Не тот Хагрид

Глава 44. Круг доверия

Меня разбудил резкий хлопок сработавшего каминного перехода — чёткий звук и характерное завывание разорвали утреннюю тишину, заставив сердце забиться быстрее. В отличие от вчерашнего утра, когда я спокойно выспался в пустом доме, сегодня покой был нарушен с самого начала. Вскочил с кровати, босые ноги коснулись прохладного пола, посылая дрожь по всему телу. Быстро оделся — фланелевая рубашка, плотные штаны, шерстяные носки — стараясь не шуметь, словно любой лишний шорох мог нарушить хрупкое равновесие этого утра. Каждая пуговица казалась неподатливой, пальцы не слушались, путаясь в петлях. Я сделал глубокий вдох, пытаясь включить ту самую «взрослую» часть сознания, которая обычно помогала мне справляться с паникой, но сегодня она работала со сбоями.

Спустился вниз по лестнице, крепко держась за перила, потому что руки дрожали предательски, выдавая волнение, которое я пытался загнать поглубже. Дерево было гладким, отполированным годами прикосновений, и этот тактильный контакт немного заземлял. Из гостиной доносились приглушенные голоса — низкий, рокочущий баритон отца и другой, более сухой, скрежещущий, как старый пергамент.

Роб уже встречал родственника в гостиной, стоя у камина. Зеленоватое пламя спало, осело искрами на кованой решётке. Запах горелой сажи и магического озона висел в воздухе плотным облаком, смешиваясь с ароматом утреннего кофе, который егерь, видимо, успел сварить ещё до прибытия гостя.

Альберт Данновер стоял посреди комнаты, очищая себя чарами — типичный рефлекс всех британских магов. Двоюродный дед выглядел серьёзным — без той тёплой улыбки, которую я запомнил с дня рождения, без лёгкого прищура, выдающего добродушие. Его лицо было сосредоточенным, почти официальным, словно он прибыл не к родственникам, а на важную деловую встречу, где каждое слово будет взвешиваться, как золото на гоблинских весах. Строгая мантия из дорогого тёмно-синего сукна, идеально вычищенные ботинки, серебряная застёжка в виде гербового зверя — всё в нём кричало о статусе и важности момента.

Серые глаза, встретившись с моими, показались особенно пристальными, изучающими, словно пытались прочитать ответы на ещё не заданные вопросы. Я почувствовал, как мурашки пробежали по спине от этого внимания, проникающего слишком глубоко, видящего слишком много.

— Доброе утро, Рубеус, — сказал он ровным тоном, в котором не было ни тепла, ни холода, только спокойная констатация факта.

— Доброе утро, сэр, — ответил я, стараясь не отводить взор.

Мы прошли на кухню. Стол уже был накрыт — папа постарался, приготовил яичницу с беконом, с горкой жареных колбасок и фасолью на гарнир. Он сделал тосты, заварил свежий чай и кофе, аромат которого наполнял комнату, пытаясь создать иллюзию уюта. Но эта иллюзия разбилась о тягостное безмолвие. Мы сели за стол, но никто не потянулся к еде. Завтрак остывал, а напитки в кружках переставали парить. Пауза была неловкой, звенящей, наполненной невысказанными словами. Я смотрел в свою тарелку, чувствуя на себе тяжесть присутствия отставного чиновника, и перебирал в уме варианты начала разговора, но все они казались глупыми и неуместными.

— Не стоит тянуть, — наконец прервал безмолвие старик. Он отодвинул нетронутую тарелку и сцепил руки на столешнице. — Мы оба знаем, зачем я здесь. Роб уже ввёл меня в курс дела.

Я вскинул голову, удивлённо взглянув на родителя.

— Ввёл?

Волшебник виновато отвернулся, потёр шею — жест, выдающий его крайнюю неловкость.

— Я не выдержал, Руби. Вчера вечером… после разговора у камина. Я аппарировал к Альберту и посвятил его в детали.

Он вздохнул, признаваясь в своей слабости.

— Я не мог ждать утра. Мне нужно было поговорить с ним, подготовить почву. Я рассказал ему всё. О твоих предсказаниях. О Гриндевальде, о выборах в МКМ, о войне. О твоих познаниях в науках. Я показал ему свои записи — тот дневник, куда я заносил каждое твоё слово за последние месяцы.

У меня внутри всё похолодело. Значит, "экзамен" начался ещё вчера, без меня. Мои слова, вырванные из контекста, лишённые моих эмоций, лежали на столе перед старым дипломатом и чиновником, препарированные и изученные под лупой. Это меняло расклад. Я больше не мог контролировать подачу информации.

— И что вы думаете, сэр? — спросил я, поворачиваясь к деду.

Данновер не спешил с ответом. Он достал из кармана белоснежный платок, промокнул губы, хотя не сделал ни глотка, и снова убрал его.

— Я провёл ночь, изучая записи Хагрида старшего, сверяя с тем, что знал из газет и официальных отчётов Министерства. И должен признать: то, что записал твой отец, совпадает с реальностью до мельчайших подробностей. Я думаю, что это впечатляющий список совпадений, — медленно взвесил он каждое слово. — Слишком впечатляющий для случайности. И слишком точный для детской фантазии. События, связанные с Темным Лордом, выборы Сантос… Роберт показал мне даты записей и детали. О некоторых из них могли знать только участники.

Он наклонился вперёд, и его взор стал острым, как стилет.

— Но вопрос не в том, что ты предсказал, Рубеус. Вопрос в природе этого знания.

Альб перевёл внимание на племянника.

— Ты уверен, что это именно дар? Дар твоего сына? Не влияние извне? Не одержимость духом? Не проклятие крови? Не ментальное воздействие, которое кто-то оказал на Рубеуса? Не результат действия какого-то темного артефакта, который мальчик мог найти в лесу?

Вопросы падали тяжёлыми камнями. Одержимость. Это было то, чего маги боялись больше всего. Чужой разум в теле ребёнка. Я сглотнул, понимая, насколько близко он подошёл к правде — ведь я и был "чужим разумом", просто не злым духом, а попаданцем.

Роб выпрямился. В его глазах появилась твёрдость, которой не было минуту назад. Он ждал этого вопроса.

— Я не просто уверен, Альберт, — ответил он глухо. — Я знаю. Потому что я прошёл через ад сомнений, прежде чем поверить.

Отец посмотрел на меня, и в его лице я увидел такую боль и любовь, что мне стало стыдно за свои страхи.

— Ты думаешь, я сразу обрадовался? — продолжил егерь, обращаясь к дяде, но не сводя с меня глаз. — Когда мой трёхлетний сын начал говорить о политике и войне, как министр магии? Нет. Я испугался. Я был в ужасе. Моя первая мысль была именно такой: одержимость. Кто-то украл моего мальчика и говорит его ртом.

Он встал и прошёлся по кухне, не в силах сидеть на месте.

— Я никому не говорил. Я проверял. Тайно. Сначала всеми доступными мне самому методами. Затем обратился к специалистам. Я водил его к доктору Уэллсу. К лучшему частному колдомедику, не относящемуся к Святому Мунго. Я заплатил двойную цену за конфиденциальность. Уэллс провёл полное сканирование. Он искал чужие следы, внушения, проклятия. Но в итоге вынес однозначный вердикт: никаких признаков проклятия, одержимости, ментального вмешательства извне, душа цела и неповреждена, магия чиста, без примесей чужеродной энергии, ребёнок здоров физически и магически.

Роберт сделал паузу, глотнул воздуха, и я увидел, как его кадык дёрнулся, проглатывая комок в горле:

— Но мне этого показалось недостаточно, потому что Уэллс, при всём его профессионализме и опыте, работает только у нас в стране и в основном с обычными магами. Его знания ограничены британской школой магомедицины, которая консервативна и опирается на проверенные столетиями методы, — признался лесничий. — Я хотел услышать мнение того, кто видел больше, изучал необычные случаи, выходящие за рамки стандартных учебников, сталкивался с магией разных народов и рас, понимает, как они взаимодействуют.

Маг провёл ладонью по лицу, закрыв на мгновение глаза усталым жестом:

— Поэтому я обратился к французскому специалисту, месье Жаку Дюбуа, который приезжал в Британию по приглашению нашего Министерства для консультаций по делам полукровок и смешанных браков, вызывающих споры в Визенгамоте. Он считается одним из ведущих экспертов Европы по взаимодействию магии разных рас — людей, великанов, вейл, гоблинов, домовых эльфов, кентавров, — изучает, как их магические системы сочетаются или конфликтуют, какие аномалии проявляются у детей от смешанных союзов, какие дары и проклятия передаются по наследству.

Альберт слегка кивнул, признавая авторитет названного имени, и этот жест читался как одобрение выбора.

— Дюбуа тоже осматривал Рубеуса, с той методичностью, которой славятся французские диагносты, — продолжал Хагрид-старший. — Он использовал методы, в том числе совершенно отличные от того, что применял Уэллс. Опирался на французскую школу медицинской артефакторики.

Папа замолчал, словно собираясь с мыслями, затем добавил тише:

— Дюбуа тоже не обнаружил ничего аномального, ничего чужеродного, никаких признаков вторжения извне или насильственного изменения личности. Более того, он сказал, что магия Рубеуса сильна и стабильна, великанская кровь проявляется гармонично, без тех конфликтов с человеческой частью, которые иногда встречаются у полукровок и приводят к магическим вспышкам или неконтролируемым выбросам силы. Назвал это редкостью и удачей.

Роберт опустил голову, рассматривая сплетённые пальцы, и тишина затянулась, стала тягучим, давящим. Я понимал, что сейчас он подбирается к самому сложному, к самому страшному для него воспоминанию, и не смел прервать, боялся спугнуть этот момент откровения.

— Но даже после двух независимых заключений от признанных специалистов, подтверждающих здоровье и целостность сына, я всё ещё сомневался, не мог успокоиться и отпустить страх, — признался отец наконец, и голос его стал совсем тихим, почти шёпотом, исповедальным. — Потому что врачи, какими бы опытными и знающими они ни были, ищут известное, диагностируют болезни и проклятия, которые описаны в медицинских трактатах и задокументированы в архивах Святого Мунго. Если магия незнакома, если она не вписывается в существующие классификации и не похожа ни на что виденное прежде, они могут не распознать её природу, пройти мимо, счесть нормой то, что является скрытой аномалией.

Волшебник поднял голову, встретился взглядом с дядей, и в его выражении лица была мольба — о понимании, о прощении за то безумие, на которое он решился:

— Поэтому я решился на крайнюю меру, на шаг, который многие сочтут безумием отчаявшегося отца или опасной глупостью. Я отвёз Рубеуса к его матери, в племя великанов, в самое сердце их резервации, где правят законы, чуждые и непонятные нашему цивилизованному миру. Где нет палочковой магии и министерских регуляций. К шаману Бейнмоду Эйнбейну, чья магия древнее наших заклинаний, первобытна и связана с духами, кровью, костями, стихиями в их чистом виде.

Егерь вернулся к столу и положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую руку.

— И Фридвульфа… она мать. Великанша. У них инстинкты острее наших. Она бы почувствовала, если бы с Руби было что-то не так. Тем более она бы не приняла чужака. Но она признала его, не отвергла, не почувствовала в нём ничего чужого или враждебного. Хотя великаны чувствуют подмену души острее, чем любые колдомедики с их заклинаниями. Она плакала, когда мы уезжали. Она любит его как своего сына.

Данновер резко выдохнул, откинулся на спинку стула, и впервые за весь разговор маска непроницаемости треснула, уступив место искреннему потрясению. Его лицо стало ещё более напряжённым, если это вообще было возможно, брови сошлись над переносицей глубокой бороздой:

— Ты привёл четырёхлетнего ребёнка к великанам и отдал в руки их шамана? — переспросил он медленно, и в голосе звучала смесь недоверия с чем-то похожим на благоговейный ужас перед отчаянием, толкнувшим человека на такой шаг. — Роб, ты понимаешь, на что шёл? Их магия не подчиняется нашим законам, не следует логике заклинаний, записанных в учебниках, она может исцелить или покалечить, открыть истину или разрушить разум навсегда, и никто, даже сами шаманы, не знают заранее, каким будет результат обращения к духам.

— Я знал о рисках, Альберт, знал и всё равно пошёл, — ответил Роберт просто, без оправданий. Сказал с той спокойной решимостью человека, который принял решение и не жалеет о нём. — Потому что страх потерять сына, ужас от мысли, что внутри его тела живёт что-то чужое или влияющее на него, был сильнее страха перед неизвестностью великанских ритуалов.

И вновь на кухне воцарилась тяжелая атмосфера неловкости. Альб смотрел на племянника долгим, оценивающим взором, и я не мог понять, что творится за этой маской — осуждение, одобрение, сочувствие?

— Шаман Бейнмод провёл над Рубеусом свой древний комплексный ритуал. Одновременно и диагностики, и исцеления, и усиления, — продолжал лесник тише. — Он изучал сына методами, которые нам, воспитанным на палочковой магии, кажутся варварством: касался, нюхал, пробовал на вкус кровь и пот, слушал дыхание и сердцебиение, вглядывался в глаза, словно искал там отражение духов. После ритуала он сказал мне, что в Рубеусе живут «два сердца» — старая и молодая душа, старая и молодая память, наложенные друг на друга, но не враждующие, а сосуществующие. Что мой сын — «дверь» между мирами и «мост», соединяющий прошлое с будущим, видящий сквозь время.

Папа замолчал, выждал, давая дяде переварить эту информацию, затем уточнил тише:

— Бейнмод провёл ритуал, чтобы эти «два сердца» не разорвали Рубеуса изнутри, не привели к расколу личности или безумию. Мы провели три дня в племени, ожидая завершения. Всё прошло успешно, без осложнений, которых я так боялся.

Я сидел, вжавшись спиной в стену, и слушал, как папа раскрывает передо мной причины тех мучительных месяцев, когда я боялся, что он считает меня монстром, подменышем, угрозой. Теперь всё становилось на свои места, складывалось в цельную картину: визиты к врачам, поездка к великанам, напряжённые моменты, когда я ловил на себе странное внимание. Это не было недоверием или попыткой контроля, это была защита отчаявшегося отца, который делал всё возможное, чтобы убедиться в безопасности сына, чтобы знать наверняка, что внутри маленького тела не притаился враг.

Тепло разлилось в груди, растекаясь по всему телу волной, смывающей остатки обиды и страха. Благодарность, огромная и всепоглощающая, к этому упрямому, любящему человеку, который не отвернулся, не отдал меня в Святое Мунго на изучение или в Отдел Тайн на допросы, а искал ответы, проходил через все круги ада ради моего блага, лишь бы защитить.

Отставной чиновник долго обдумывал услышанное, затем медленно кивнул, и в этом кивке читалось признание, принятие логики поступков племянника.

Я почувствовал, как к горлу подкатил ком. Всё это время… пока я играл в шпиона, пока я боялся, что меня раскроют… он защищал меня. Он прошёл через все круги магической медицины и шаманизма, чтобы убедиться, что я в безопасности. Это не было недоверием. Это была высшая форма заботы. Он боялся не меня, он боялся за меня.

— Только после всех этих испытаний, после стольких бессонных ночей и мучительных сомнений, я успокоился, Альберт, понял, что это не болезнь, угрожающая жизни, не проклятие, подлежащее снятию, не одержимость, требующая экзорцизма. Это дар, неотъемлемая часть самого Рубеуса, такая же естественная для него, как цвет глаз или сила рук.

Двоюродный дед медленно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но лёд в глазах растаял. Он был старым солдатом, он уважал тщательность. Если Роберт прошёл через всё это… значит, сомнений быть не могло.

— Бейнмод, значит… — пробормотал он. — Великанская магия грубая, но честная. Она не лжёт. Если шаман не увидел ничего опасного, значит, ничего и нет.

Он перевел внимание на меня, и в глубине его серых глаз что-то неуловимо изменилось. Лёд недоверия треснул, уступая место чему-то новому. Уважению?

— Хорошо. Я принимаю твой аргумент, Роб. Допустим, дар истинный. Но дар — это инструмент. Вопрос в том, как мы его используем.

Безмолвие повисло снова, но теперь оно было иным — не давящим и тревожным, а задумчивым, словно все трое обдумывали сказанное и искали, куда двигаться дальше.

Егерь нарушил паузу первым, и голос его стал тверже, решительнее, словно он переходил от защиты к наступлению, от объяснений к действиям:

— Недавно Рубеус обратился ко мне с просьбой о помощи одному мальчику, — начал отец медленно, выбирая слова. — Том Марволо Реддл, шесть лет, сирота из лондонского приюта Вула, расположенного в Ист-Энде. По словам Рубеуса, если этому ребёнку не помочь сейчас, пока он ещё мал и его личность не сформировалась окончательно, он вырастет в сильного, опасного, безжалостного тёмного мага, который начнёт войну, унесёт сотни жизней невинных людей и принесёт беду многим семьям волшебной Британии. В том числе — нашей семье, семье Хагридов.

Данновер, наконец, взял свою чашку, но пить не стал, лишь смотрел на темную поверхность чая, словно пытаясь разглядеть там ответы. Он не спешил реагировать на информацию о каком-то постороннем ребенке. Его внимание все еще было сосредоточено на мне, на моем даре, на его последствиях. Было видно, как в его голове проносятся мысли, как он взвешивает риски, оценивает ситуацию со всех сторон. На кухне снова воцарилась тишина, но уже не такая напряженная. Атмосфера суда сменилась атмосферой военного совета.

Кажется, самый сложный этап был пройден. Легенда о "пророческом даре" выдержала испытание.

Потянулась долгая пауза. В безмолвии каждый обдумывал только что услышанное, словно старался уложить расставленные по местам факты. Роб первым осторожно взял вилку, затем вслед за ним зашевелились и мы. Блюдо немного остыло, но никто не возражал — за едой мысли шли легче. Альб налил себе ещё чая и сделал пару маленьких глотков. На кухне стало чуточку уютнее, напряжение ослабло. Все медленно возвращались к реальности утреннего дня, но молчание сохранялось — теперь оно казалось не давящим, а рабочим, наполненным подготовкой к важному решению.

Наконец, допив и, видно, придя к каким-то внутренним выводам, старик вновь заговорил.

— Роберт сказал мне, что ты настаиваешь на вмешательстве, — Альберт обратился ко мне. — Ты утверждаешь, что этот мальчик, сирота из приюта Вула, станет угрозой для магической Британии. И для нашей семьи в частности.

— Да, сэр, — твердо ответил я. Теперь, когда я знал, что папа на моей стороне, мне было легче говорить. — Он сильный маг. Потенциально — самый сильный в своем поколении. Но он растет в аду. Если мы оставим его там… тьма поглотит его. А потом он поглотит всех нас.

— "Зло рождается там, где нет любви", — процитировал Данновер, задумчиво наблюдая за огнем. — Поэтично. Но опасно. Мы говорим о вмешательстве в судьбу незнакомого человека, Руби. О нарушении Статута, возможно. О рисках.

— Риск бездействия выше, — вмешался папа. Он положил ладонь на стол, как бы ставя печать. — Я видел глаза сына, когда он говорил об этом. Он боится не за себя. Он боится того, что будет, если мы ничего не сделаем.

Молчание повисло снова. Дед сидел неподвижно, по-прежнему переваривая услышанное, и я не мог понять по его лицу, что он думает, какое решение зреет в глубине этого мудрого, опытного ума.

Наконец он медленно выдохнул, провёл ладонью по серебристой бороде, разглаживая несуществующие складки, и взглянул на меня:

— Рубеус, — негромко начал, и голос его звучал мягче, чем я ожидал, почти по-отечески. — Ты понимаешь, о чём просишь? Спасти ребёнка, который, по твоим словам, может стать тёмным магом, способным принести беду сотням людей, — это не просто благотворительность, не акт милосердия к обычному сироте. Это попытка изменить судьбу, вмешаться в течение событий, которые, возможно, уже предопределены, и никто не знает, какими будут последствия такого вмешательства.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и заставил себя ответить, не отводя взора от серых дедушкиных глаз:

— Понимаю, — прохрипел тихо, и голос прозвучал чужим, хриплым от напряжения. — Но если мы не попробуем, если оставим его там, в одиночестве и отторжении, он точно станет тем, кого все боятся. А если дадим ему шанс, семью, заботу, которой он никогда не знал, может быть, всё изменится.

Альберт теперь и сам не сводил с меня взгляда, будто взвешивал мою душу на невидимых весах, пытаясь отделить правду от лжи. Выстоять под этим тяжелым вниманием стоило огромных усилий. Мне хотелось опустить голову и исчезнуть, лишь бы прервать этот безмолвный допрос, но я заставил себя не моргать.

Я ковырял еду на своей тарелке, но аппетит так и не вернулся. Напряжение, которое, казалось бы, спало после подтверждения подлинности дара, теперь трансформировалось в новое, более липкое чувство — страх перед тем, удастся ли мне продать эту идею. Спасение Тома Реддла. Это звучало безумно даже в моей голове. А для старика это должно было звучать как вредная, возможно даже самоубийственная благотворительность.

Данновер медленно жевал бекон, его лицо оставалось непроницаемым. Он не торопился. В его мире, мире высокой политики и сложных ритуалов, поспешность была признаком слабости.

— Значит, мальчик, — наконец заметил он, отодвигая пустую тарелку. — Том Марволо Реддл. Приют Вула. Сын волшебницы и магла, если я правильно понял из записей Роберта?

— Да, сэр, — ответил я, стараясь смотреть ему в глаза. — Мать — Меропа Гонт, потомок Салазара Слизерина. Отец — богатый сквайр из Литтл-Хэнглтона.

Альб поморщился при упоминании Гонтов, словно от зубной боли.

— Гонты… Выродившийся род. Безумцы и нищие, живущие на отшибе и кичащиеся своим змеиным языком. Я знал Марволо. Неприятный тип. Если в этом мальчике течёт их кровь, да ещё смешанная с магловской… Это гремучая смесь, Рубеус. Нестабильная.

— Именно поэтому он опасен, — подхватил я. — Сэр, он не просто сирота. Он — гений. Магический гений, брошенный в среду, которая его отвергает и боится. Маглы в приюте чувствуют его силу, но не понимают её. Они травят его. А он… он защищается.

Роб, который до этого молча слушал, вынул из кармана сложенный лист бумаги — копию страницы из журнала приюта.

— Я говорил с заведующей приюта, Альберт, — весомо отметил егерь. — Мальчику шесть лет. И он уже осознанно применяет беспалочковую магию. Не стихийные выбросы, когда разбивается ваза от страха. Нет. Он заставляет вещи двигаться усилием воли. Он может причинять боль тем, кто его обижает. Взглядом или мыслью.

Старик взял лист, пробежал глазами по строчкам. Его брови поползли вверх.

— В шесть лет? Контролируемый телекинез и ментальное воздействие? Это… уровень сильного стихийного мага. Или…

— Или будущего темного мага, — закончил я за него. — Сэр, представьте себе ребёнка с такой силой и душой, искалеченной одиночеством и ненавистью. Он вырастет, попадёт в Хогвартс, узнает о своём происхождении. И тогда он захочет отомстить. Не только отцу, бросившему его. Не только маглам. Всем. Всему миру, который позволил ему гнить в приюте.

Данновер барабанил пальцами по столу, устремив взор в окно, где начинался рассвет.

— Допустим, — медленно произнёс дед. — Допустим, твоё видение верно, и этот мальчик — бомба замедленного действия. Но почему мы? Почему Хагриды? Есть Министерство. Есть Отдел Тайн. Есть, в конце концов, директор Диппет. Пусть они занимаются потенциальными тёмными магами. Зачем нам брать на себя этот груз? Вмешательство — это ответственность. Это риски. Это, простите за цинизм, расходы.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна отчаяния. Логика старика была безупречна. С точки зрения аристократа, вмешиваться в судьбу такого полукровки с плохой наследственностью — безумие.

— Потому что никто другой этого не сделает, — мой голос зазвенел от напряжения. — Дамблдор, декан Гриффиндора, придёт к нему только через пять лет. Когда будет уже поздно. Когда Том уже сформируется как социопат, научившийся носить маску обаяния. Министерство? Они увидят в нём просто ещё одного грязнокровку, пока он не станет достаточно сильным, чтобы захватить это Министерство.

Я встал со стула. Мне нужно было двигаться, чтобы выплеснуть эмоции.

— Сэр, вы спрашиваете, почему мы? Потому что мы знаем. Знание — это не только сила, это ответственность. Если мы пройдём мимо, зная, кем он станет… кровь его жертв будет и на наших руках. И потом… — я замялся, подбирая слова, которые зацепили бы прагматичного отставного чиновника. — Это инвестиция.

Глаза деда сверкнули интересом.

— Инвестиция? Поясни.

— Я уже говорил. Том Реддл обладает потенциалом величайшего мага столетия. Если этот потенциал направить в мирное русло… Если дать ему семью, любовь, ориентиры… дружбу, просто проявить к нему хорошее человеческое отношение. В таком случае он может стать не разрушителем, а созидателем. Он может стать… нашим союзником. Сильнейшим союзником.

Альберт усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Ты предлагаешь вырастить собственного карманного Тёмного Лорда? Смело. Очень по-слизерински, Рубеус.

— Я предлагаю не дать ему стать Тёмным Лордом, — твёрдо ответил я. — Я предлагаю дать ему шанс стать человеком.

— Хорошо, — негромко сказал старик, и в голосе прозвучало решение, твёрдое и окончательное. — Я помогу вам. Не потому, что верю безоговорочно в каждое предсказание, которое ты сделал, Рубеус. Хотя доказательства, которые ты предоставил, впечатляют. И не потому, что хочу спасать мир от будущего тёмного мага, существование которого пока гипотетично. А потому, что ребёнок, живой, реальный мальчик, страдает прямо сейчас, в этот момент, пока мы тут сидим и рассуждаем о судьбах и предсказаниях. И если мы можем ему помочь, дать ему шанс на нормальную жизнь, то обязаны попробовать, независимо от того, кем он станет в будущем.

Папа выдохнул с облегчением, и я увидел, как напряжение схлынуло с его плеч, оставив лицо усталым, но умиротворённым:

— Спасибо, Альберт, — тихо отозвался Роб, и в голосе прозвучала искренняя благодарность. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

Дед махнул рукой, отметая благодарности:

— Не благодари раньше времени, Роберт, — заметил он суховато, но без жёсткости. — Впереди долгий путь, полный препятствий, которые мы даже не можем предвидеть сейчас. Вы взяли на себя ответственность за чужую судьбу. Это тяжёлая ноша. Особенно для твоих четырёхлетних плеч, Руби. Надеюсь, твоя спина, хоть и наполовину великанская, выдержит.

Я выдохнул, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется слабостью облегчения. Мы сделали это. Мы перешли Рубикон.

— И все равно, спасибо, — прошептал я.

Егерь потянулся к остывшему чайнику, машинально проверяя его температуру, но накладывать заклинание подогрева не стал. Альб задумчиво смотрел в окно, где зимнее солнце поднималось над верхушками деревьев леса Дин.

— Много работы предстоит, — наконец отметил двоюродный дед, поворачиваясь к нам. — С документами, с Министерством, с самим мальчиком. Это не будет быстро и не будет просто.

— Мы справимся, — ответил отец просто.

Дедушка кивнул, и больше ничего не требовалось говорить.

Тот утренний разговор на кухне всё изменил. Втроём — егерь, отставной чиновник и ребёнок с чужой памятью в голове — мы решили переписать судьбу, которая ещё не была окончательно высечена в камне.