали в эти минуты, всё остальное стало фоном, декорацией.

Я чувствовал, как ритм входит в тело помимо воли, как сердце начинает биться в такт ударам бубна, как дыхание замедляется, подстраивается под длинные фразы пения. Магия работала не через заклинания, не через палочку, а через звук, вибрацию, создание резонанса между исполнителем ритуала и объектом воздействия.

Бейнмод прекратил петь, опустил бубен, взял чашу с кровью. Подошёл ко мне, и я увидел, как его пальцы, длинные, узловатые, покрытые кольцами, окунаются в кровь, зачерпывают её, поднимаются над моей головой.

Первый раз — кровь брызнула на голову, холодная, вязкая, потекла по лбу, по волосам, оставляя липкие дорожки. Запах железа, сильный, тошнотворный, ударил в нос, заставил желудок сжаться. Это была кровь матери, частица её жизни, которую она отдала добровольно, но от этого не становилось легче.

Второй раз — кровь брызнула на плечи, оставив мокрые тёмные пятна на одежде, которые расползались, впитывались в ткань. Холод проникал сквозь ткань, через кожу, казалось, доставал до костей.

Третий раз — на грудь, прямо на сердце. Кровь растеклась, липкая, тяжёлая, и я чувствовал её вес, её присутствие, как метку, которую нельзя смыть просто водой.

Отвращение было физическим, почти рефлекторным, но я не мог двигаться, вождь держал меня крепко, не давая вырваться, убежать, закончить этот кошмар.

Шаман отступил, поставил чашу обратно, достал из мешочка горсть сухих трав. Они были ломкими, рассыпались в пальцах, пахли горечью и чем-то сладковатым, приторным. Он положил их в рот, начал жевать медленно, тщательно, челюсти двигались ритмично, губы сомкнуты. Через минуту изо рта начала сочиться зелёная пена — смесь слюны, соков трав и чего-то ещё, что создавало эту субстанцию.

Он подошёл ближе, наклонился над моим лицом, и я видел через пустые глазницы маски его настоящие глаза — чёрный и белый, оба смотрели на меня, оценивали, судили.

Потом он плюнул.

Первый раз — в лицо, пена попала на щеку, на подбородок, холодная, липкая, воняющая горечью, которая проникала в нос, в рот, заставляла задыхаться, кашлять. Я зажмурился инстинктивно, пытаясь защитить глаза, но было поздно, часть пены попала на веки, жгла, заставляла слезиться.

Второй раз — на грудь, больше пены, она растеклась по одежде, смешалась с кровью, создав отвратительную красно-зелёную массу, которая пропитывала ткань, достигала кожи.

Запах был нестерпимым, смесь горечи полыни, сладости гнили, чего-то медицинского, обжигающего нос изнутри. Я задыхался, пытался дышать ртом, но это было ещё хуже, потому что вкус проникал на язык, заставлял желудок переворачиваться.

Бейнмод вернулся к чаше, зачерпнул ладонью кровь, добавил туда пену трав со своих рук, начал месить пальцами, смешивая компоненты. Получилась густая паста красно-коричневого цвета, воняющая кровью, травами и магией, которая была почти осязаемой, давила на кожу, заставляла мурашки бежать по спине.

Он достал из складок одежды вытесанную костяную палочку, отполированную, заострённую на конце. Подошёл ко мне, наклонился так близко, что его маска почти касалась моего лица, и я видел детали резьбы, трещины в кости, запёкшуюся кровь в углублениях.

Начал рисовать на лбу.

Первая руна — руна силы. Это символ великаньей мощи, первородной искры, скрытой в крови, связывающей меня с племенем и предками, с тысячами поколений, выживших на этой земле, охотившихся, сражавшихся, защищавших своих. Сила означает не только физическую мощь — это внутренний стержень, воля, право жить, сопротивляться судьбе, желание защищать близкое и идти наперекор опасности. В ритуале эта руна становится своеобразным фундаментом, изначальной базой, как родниковая вода для источника, на которую будут "подключаться" две другие руны. Сила, пробуждённая этой руной, — это и защита тела, и поддержка души, и топливо для дальнейших изменений.

Для шамана эта руна — одновременно катализатор и усилитель, и индикатор состояния моего рода, качества крови, целостности внутренней опоры. Сила — не только дар, но и испытание: насколько я способен удерживать её, не дать разрушить себя или окружающих.

Это начало и основа: никакая гармония, никакое объединение или раскрытие пути невозможны, если внутри пустота или слабость. Только наполнившись этой глубинной, наследственной мощью, можно дальше работать с рунной структурой, строя баланс и раскрывая будущее.

Бейнмод не просто рисовал, он втирал пасту, давил костяной палочкой сильно, немного царапая, прорезая верхний слой кожи. Я почувствовал холод пасты, ледяной, как прикосновение снега. Потом жжение, словно кислота разъедала место нанесения, проникала глубже, в мясо, в кровь и кость. Боль пришла следом — острая, режущая, заставляющая тело напрягаться, пытаться вырваться. Кожа царапалась, кровь выступала, смешивалась с пастой, создавая новую субстанцию, которая была и моей, и чужой одновременно.

Паника росла с каждой секундой. Что они делают?! Убивают?! Калечат навсегда?! Я хотел кричать, но голос всё ещё не работал нормально, только сдавленный стон вырывался из горла, жалкий, беспомощный.

Вторая руна — руна духа, символ внутренней сущности, той нематериальной части, которая отличает живое от мёртвого, разумное от инстинктивного, мага или магика от магла. В контексте великаньей традиции дух — это не только душа, но и магия, текущая в крови, способность видеть сквозь завесы реальности, чувствовать то, что скрыто от обычных глаз, влиять на все это, изменять все своей волей. Эта руна служит духовно-магическому развитию, открывает дремлющие способности, пробуждает интуицию, усиливает связь с магическим миром, делает восприятие острее, глубже.

Но одновременно руна духа — это проводник, направляющая нить, которая соединяет первую руну с будущей третьей, перебрасывает мост между ними. Благодаря ей остальные руны будут работать совместно, образуя целостную систему. Дух связывает, дух направляет, дух удерживает баланс между физическим и метафизическим.

Для шамана эта руна показывает качество моей души и духа, их природу, происхождение, совместимость с телом и магией этого мира.

Процесс повторился, но боль усилилась, потому что кожа уже была повреждена первой руной, каждое прикосновение клыка было агонией, каждое движение по лбу заставляло мышцы лица дёргаться, глаза закрываться, зубы сжиматься до скрипа. Я дёргался, пытаясь вырваться, но вождь держал крепко, огромные руки как тиски, не дающие даже миллиметра свободы. Слёзы текли сами, от боли, от страха, от бессилия что-то изменить. И сквозь пелену боли я чувствовал что-то ещё — холодок, проникающий внутрь черепа, словно руна не просто рисовалась на коже, а прорастала глубже, касалась самой сути, того, что скрыто под слоями плоти и костей.

Третья руна — руна истока, корней, уходящих в глубину земли, и ростков, пробивающихся к свету. Это символ укоренения, связывания, закрепления в реальности, в теле, в роду, в племени. Руна, которая делает скитальца оседлым, чужака своим, разорванное — цельным. Она сплетает все части меня воедино — великанью кровь, человеческий разум, магию, воспоминания двух жизней, надежды и страхи — оплетает и объединяет их неразрывной нитью, делает из хаоса порядок, из фрагментов личности единое существо.

Но у этой руны есть и другой смысл, скрытый, который Бейнмод не объяснял отцу, не обсуждал открыто. Руна истока привязывает меня к великаньей родословной крепче, чем просто кровь, делает связь с племенем не биологической случайностью, а магической необходимостью. Шаман провел ритуал не только ради меня, но и ради своих интересов, интересов племени — закрепляет полукровку, который мог бы стать мостом между мирами, делает его частью великаньей традиции, не давая полностью уйти в мир магов и забыть о корнях. Руна истока — это и лечение, и метка, и обязательство, которое я взял на себя, не понимая полностью последствий.

Для шамана эта руна — финальная проверка и окончательное действие. Она покажет, приживётся ли магия племени в моём теле, примет ли моя сущность эту привязку, или отторгнет, что будет означать несовместимость, невозможность исцеления. Руна даст ответ: укоренён ли я достаточно глубоко, чтобы выдержать бурю, или корни слишком слабы, и я сломаюсь под давлением.

Последняя руна была самой болезненной. Бейнмод давил сильнее, чем раньше, втирал пасту глубоко, резец вскрывал кожу уже совсем без всякой осторожности. Он оставлял бороздку, из которой сочилась кровь — уже не капли, а струйка, стекающая по переносице, смешивающаяся с предыдущими слоями крови, слёз, пасты. Я видел красное — кровь застилала глаза. Или это было от боли, которая достигла такого уровня, что зрение начало искажаться. Что мир становился таким, пульсирующим в такт биению сердца, нереальным. Словно я проваливался сквозь поверхность реальности в какой-то другой слой, где физическая боль смешивалась с чем-то ещё — ощущением, что меня разбирают на части и собирают заново, меняя порядок, структуру, связи между частями.

Сознание мутнело, близко к обмороку, балансируя на краю пропасти, за которой была только тьма и забвение. Но прямо перед тем, как упасть в эту пропасть, я почувствовал что-то ещё — тепло, идущее от рун, распространяющееся по лбу, проникающее внутрь черепа, достигающее мозга. Не физическое тепло, а магическое, успокаивающее и пугающее одновременно, заставляющее тело расслабиться, сопротивление ослабнуть, принять то, что происходит, перестать бороться и позволить руне сделать свою работу — связать, сплести, укоренить, сделать меня тем, кем шаман хотел меня видеть.

Эйнбейн закончил рисовать третью руну, отступил на шаг, осмотрел свою работу внимательно, изучая начертанные символы, которые кровоточили на моём лбу, смешивая красную кровь с зелёной пастой, создавая причудливые узоры. Кивнул себе, удовлетворённый результатом. Потом повернул голову в сторону Роберта и Фридвульфы, которые стояли у края круга, напряжённые, бледные, готовые в любой момент вмешаться, если ритуал выйдет из-под контроля. Кивнул им — медленно, с достоинством, жест был коротким, но ясным: всё в порядке, руны легли правильно, мальчик выдержал испытание, опасность миновала, можно продолжать. Это был знак, который отец и мать ждали все эти мучительные минуты, когда шаман резал кожу клыком и втирал болезненную пасту в раны, каждый момент боясь, что я сломаюсь, что тело или разум не выдержат.

Шаман развернулся обратно ко мне, взял чёрный тотем, который стоял рядом, прислонённый к его ноге, поднял его обеими руками и воткнул в землю слева от меня с такой силой, что дерево вошло в почву на добрую треть своей длины, встало прочно, неподвижно, как будто росло здесь годами. Обугленная поверхность тотема казалась живой в свете костра, резьба на ней — медведи, волки, руны — двигалась, изменялась в танце теней, создавая иллюзию, что звери вырезанные на дереве дышат, готовятся к прыжку.

Потом взял белый мраморный тотем, холодный на ощупь, от которого исходила ставшая еще больше, видимая дымка конденсированного воздуха, и воткнул справа от меня с той же силой, что и первый. Камень вошёл в землю так же легко, как дерево, словно почва под ним стала мягкой, податливой, приняла тотем как должное. Расстояние от меня до каждого тотема было около метра, может чуть меньше. Достаточно близко, чтобы я чувствовал их присутствие — холод от белого и какое-то давящее, тяжёлое ощущение от чёрного. Я оказался на вершине ромба: костёр впереди, излучающий жар и свет, тотемы по бокам, каждый несущий свою силу, свою магию, которую я пока не понимал, но чувствовал кожей, костями, той частью сознания, которая реагировала на магию инстинктивно, без слов и объяснений.

Шаман начал обходить вокруг меня с бубном в руке, ударяя костяным наконечником о бубен на каждом шагу, создавая ритм — медленный, размеренный, гипнотический. Продолжал петь, но тише, почти шёпотом, слова терялись в общем шуме костра, треске углей, дыхании великанов, биении моего собственного сердца, которое стучало так громко, что казалось, его слышно всему племени. Круг за кругом он ходил вокруг меня, бубен стучал, голос бормотал заклинания на языке, который был старше, чем любой из известных мне, старше латыни, старше рун, язык первых шаманов, которые говорили с духами земли, когда мир был молод.

Воздух между тотемами начал меняться — становился плотнее, тяжелее, словно наполнялся чем-то невидимым, но осязаемым. Я чувствовал давление на кожу, на грудь, на лоб, где кровоточили руны. Магия собиралась, концентрировалась, готовясь к финальному выбросу энергии, который должен был либо исцелить меня, либо уничтожить, и пока невозможно было сказать, каким будет исход.

Шаман завершил третий круг, остановился передо мной, поднял бубен над головой и издал крик — не человеческий, не великаний, а звериный, первобытный, полный силы и ярости. Крик эхом отразился от стен резервации, от деревьев, от неба, казалось, весь мир содрогнулся от этого звука.

И тотемы вспыхнули.

Чёрный тотем загорелся красно-чёрным пламенем, которое не освещало, а поглощало свет вокруг себя, делая тени гуще, глубже, превращая их в живые существа. Белый тотем вспыхнул сине-белым светом, ослепительным, режущим глаза, заставляющим отворачиваться, прикрывать лицо руками. Контраст между тьмой и светом был абсолютным, они боролись, сталкивались на границе между тотемами, где я находился, разрывая пространство на части.

Тени начали плясать. Тени всех великанов, стоящих вокруг костра, отделились от тел, начали двигаться независимо, искажаться, превращаться в чудовищ. Огромные медведи с раскрытыми пастями, показывающие клыки длиной с руку. Волки, бегущие по стенам резервации, прыгающие, кусающие воздух. Многорукие монстры, руки которых тянулись во все стороны, хватали, царапали, тянули. Черепа с пустыми глазницами, летающие, кружащиеся, смотрящие. Абстрактные формы, жидкие, текучие, меняющиеся каждую секунду, не имеющие постоянной формы.

Я видел это сквозь пелену боли, сквозь кровь, застилающую глаза, сквозь слёзы и пот, и казалось, что весь мир сошёл с ума, что реальность рассыпалась на куски, превратилась в хаос, который пожирает всё.

Звуки тоже усилились. Гул нарастал, как перед землетрясением, когда земля начинает вибрировать, предупреждая о катастрофе. Рев, звериный, многоголосый, сотни голосов ревели одновременно. Треск, словно земля разверзалась, раскалывалась, открывая бездну.

Великаны же наоборот совсем застыли и затихли, стояли молча, завороженные, смотрели на происходящее с благоговением и ужасом.

Я все больше и больше погружаться в созданный шаманом фантазм. Образы начали мелькать перед глазами, быстро, хаотично, наслаиваясь друг на друга, не давая сфокусироваться на чём-то одном.

Лес — тёмный, древний, стволы деревьев были живыми, шевелились, дышали, кора морщилась и разглаживалась, как кожа. Ветви тянулись, хватали воздух, листья шептали что-то неразборчивое.

Горы — вершины терялись в облаках, снег и камень, вечность, застывшая в камне. Ветер выл, снег летел горизонтально, холод, который мог убить за минуты.

Звери — волки бегут стаей, десятки, сотни, земля дрожит под их лапами. Медведи ревут, встают на задние лапы, показывая клыки. Олени прыгают, рога блестят в лунном свете. Вот картина растягивается и к главной троице присоединяются другие представители фауны. Самые крупные — лоси, косули или кабаны и самые мелкие — мышки, птички и даже насекомые. Хищники и травоядные. Охота, жизнь, смерть, вечный цикл.

Огонь — костёр перерастает в пожар, пожар в извержение вулкана, лава течёт, всё сливается, жар невыносимый, плавящий камни. Лава впадает в океан, остывая и каменея. Океан замораживается, становясь полярными ледяными шапками.

Люди — лица великанов, магов, маглов мелькают, размытые, сменяют друг друга с головокружительной скоростью, толпа, безликая масса.

Две фигуры — одна взрослая, силуэт, неясный, без деталей. Одна детская, похожая на меня. Стоят отдельно, на расстоянии, смотрят друг на друга. Потом начинают сближаться, медленно, неуверенно. Приближаются всё ближе, тени их сливаются, потом сами фигуры накладываются, становятся одной.

Дверь — огромная, каменная, покрытая рунами, светящимися тусклым красным светом. Медленно закрывается, створки смыкаются, свет гаснет, остаётся только тьма.

Другая дверь — меньше, деревянная, резная, украшенная символами, которые я не узнаю. Открывается, створки распахиваются, свет бьёт изнутри, яркий, тёплый, зовущий.

В конце была абсолютная тьма — ничего не видно, не слышно, только пустота, которая поглощает всё, даже мысли, даже страх.

Потом — ослепительный свет, белый, жгучий, который проникает сквозь закрытые веки, сквозь череп, в мозг, заполняет всё существо, не оставляя места ничему другому.

Ощущение падения или взлёта, трудно определить, потому что нет ориентиров, нет верха и низа, только движение, ускорение, невозможность остановиться.

Я вскрикнул — наконец голос вернулся, вырвался из горла, но было поздно, слишком поздно что-то изменить. Тело обмякло, мышцы перестали держать, вождь поймал меня, не дал упасть на землю. Глаза закрылись сами, веки тяжёлые, непреодолимые.

Темнота накрыла меня окончательно.

Она была абсолютной, полной, лишённой снов, мыслей, ощущений — просто провал в существовании, как будто меня не было, как будто время остановилось, заморозив в том мгновении, когда сознание отключилось после финальной вспышки тотемов. Я не знал, сколько прошло времени, не чувствовал течения часов или дней, не видел образов, не слышал звуков. Даже внутренний диалог прекратился, оставив только пустоту, которая была одновременно пугающей и умиротворяющей. Словно меня растворили в чёрной воде, где не было ни верха, ни низа, ни направления, ни смысла — только бесконечное ничто.

Где-то на периферии этой пустоты, на самой границе между существованием и небытием, я ощутил движение. Не видел, не слышал, но почувствовал, как меня поднимают, как массивные руки обхватывают обмякшее тело, как воздух меняет свою плотность вокруг, становясь то плотнее, то разреженнее, словно меня несли сквозь толпу, сквозь пространства, наполненные дыханием множества существ. Не мог понять, кто несёт, куда несёт, зачем несёт, потому что сознание было где-то далеко, отключённое, спрятанное глубоко внутри, защищённое слоями магического транса, который шаман наслал ритуалом, запечатав три дня моей жизни в кокон беспамятства.

Потом было что-то вроде укладывания — ощущение мягкости под спиной, тепло шкур, запах дыма и зверя. Прикосновения к лицу, к рукам, к груди — проверяющие, тревожные, но бережные. Голоса где-то рядом, приглушённые, искажённые, словно доносящиеся сквозь толщу воды. Не мог разобрать слов, только интонации — страх, надежда, отчаяние.

Время перестало существовать. Была только тьма, иногда пронизанная смутными ощущениями — влага на губах, когда кто-то пытался напоить. Не получалось, вода стекала мимо. Тепло большой ладони на лбу, проверяющей что-то. Звук пения, низкий, гортанный, колыбельная на незнакомом языке, которая проникала сквозь слои беспамятства и создавала слабое ощущение защищённости, присутствия, того, что я не один в этой пустоте.

Иногда чувствовал, как что-то меняется внутри. Словно три части, три осколка одного целого, медленно сближались, притирались друг к другу, искали способ сложиться в единый образ, в цельную личность. Болезненный процесс, похожий на срастание костей после перелома. Чужеродное становилось своим, своё расширялось, включая чужеродное. Границы размывались, исчезали, оставляя нечто новое — не одно, не другое, а третье, рождённое из двух.