Не тот Хагрид

Глава 26. Перед ритуалом

Дни, проведенные в поселении великанов научили меня одному простому и болезненному факту: племя меня не принимало и не собиралось принимать, несмотря на все подарки, которые привёз отец, несмотря на присутствие матери, которая защищала меня как львица львёнка, несмотря на то что половина моей крови была великаньей. Для них я оставался чужаком, полукровкой, предателем, который выбрал мир магов вместо мира своих родственников и предков.

Враждебность племени не была абстрактной — она имела конкретные лица. Особенно агрессивно настроены были молодые охотники — мужчины в расцвете сил, для которых физическая мощь и чистота великаньей крови были основой мировоззрения. В их глазах примесь крови человеческого мага делала меня неполноценным, слабым, почти нежизнеспособным калекой. В их жестокой иерархии, построенной на силе, такой полукровка занимал самое низшее место. Их психология была проста: слабому нужно указать его место, а еще лучше — избавить от мучений, прекратив его противоестественное существование. И от этой участи меня спасало лишь то, что я был еще ребенком, и то, что за моей спиной стояли Фридвульфа и отец.

Особенно агрессивно настроены были молодые охотники — мужчины в расцвете сил, между двадцатью и сорока годами, для которых сила и здоровье были не просто словами, а основой мировоззрения, критериями, по которым они оценивали себя и других. Среди них выделялся Торольд, свирепый гигант ростом под шесть метров, с выделяющимися из всего племени длинными рыжими волосами и бородой. В его глазах горела неприкрытая ненависть к магам и всему, что с ними связано. Он видел в нас угрозу древним традициям, а во мне — живое воплощение предательства. Полукровка, живущий с магом, не говорящий на его языке — я был для него хуже врага.

На второй день нашего пребывания я пошел к ручью набрать воды. Торольд, словно поджидая, вышел мне навстречу и загородил дорогу.

— Luttilaz. Swakaz. Ne ainaz risiz (Маленький. Слабый. Не великан), — прорычал он на своем гортанном наречии. Слов я не понял, но тон был предельно ясен.

Он с силой толкнул меня в грудь. Не на полную мощь — это была проверка, а не нападение. Я пошатнулся, но устоял. Великанья кровь во мне закипела, инстинкт требовал ответить, броситься в драку, доказать свою силу. Или же воспользоваться артиллерией в виде отца. Но разум взрослого мужчины холодно остановил этот порыв. Драка — худшее, что я мог сделать. Это озлобило бы все племя. Сглотнув унижение, я опустил взгляд и молча обошел его стороной. Снова повторилась попытка вывести меня на конфликт, только теперь от еще более взрослого гиганта. И даже по тому же самому примитивному сценарию, но я снова постарался избежать его. Ничего хорошего из него бы не вышло.

В этот момент я услышал, как за моей спиной дрогнула земля. Фридвульфа, видевшая эту сцену, неслась к нам. Она встала между мной и Торольдом, заслонив меня своим огромным телом, и издала низкий, угрожающий рык, обнажив клыки. Торольд отступил. Он был силен, но связываться с Фридвульфой, одной из самых уважаемых и сильных женщин в племени, он не решился. С презрением сплюнув на землю, он развернулся и ушел. Дежавю.

Мать тут же обняла меня, осматривая, все ли в порядке. Я чувствовал благодарность за ее защиту, и в то же время — жгучий стыд за то, что не смог постоять за себя сам, за ситуацию в целом. И еще я остро осознал пропасть между нами: она была готова драться за меня насмерть, а я все еще видел в ней чужую женщину.

Этот инцидент лишь еще больше усилил общую атмосферу враждебности. Теперь, куда бы я ни шел, меня провожали косые взгляды. Охотники перешептывались, показывая на меня. Кто-то мог демонстративно сплюнуть, когда я проходил мимо. Дети, подражая взрослым, швыряли в меня мелкими камешками и с хохотом убегали. Женщины просто отворачивались, делая вид, что меня не существует.

Я чувствовал себя изгоем. Не своим, не принятым. Лишь мать и отец были моим щитом в этом море неприкрытой неприязни. Напряжение росло с каждым часом, и я с ужасом и одновременно с нетерпением ждал, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы уехать.

Вечер третьего дня наступил быстрее, чем я ожидал, словно время, уставшее от медленного течения предыдущих двух дней, решило ускориться, приблизив неизбежное. Полная луна поднималась над горизонтом, ещё не достигшая зенита, но уже видимая сквозь ветви деревьев, окружающих поселение, — большая, яркая, почти белая, излучающая холодный свет, который заставлял тени становиться чётче, глубже, казаться живыми.

Атмосфера была напряжённой, почти осязаемой, словно воздух стал плотнее, давил на плечи, затруднял дыхание. Все знали, что сегодня ночью произойдёт ритуал, все слышали от шамана или через цепочку слухов, что маленький полукровка, сын Фридвульфы, пройдёт через древний обряд, который не проводился в племени уже много лет. Любопытство смешивалось с настороженностью, интерес с недоверием, желание увидеть со страхом перед тем, что может пойти не так.

Племя собралось к ужину раньше обычного, ещё до захода солнца, когда небо только начинало окрашиваться в оранжевые и розовые тона. Центральный костёр разгорелся ярче, поленья подбрасывали чаще, пламя поднималось высоко, освещая лица собравшихся великанов, которые садились кругом, занимая привычные места, переговариваясь тихо, бросая взгляды на меня, на отца, на мать, которая сидела между нами, держа меня за руку крепко, словно боялась, что если отпустит — я исчезну.

Еда была обычной на первый взгляд — жареное мясо, оставшееся от вчерашней разделки, густая каша из ячменя, яблоки, принесённые из садов, вода в деревянных кружках. Женщины раздавали порции на больших деревянных тарелках, вырезанных из цельных кусков дерева и отполированных временем и использованием. Фридвульфа взяла три тарелки, принесла нам, поставила перед каждым.

Я смотрел на свою тарелку и сразу заметил, что еда выглядит немного иначе. Не сильно, не так, чтобы это бросалось в глаза постороннему наблюдателю, но достаточно, чтобы я, который уже два дня ел одно и то же, заметил разницу. Мясо было того же цвета, той же текстуры, но на нём были какие-то вкрапления — мелкие, зеленоватые, словно травы, которые посыпали сверху или смешали с жиром при жарке. Каша тоже выглядела чуть темнее обычного, с каким-то блеском, который не был характерен для простой ячменной каши на воде.

Я взял кусок мяса, откусил, начал жевать. Вкус был странным, не горьким и не солёным, просто… другим, непривычным, заставляющим задуматься о том, что именно я ем. Сладковатый привкус, как от мёда, смешанного с чем-то травянистым, землистым, который оставался на языке после глотания. Не противный, но и не приятный, скорее нейтральный, но настораживающий своей необычностью.

Я повернулся к отцу, который сидел справа от меня, жуя свою порцию без видимого дискомфорта, и спросил тихо, чтобы не привлекать внимание племени:

— Папа, это… это нормально? Еда какая-то странная на вкус.

Роберт поднял брови, посмотрел на мою тарелку, потом на свою, взял кусок своего мяса, попробовал, прожевал медленно, оценивая. Потом покачал головой:

— Моя еда обычная, ничего особенного. Твоя отличается?

Я кивнул, протягивая ему свою тарелку. Он взял кусок мяса с неё, понюхал, попробовал, и лицо его стало серьёзным, брови сдвинулись. Он посмотрел на Фридвульфу, которая сидела слева от меня, наблюдая за нами с напряжённым выражением лица.

— Фридвульфа, — сказал он на древнегерманском, медленно, с акцентом, но понятно, — Hví er matr hans annarr? Почему его еда другая?

Мать кивнула, не отрицая, не пытаясь скрыть очевидное. Ответила коротко, голосом, в котором звучала смесь тревоги и покорности перед неизбежным:

— Seiðmaðrinn bauð. Til blóts. Шаман велел. Для ритуала.

Отец молчал несколько секунд, переваривая информацию, потом кивнул медленно, принимая. Посмотрел на меня, положил руку на плечо, сжал успокаивающе:

— Это нормально, Рубеус. Одноглазый добавил травы, которые помогут тебе во время ритуала. Они безопасны, он знает, что делает.

Слова должны были успокоить, но не успокоили полностью. Что за травы? Что они делают? Почему никто не спросил моего согласия, не объяснил заранее? Но выбора не было. Отказаться от еды означало бы оскорбить шамана, сорвать ритуал, потратить впустую все три дня ожидания и подготовки.

Я продолжил есть, заставляя себя глотать каждый кусок, запивать водой, которая тоже казалась немного сладковатой, хотя это могло быть просто внушением, эффектом ожидания.

Через десять, может быть, пятнадцать минут после того, как я доел последний кусок мяса и последнюю ложку каши, я почувствовал изменения. Сначала лёгкое головокружение, почти незаметное, словно земля под ногами качнулась, хотя я сидел неподвижно. Потом тяжесть в веках, которая нарастала с каждой секундой, заставляя глаза закрываться помимо воли, несмотря на попытки держать их открытыми.

Голова начала кружиться сильнее, мир вокруг размывался, терял чёткость, звуки становились приглушёнными, словно я слушал их через толстый слой воды или ваты. Лица великанов, сидящих вокруг костра, превращались в пятна, цвета сливались, пламя костра казалось медленным, растянутым во времени.

Я попытался сопротивляться, напрячь волю, заставить тело подчиниться разуму, остаться в сознании, не поддаться действию трав, которые шаман подмешал в еду. Страх пробудился острый, почти панический — что будет, когда я потеряю сознание? Что со мной сделают? Что, если ритуал пойдёт не так, если я не проснусь, если травы окажутся слишком сильными или шаман ошибётся в дозировке?

Роберт был рядом, я чувствовал его присутствие, хотя уже не видел лица чётко. Рука его легла на моё плечо, голос звучал близко, тепло, успокаивающе, хотя слова доносились как сквозь туман:

— Не бойся, Рубеус. Я с тобой. Я не оставлю тебя. Всё будет хорошо, обещаю.

Я цеплялся за эти слова, за обещание, которое он давал, пытаясь верить, что всё действительно будет хорошо, что отец не позволит ничему плохому случиться, что шаман знает, что делает, что ритуал пройдёт успешно, и я проснусь целым, здоровым, может быть, даже лучше, чем был до этого.

Но сознание уже плыло, ускользало, растворялось в тёмной вязкой массе, которая поглощала мысли, чувства, ощущения. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма окончательно поглотила меня, было лицо матери — Фридвульфы, которая смотрела на меня с такой тоской и страхом, что сердце сжалось от боли. Слёзы текли по её щекам, блестели в свете костра, капали на колени, на землю, и она не вытирала их, не пыталась скрыть, просто сидела и плакала, провожая сына в неизвестность, из которой он может и не вернуться.

Я хотел сказать ей что-то, успокоить, обещать, что вернусь, но язык не слушался, губы не двигались, и тьма накрыла меня окончательно, утянув в глубины сна, который был не обычным, не естественным, а магическим, навязанным, созданным травами шамана и его волей.

Сон был странным, не похожим на те, что я видел раньше, даже на те кошмары, которые иногда мучили меня после особенно тяжёлых дней или волнующих событий. Это было нечто другое, более глубокое, более реальное в своей нереальности, словно я провалился не в подсознание, а в какое-то иное измерение, где законы обычного мира не работали, а правили другие силы, древние и непонятные.

Я видел лес — тёмный, бесконечный, простирающийся во все стороны без границ и краёв. Деревья были огромными, стволы толстыми, как башни, кроны терялись где-то высоко в темноте, которая не была ночью, а была скорее отсутствием света, абсолютной чернотой, в которой не различались детали, только силуэты, тени, намёки на формы.

Глаза появлялись в темноте — огромные, светящиеся, каждая пара разного цвета и размера. Жёлтые, как у волков. Красные, как у чего-то демонического. Зелёные, холодные, змеиные. Белые, мёртвые, смотрящие сквозь, не видя, но всё же наблюдающие. Они окружали меня, приближались, отдалялись, мигали, гасли, появлялись снова в других местах.

Голоса звучали отовсюду и ниоткуда одновременно — шёпот, едва различимый, но навязчивый, проникающий в уши, в голову, в мысли. Рычание, низкое, угрожающее, заставляющее волосы вставать дыбом, кожу покрываться мурашками. Слова, которые я не мог разобрать, язык, которого не знал, но который казался знакомым на каком-то глубинном, инстинктивном уровне.

Руки тянулись из темноты — тонкие, длинные, с пальцами, заканчивающимися когтями. Хватали за одежду, за руки, за ноги, тянули в разные стороны, пытались разорвать, растащить на части. Толстые, мощные руки, великаньи, давили, душили, сжимали так, что кости трещали. Маленькие детские ручки цеплялись, царапали, оставляли следы на коже, которые горели, хотя это был всего лишь сон.

Я не мог двигаться, тело было парализовано, не слушалось команд разума, лежало неподвижно в этом кошмарном лесу, где каждая секунда растягивалась в вечность. Не мог кричать, горло было сдавлено невидимой рукой, голос застрял внутри, не находя выхода. Мог только смотреть, чувствовать, страдать, ожидая, когда это закончится, когда я проснусь или умру, или что-то ещё произойдёт, что вырвет меня из этого ада.

Время в магическом сне не существовало. Секунды могли быть часами, часы — мгновениями, невозможно было определить, сколько я уже здесь, сколько осталось до пробуждения, будет ли вообще пробуждение или это состояние станет вечным, ловушкой, из которой нет выхода.

Где-то на краю сознания я чувствовал, что это часть ритуала, что шаман намеренно погрузил меня в этот кошмар, чтобы… зачем? Проверить? Очистить? Найти что-то внутри меня, что скрыто в обычном состоянии? Я не знал, не понимал, мог только терпеть, ждать, надеяться, что отец рядом, что он не даст шаману зайти слишком далеко, что когда придёт время — он вытащит меня обратно, в реальность, в жизнь, в безопасность.

Пробуждение пришло не постепенно, не плавно, как обычно, когда сознание медленно всплывает из глубин сна, проходя через слои дрёмы, полусна, полубодрствования. Оно было резким, насильственным, вырывающим из тьмы магического сна обратно в реальность без подготовки, без возможности адаптироваться.

Меня трясли. Сильно, грубо, большие руки схватили за плечи и тряхнули так, что голова запрокинулась назад, потом вперёд, шея хрустнула от резкого движения. Сознание было мутным, затуманенным остатками снотворного, которое всё ещё действовало, хотя и слабее, чем раньше. Мысли были вязкими, медленными, формировались с трудом, рассыпались, не успев оформиться до конца. Тело не слушалось — руки и ноги были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, каждое движение требовало сил, которых у меня не было.

Я открыл глаза с трудом, веки сопротивлялись, словно склеенные, и первое, что увидел, было огромное лицо, нависающее надо мной на расстоянии нескольких сантиметров. Грунвальд, вождь племени, смотрел на меня своим единственным зрячим глазом, второй, мутный и слепой, направлен куда-то в сторону. Лицо, изрезанное шрамами, морщинами, покрытое пятнами старости, было непроницаемым, выражение серьёзным, почти суровым.

Он говорил что-то, голос низкий, гулкий, но я не понимал слов — в ушах стоял гул, шум, похожий на шум прибоя или ветра в деревьях, который заглушал все остальные звуки, делая их неразборчивыми, превращая в бессмысленный набор вибраций. Только интонация доходила — приказ, команда, требование подчиниться, встать, идти.

Вождь перестал трясти меня, вместо этого схватил за руку — огромная ладонь обхватила моё предплечье полностью, пальцы сомкнулись, сжимая так сильно, что кости заскрипели, но не сломались. Он поднял меня одним движением, легко, словно я был не ребёнком весом в десятки килограммов, а тряпичной куклой, лишённой веса и массы. Ноги оторвались от земли, повисли в воздухе, потом опустились обратно, но не устояли, подогнулись, и только хватка вождя удержала меня от падения.

Грунвальд не ждал, пока я смогу идти самостоятельно, восстановлю координацию или хотя бы поймаю равновесие. Он просто начал двигаться, держа меня за руку в великаньей хватке, из которой невозможно было вырваться, даже если бы у меня были силы и желание. Тащил через поселение, и мои ноги волочились по земле, ступни цепляли камни, корни, неровности, оставляя царапины и ссадины, которые я чувствовал смутно, как через толстый слой ваты.

Я пытался сопротивляться инстинктивно, дёргался, напрягал мышцы, пытался вырвать руку, но это было бесполезно, как пытаться сдвинуть гору или остановить реку. Вождь даже не замечал моих попыток, продолжал идти размеренно, уверенно, каждый шаг отдавался вибрацией в земле, которую я чувствовал даже через спутанное сознание.

Голос не работал. Я хотел кричать, звать отца, требовать объяснений, просить отпустить, но из горла вырывался только хрип, слабый, жалкий, который терялся в общем шуме поселения, в треске костра, в дыхании великанов, которые начали собираться, привлечённые началом ритуала.

Когда мы подошли к центральному кострищу, я увидел, что всё племя уже собралось, образуя плотный круг вокруг огромного костра, который разожгли до таких размеров, каких я не видел за все три дня пребывания здесь. Пламя поднималось метров на пять, может быть, выше, языки огня лизали воздух, искры взлетали к небу, гасли, уступая место новым. Жар был настолько сильным, что я почувствовал его даже сквозь остатки снотворного, даже на расстоянии десяти метров от костра, где вождь меня остановил.

Лица великанов были в тенях, освещены снизу пламенем, что делало их черты искажёнными, странными, почти демоническими. Глаза блестели в свете огня, отражая пламя, казались горящими изнутри. Тени танцевали на лицах, на телах, на земле, создавая иллюзию движения, жизни, которая существовала отдельно от самих великанов.

Луна висела прямо над головой, достигла зенита, полная, яркая, огромная, излучающая холодный серебристый свет, который контрастировал с тёплым оранжевым светом костра. Два источника света — один земной, горячий, живой, другой небесный, холодный, мёртвый — смешивались, создавая странную атмосферу, в которой реальность казалась зыбкой, неустойчивой, готовой в любой момент сдвинуться, открыв что-то, что обычно скрыто.

Звуки окружали меня со всех сторон — треск костра, постоянный, монотонный, успокаивающий и пугающий одновременно. Дыхание великанов, тяжёлое, медленное, синхронизированное, словно племя дышало как единый организм.

Отец и мать. Я нашёл их взглядом почти сразу — Роберт и Фридвульфа стояли вместе у края круга, не в центре, не рядом с вождём, но на видном месте, где могли наблюдать за всем происходящим. Отец был напряжён, лицо бледное, губы поджаты, брови сдвинуты. Страх и напряжение читались в глазах, но он сдерживался, контролировал себя, не давая эмоциям вырваться наружу, показать слабость перед племенем, которое такого не прощало.

Когда наши взгляды встретились, он кивнул мне, и губы его зашевелились, формируя слова, которые я не слышал, но читал по губам: "Всё будет хорошо." Обещание, заклинание, молитва — всё вместе. Рука его покоилась в кармане, где лежала палочка, готовая к действию, если ситуация выйдет из-под контроля, если шаман зайдёт слишком далеко, если моя жизнь окажется под угрозой.

Фридвульфа плакала открыто, не стесняясь, не пытаясь скрыть слёзы, которые текли по щекам, капали с подбородка на землю, оставляя влажные пятна в пыли. Руки её были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели, ногти впивались в ладони, возможно, до крови. Она сделала шаг вперёд, инстинктивно двигаясь ко мне, желая подбежать, забрать, защитить, но вождь поднял руку — жест, властный, не допускающий ослушания. Фридвульфа замерла, остановилась, подчинилась, хотя каждая клетка её тела сопротивлялась, требовала действия. Оставалась на месте, страдая, наблюдая, бессильная изменить то, что происходит.

Страх захлестнул меня волной, такой сильной, что на мгновение всё остальное исчезло, оставив только первобытный, животный ужас перед неизвестностью, перед беспомощностью, перед тем, что могут сделать с тобой другие, когда ты не можешь сопротивляться. Что они делают? Зачем меня тащат к костру? Убьют? Принесут в жертву каким-то древним богам, которых почитают великаны? Изуродуют в каком-то варварском обряде инициации? Мысли метались, каждая страшнее предыдущей, рисуя картины, которые заставляли сердце биться быстрее, дыхание становиться поверхностным, прерывистым.

Беспомощность была почти такой же мучительной, как страх. Я не мог двигаться нормально, тело не слушалось, мышцы были ватными, координация нарушена. Не мог сопротивляться физически, потому что вождь был в десятки раз сильнее, а снотворное всё ещё циркулировало в крови, отравляя, замедляя реакции. Не мог кричать, потому что голос не работал. Не мог бежать, потому что ноги не держали. Был полностью во власти других, зависел от их милости, их решений, их намерений, которые мне не объяснили, не дали согласиться или отказаться.

Паника нарастала, подкрадывалась, готовая поглотить разум полностью, превратить в бессмысленное кричащее животное, мечущееся в клетке собственного тела. Хотелось бежать, хотелось закричать, хотелось проснуться и обнаружить, что всё это кошмар, продолжение магического сна, который рассеется с восходом солнца. Но это была реальность, холодная, жёсткая, неумолимая.

Мысли метались хаотично, одна сменяла другую с головокружительной скоростью: "Это конец? Я умру здесь, в племени великанов, не дожив до Хогвартса, до приключений, до жизни, которая должна была развернуться? Это ошибка? Надо было не приезжать, надо было отказаться от ритуала, найти другое решение, любое другое! Отец, спаси меня! Мама, помоги! Кто-нибудь, остановите это!"

Но никто не останавливал. Племя наблюдало молча, ожидая продолжения, ожидая шамана, который должен был появиться и начать ритуал, который изменит меня или убьёт, или сделает что-то, о чём я даже не мог догадаться.

И в этот момент, когда страх достиг апогея, когда казалось, что ещё мгновение — и я сойду с ума или сердце разорвётся от ужаса, из землянки у тройного дуба появилась фигура.

Бейнмод Эйнбейн. Медленно, опираясь на костяной посох, он шёл к костру, и с каждым шагом племя замирало всё больше, дыхание становилось тише, движения прекращались.

Ритуал начинался.