Не тот Хагрид

Глава 17. Британская колдомедицина

Минул месяц с тех пор, как моя жизнь перевернулась, а наш дом превратился в хорошо укрепленную и автономную крепость. За это время отец полностью наладил работу расширенного хозяйства: новые плантации магических трав прижились, местами даже начали давать первый урожай, яблони и груши в магловском лесу окрепли, а на построенной ферме уже вовсю кипела жизнь под присмотром Уильямсов. Все механизмы были отлажены, и Роберт наконец смог выдохнуть и переключить свое внимание на главную, так и не решенную проблему — природу моего «дара».

И он погрузился в исследования с той же методичностью, с какой укреплял наш дом. Это был его личный крестовый поход, в который он, однако, не посвящал меня напрямую. Я лишь видел его результаты.

Я видел, как на его столе появляются книги с названиями вроде "Аномалии магического развития", "Пророческие дары и их проявления", "История великих провидцев и оракулов". Он изучал случаи спонтанных пророчеств, магического сомнамбулизма, даже одержимости. Он искал хоть какое-то рациональное, магическое объяснение тому, что происходит со мной.

Иногда, когда он думал, что я не слышу, он тихо читал вслух особо интересные места. Так я узнал о мальчике-полукровке из XVI века, который мог предсказывать погоду с невероятной точностью. Или о девочке-ведьме из Средневековья, которая во сне видела события, происходящие за сотни миль от неё. Но все эти случаи были лишь бледной тенью того, что происходило со мной. Их дары были узконаправленными, спонтанными. Мои же знания были системными, всеобъемлющими и имели совершенно иной источник.

Я понимал, что он не найдёт ответов в этих книгах. Мой случай был уникален. Я не был пророком, не был одержимым. Я был… попаданцем. Но как объяснить это человеку, который даже не знает такого слова?

Иногда мне хотелось просто подойти к нему и сказать: "Пап, не ищи. Ты не найдёшь. Всё гораздо проще и одновременно сложнее". Но я молчал, потому что меня сковывал ледяной страх разоблачения. Я не знал, что именно со мной произошло — заменил ли я душу этого мальчика, слился ли с ней, или что-то ещё. Эта неопределённость порождала самый главный, самый глубинный страх: что если отец, со всей своей магической дотошностью, докопается до правды? Что, если он увидит во мне не своего сына, а аномалию, чудовище, ошибку мироздания?

Мысль о том, что этот человек, может увидеть во мне чужака, была невыносимой. Я боялся его реакции — страха, отвращения, непонимания. Я боялся остаться совсем один в этом чужом мире, без единственной опоры, которую успел обрести. Поэтому я продолжал молчать, позволяя ему искать ответы там, где их не было, и надеясь, что его исследования не зайдут слишком далеко.

Поэтому я молча наблюдал за его поисками, чувствуя смесь вины и сочувствия. Я был причиной его бессонных ночей, его тревог, его одержимости. Но я же был и его единственной надеждой. Если он сможет принять меня таким, какой я есть, мы сможем изменить будущее. Если нет… я не хотел даже думать об этом.

Несколько ночей подряд он исчезал через каминную сеть, возвращаясь под утро с усталым, но сосредоточенным видом. Позже я понял, что он проводил это время в библиотеке Министерства магии. Днем, как официальный сотрудник, он изучал открытые фонды, а ночью, пользуясь своим статусом и знанием всех потайных ходов, проникал в закрытые секции. Его интересовало все: древние фолианты о прорицаниях, трактаты о природе и магии полукровок, отчеты о магических аномалиях у детей. Он искал хоть один похожий случай, хоть одну зацепку.

Его кабинет превратился в филиал этой библиотеки. На его рабочем столе постоянно лежали стопки книг и свитков, которые он приносил с собой. Это были не только министерские архивы. Он обращался к своим старым знакомым, одалживая редкие семейные гримуары, и даже списывался с коллегами с континента. Он был одержим поиском. При этом со временем его кабинет стал еще одной закрытой зоной для меня. Отец укрепил его магией, волшебным «родительским контролем», что попасть туда теперь я мог только с ним вместе.

В итоге я стал невольным участником его экспериментов. Время от времени он проводил надо мной различные диагностические ритуалы. Самым запоминающимся был тот, когда он расставил вокруг меня на полу круг из тусклых свинцовых пластин, испещренных сложными руническими узорами. Когда Роберт начал читать заклинание, руны вспыхнули ледяным синим светом, и я почувствовал, как невидимые щупальца проникают в меня, сканируя, прощупывая мою магическую суть. Ощущение было не болезненным, но крайне неприятным — будто тебя промораживают и выворачивают наизнанку. Я чувствовал себя подопытным кроликом, но молчал, видя, с какой надеждой отец вглядывается в руны, которые после каждой попытки лишь тускло гасли, не давая ответа.

Однажды он принес откуда-то тяжелый магический маятник из цельного куска горного хрусталя на серебряной цепи. Посадив меня за стол, он начал медленно водить маятником надо мной, над картами мира, над астрологическими схемами, задавая тихим, напряженным голосом вопросы: «Какова природа его дара? Откуда он исходит? Это магия крови? Это проклятие? Это божественное вмешательство?». Но хрусталь оставался упрямо недвижим или лишь лениво покачивался из стороны в сторону, не давая ни одного внятного ответа. Я сидел неподвижно, боясь пошевелиться, и чувствовал, как с каждой минутой нарастает его тихое бешенство и мое собственное уныние от этой бесполезной процедуры.

Финалом этой исследовательской лихорадки стал вечер, когда он, после очередной неудачной попытки получить ответ от какого-то артефакта, с глухим стуком опустил его на стол. Он долго сидел молча, глядя в одну точку, а потом повернулся ко мне. В его глазах больше не было исследовательской одержимости. Только глухая усталость и твердая решимость.

— Я сделал все, что мог, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало признание собственного бессилия. — Моих знаний и этих железяк не хватает. Пора обратиться к специалистам. Сначала — к нашим. А потом, если понадобится, и к чужим. Завтра мы едем в Лондон, к колдомедику.

Утро перед поездкой выдалось напряженным. Отец опять встал раньше обычного, и я слышал, как он до рассвета ходил по первому этажу, что-то перекладывая и проверяя. За завтраком он был молчалив и постоянно жевал шоколад, что всегда было признаком сильного волнения. Я и сам нервничал. Новая волна страха накатывала при мысли о том, что профессиональный колдомедик с его приборами и заклинаниями может обнаружить во мне то, что упустили домашние ритуалы отца. То, что я — чужой в этом теле. Единственное, что меня немного успокаивало, — это воспоминание о самом первом визите к доктору, еще когда я был совсем маленьким и страдал от болей в суставах. Тогда он ничего не заметил. Может, и сейчас пронесет.

Роберт сходил к себе и вернулся, одетый в лучший костюм — темно-серый, чистый, с отглаженной рубашкой и повязанным синим платком. Для него это было необычно. Обычно он ходил в рабочей одежде, грубой, практичной. Но сегодня был особый день.

— Одевайся тепло, — сказал он. — И опрятно. Это важная встреча.

Я кивнул, поднялся к себе. Надел чистую рубашку, жилет, шерстяные брюки. Причесал волосы — насколько это было возможно с моей копной. Посмотрел на себя в маленькое зеркальце. Ребенок смотрел в ответ — крупный, с широким лицом, встревоженными глазами.

Мы отправились через каминную сеть прямо в «Дырявый котел», а оттуда, накинув на меня капюшон, отец быстро провел меня по Косой аллее и свернул в один из неприметных боковых переулков. Кабинет доктора Артура Уэллса располагался на третьем этаже над аптекой «Слизняк и Джиггер», и чтобы попасть туда, нужно было подняться по узкой каменной лестнице с красивыми каменными резными перилами.

Кабинет оказался полной противоположностью тесной лестнице — просторный, светлый, с высоким потолком. Он был обставлен тяжелой, основательной мебелью из темного дуба: массивный письменный стол, глубокие кожаные кресла для посетителей и кушетка для осмотра. Вдоль стен тянулись высокие шкафы, за стеклами которых виднелись ряды старинных фолиантов в кожаных переплетах, а в витринах поблескивали загадочные артефакты: диагностические кристаллы, латунные приборы, похожие на астролябии, и наборы серебряных хирургических инструментов. Стены украшали портреты знаменитых британских колдомедиков прошлого; их нарисованные фигуры время от времени степенно кивали нам или перешептывались друг с другом. В воздухе стоял сложный, но приятный запах старого дерева, пергамента и лаванды — так, по-видимому, пахла магическая дезинфекция.

Нас встретил сам доктор Уэллс. Это был крепкий мужчина лет шестидесяти, с густыми седеющими волосами с рыжиной и пронзительными серо-голубыми глазами под кустистыми бровями. Несмотря на возраст, он держался прямо, а его широкие плечи выдавали человека, который в молодости не чурался физического труда. Одет он был в строгий темный сюртук и жилет с множеством кармашков, из одного из которых выглядывала золотая цепочка от часов. Никакой тебе желтой характерной мантии.

— Роберт, — кивнул он отцу, и в его голосе послышался легкий шотландский акцент, с характерным раскатистым «р». — Проходите. Это и есть ваш юный богатырь?

Прежде чем ответить, отец сделал то, чего я не ожидал. Он достал из внутреннего кармана мантии туго свернутый свиток пергамента.

— Артур, прежде чем мы начнем, — серьезно сказал он, — я должен попросить тебя об одной вещи.

Он протянул свиток доктору.

— Это магический контракт о неразглашении. Я прошу тебя скрепить его кровью.

Лицо доктора Уэллса мгновенно стало серьезным. Он взял свиток, быстро пробежал глазами текст и понимающе кивнул.

— Конечно, Роберт. Работая с полукровками, я привык к таким мерам. Это правильная предосторожность.

Он без колебаний достал из ящика стола тонкую серебряную иглу, испещренную рунами, легко уколол палец и позволил капле крови упасть на пергамент. Свиток на мгновение вспыхнул изумрудно-зеленым светом, выгравированные на нем руны засветились, а затем все погасло.

— Скреплено, — констатировал доктор. — Можем приступать.

— Итак, Роберт, — начал доктор, усаживаясь за стол и открывая толстую книгу для записей, — расскажи мне, что тебя беспокоит. С Рубеусом все в порядке, насколько я вижу.

Отец замялся, явно подбирая слова. Он не мог рассказать доктору всей правды, даже несмотря на магический контракт. Это было слишком опасно.

— Артур, ты знаешь, я не из тех, кто паникует по пустякам, — начал он издалека. — Но Рубеус… он развивается не так, как обычные дети, — начал он. — Я понимаю, что он полувеликан, и его рост и сила — это нормально. Но дело не только в этом. Руби развивается слишком необычно. Даже для полувеликана.

— В каком смысле? — доктор Уэллс внимательно посмотрел на отца.

— Его разум… он не соответствует его возрасту. Он говорит и рассуждает как взрослый. И его способность к обучению… она феноменальна.

— Что ты имеешь в виду?

— Ему еще четырех лет нет, Артур. Я не могу начать учить его магии, это опасно. Его магия ещё не сформировалась. Поэтому, чтобы занять его, я начал давать ему магловские книги. Сначала простые, детские. Потом — школьные учебники. И он… он просто впитывает информацию, как губка.

Отец сделал паузу, словно собираясь с силами.

— Мы были в Лондоне несколько недель назад. Зашли в магловскую библиотеку. Я взял несколько учебников для средней школы — алгебру, геометрию, физику. Он пролистал их за пару часов и сказал, что всё понял. Я устроил ему проверку — и он действительно всё понял! Он решает уравнения, объясняет физические законы, разбирается в истории. Он знает больше, чем я когда-либо знал о магловском мире.

Доктор Уэллс удивлённо поднял брови.

— Феноменальная память?

— Не только. Он не просто запоминает, он понимает. Анализирует, делает выводы. Я дал ему почитать магловские романы — Диккенса, например. Так он не просто пересказал мне сюжет. Он объяснил мне социальный контекст, мотивы персонажей, символизм… Я сам читал эти книги, но никогда не видел в них столько, сколько видит он.

— И тебя это беспокоит? — спросил доктор.

— Да. Потому что это ненормально. Я боюсь, что это… какой-то магический недуг. Или побочный эффект от его великанской крови. Что-то, что даёт ему эти способности, но в то же время может ему навредить. Я перечитал всё, что смог найти о развитии детей-полукровок, но нигде не нашёл ничего подобного. Поэтому я здесь. Я хочу быть уверен, что с ним всё в порядке. Что это просто… гениальность, а не болезнь.

Доктор Уэллс долго молчал, глядя на меня. В его взгляде не было ни страха, ни удивления. Только глубокий профессиональный интерес.

— Что ж, Роберт, — сказал он наконец, — ты правильно сделал, что пришёл. Такие случаи редки, но они бывают. Иногда магия у детей проявляется не в виде стихийных выбросов, а в виде аномального развития, в том числе и умственных способностей. Давайте посмотрим, что мы можем выяснить.

Осмотр был долгим и обстоятельным. Сначала физический: меня измерили, взвесили, проверили пропорции. Доктор Уэллс долго ощупывал мои суставы и мышцы, постукивал по коленям маленьким молоточком, проверяя рефлексы, а потом слушал сердце и легкие с помощью магического стетоскопа, который, как он пояснил, улавливал не только физические, но и магические ритмы в теле.

Затем начался магический осмотр. Он несколько раз провел вдоль моего тела палочкой, и за ее кончиком оставались яркие, светящиеся точки и линии, которые показывали ему потоки моей магии.

— Ровные, сильные, без разрывов и сгустков, — одобрительно пробормотал он. — Очень хорошо.

Потом он поднес к моей груди большой кристалл, и тот засветился ровным, теплым золотисто-красным светом.

— Прекрасно. Здоровая, активная магия с сильной примесью жизненной силы от великанской крови.

Он задавал вопросы: были ли у меня приступы неконтролируемой магии, чувствую ли я жжение или холод в теле, вижу ли я яркие, повторяющиеся сны. Я отвечал осторожно — не врал, но и не говорил всей правды, умалчивая о своих «воспоминаниях».

Затем начался самый напряжённый этап. Доктор Уэллс усадил меня в кресло напротив себя и достал из шкафа несколько зачарованных предметов. Первым был гладкий серебряный шар, который он поставил на стол между нами.

— Рубеус, посмотри на шар, — попросил он мягко. — Постарайся ни о чём не думать, просто смотри.

Я уставился на блестящую поверхность. Через несколько секунд шар начал тускнеть, а потом внутри него стали появляться размытые, меняющиеся образы. Я не мог разобрать, что это, но доктор Уэллс, казалось, всё понимал.

— Активная, но не структурированная ментальная деятельность, — пробормотал он, делая пометку. — Мышление идёт потоком, скорее как у взрослого, но без признаков внешнего вмешательства.

Затем он достал набор из двенадцати тонких хрустальных пластин, на каждой из которых была выгравирована сложная руна.

— Сейчас я буду показывать тебе руны, — объяснил он, — а ты должен будешь сказать мне, какие ассоциации они у тебя вызывают. Не думай, просто говори первое, что приходит в голову.

Он показывал мне руны одну за другой. Я отвечал, стараясь быть максимально нейтральным. Руна "защита" — "дом", руна "сила" — "отец", руна "знание" — "книга". Я понимал, что это — тест на подсознательные реакции, и старался не выдать ничего лишнего.

Последним был самый страшный тест. Доктор Уэллс достал тонкую серебряную диадему, усыпанную мелкими сапфирами.

— Это — диадема ментального резонанса, — сказал он. — Она позволяет мне на несколько секунд войти в твои мысли. Не бойся, я не буду копаться в твоей памяти. Я просто хочу почувствовать структуру твоего сознания.

Он надел диадему мне на голову. Я почувствовал лёгкий холодок и едва уловимое ощущение чужого присутствия в своей голове. Я замер, боясь, что он увидит всё — мою прошлую жизнь, мои знания, мой страх. Но через несколько секунд доктор снял диадему.

— Удивительно, — пробормотал он, глядя на отца. — Его сознание абсолютно чистое. Никаких следов проклятий, ментальных блоков или чужеродного влияния. Это — его собственный разум. Невероятно развитый, но его собственный.

Страх, что меня разоблачат, ледяной змеей шевелился в животе, но я держался. Особенно тяжело было во время теста с диадемой ментального резонанса. Я чувствовал это лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему сознанию и изо всех сил старался думать о простых, детских вещах — о вкусе яблочного пирога, о тепле отцовской руки, о том, как забавно кудахчут куры во дворе. Я строил в своём разуме ментальные стены, пряча за ними всё, что могло меня выдать: воспоминания о прошлой жизни, знания о будущем, сам факт того, что я — не тот, кем кажусь.

Это было похоже на хождение по тонкому льду. Один неверный шаг, одна случайная мысль — и всё рухнет. Доктор увидит правду. И тогда… что тогда? Что он скажет отцу? "Ваш сын — не ваш сын"? "В его теле живёт чужая душа"? Я не знал, как они отреагируют, но был уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Поэтому, как только диадема была снята и я услышал облегчённое "удивительно, его сознание абсолютно чистое", я решил действовать. Нужно было срочно переключить внимание с себя на кого-то другого. На самого очевидного кандидата.

— Раз уж мы здесь, доктор, — сказал я, когда осмотр подошел к концу, — не могли бы вы и папу проверить? Он много работает, почти не отдыхает…

Уэллс удивленно посмотрел на меня, потом на Роберта, и в его глазах промелькнула теплая усмешка.

— Что ж, похвальная забота о родителе. Конечно, посмотрим.

Осмотр отца начался так же методично. Доктор Уэллс несколько раз взмахнул палочкой, пробормотал диагностические заклинания. Сначала всё шло спокойно — проверка общего состояния, магических резервов, потом…

Лицо колдомедика дрогнуло. Он нахмурился, повторил заклинание, наклонился ближе.

— Роберт, — голос его стал серьезнее, — у тебя…

Отец резко выпрямился, его рука метнулась вперед, перехватывая запястье доктора.

— Всё в порядке, Эдмунд, — сказал он быстро, слишком быстро. — Знаю. Уже давно купировано. Не стоит беспокоиться.

Уэллс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом перевел глаза на меня. Я сидел, не понимая, о чем речь, но чувствуя напряжение, внезапно повисшее в воздухе.

— Купировано, говоришь? — Доктор снова взмахнул палочкой, на этот раз более осторожно. — Да… действительно. Подавлено, но не снято. Кто работал? Хорошая работа, надо признать.

Он помолчал, затем повернулся ко мне и улыбнулся — слишком ярко, слишком искусственно.

— А вот у мальчика, — доктор указал палочкой на меня, — никаких следов. Абсолютно чисто. Удивительно…

— Кровь матери, — коротко бросил отец, и в его голосе прозвучало что-то твердое, закрывающее тему. — Великанья кровь. Видимо, помогла.

Уэллс медленно кивнул.

— Да, да, конечно. Мощная магия, первобытная… Она многое может нейтрализовать. — Он отступил на шаг, словно понимая, что зашел на опасную территорию. — Что ж, тогда всё хорошо. Есть, правда, небольшое воспаление в правом запястье, Роберт. Растянул, ударился и не стал ничего с этим делать?

Отец расслабился, благодарный за смену темы.

— Работа такая. Не обращаю внимания на мелочи.

— Ну так вот, обращай, — назидательно произнес доктор, доставая пергамент для рецепта. — Выпишу согревающую мазь и лёгкое зелье для суставов. Пока не запущено, но если продолжишь махать топором и таскать бревна с больным запястьем, через год придешь ко мне с куда более серьезными проблемами.

Доктор Уэллс тем временем дописывал что-то в своих записях, его перо быстро скользило по пергаменту. Напряжение в кабинете постепенно рассеивалось. Отец взял выписанный рецепт на мазь для запястья, сложил его и убрал в карман, явно стараясь выглядеть спокойным.

— Что ж, с тобой мы разобрались, Роберт, — сказал колдомедик, откладывая перо и поднимая глаза. — Мазь используй дважды в день, зелье — по чайной ложке перед сном. Через две недели запястье будет как новое.

Отец кивнул, благодарно.

— Спасибо, Эдмунд.

Доктор взял со стола пергаменты с результатами моего осмотра — их было несколько листов, исписанных диагностическими формулами и пометками. Перебрал их, пробежался взглядом по основным записям, затем повернулся ко мне. На его лице снова появилась та профессиональная, успокаивающая улыбка, которой он встречал нас в начале приема.

— Теперь вернемся к главному пациенту, — сказал он, и в его голосе прозвучала явная нотка облегчения от возвращения к более простой, понятной теме. — К тебе, молодой человек.

Он оперся о край стола, держа пергаменты в руке, и посмотрел сначала на меня, потом на отца.

— Итак, Роберт, — начал доктор Уэллс, аккуратно складывая свои записи, — я провёл все тесты, которые счёл необходимыми, и могу сказать тебе одно: с твоим сыном всё в порядке.

Отец недоверчиво посмотрел на него.

— Но его… его знания?

— Это не болезнь, — твёрдо сказал доктор. — И не проклятие. Я не нашёл ни малейших следов тёмной магии или ментального вмешательства. Его разум чист, его магия — здорова.

— Тогда что это?

— Моё предположение таково, — доктор Уэллс встал и подошёл к окну, глядя на Косую аллею. — Магия твоего сына, усиленная его великанской кровью, выбрала для себя необычный путь развития. Вместо того, чтобы выплёскиваться наружу в виде неконтролируемых выбросов, как это бывает у большинства детей, она направилась внутрь. На развитие его тела и, что самое интересное, его мозга. Впрочем, для полувеликанов такая картина скорее типична.

Он повернулся к отцу.

— Понимаешь, великанская магия — это, в первую очередь, магия роста, силы, выносливости. Она заставляет тело твоего сына расти с невероятной скоростью. Но мозг — это тоже часть тела. И магия, судя по всему, ускоряет и его развитие. Она создаёт новые нейронные связи, увеличивает объём памяти, ускоряет мыслительные процессы. Он не просто вундеркинд, Роберт. Он — результат уникального симбиоза человеческой и великанской магии.

— Но это… это безопасно? — спросил отец.

— Абсолютно. Я не вижу никаких негативных тенденций. Его магия не разрушает его, а наоборот, укрепляет. Он просто будет развиваться быстрее, чем другие дети. И не только физически, но и интеллектуально. Тебе просто нужно принять это и помочь ему справиться с этим даром. Давать ему пищу для ума, развивать его способности. Но не перегружать. И, как я уже сказал, никакой палочки до тех пор, пока его магия полностью не стабилизируется окончательно.

— Мальчик абсолютно здоров, — твердо сказал он, глядя на отца. — И физически, и магически. Другими словами, его рост и сила — это естественное проявление великаньей крови, которое его собственная магия активно поддерживает и усиливает. Можешь не волноваться, он гарантированно не будет сквибом. Более того, я думаю, он вырастет сильным магом. Риск неконтролируемых детских выбросов у него минимален, потому что его магия уже нашла себе точку приложения — физическое развитие.

Отец выдохнул с явным облегчением, хотя главный вопрос так и остался без ответа.

— НО, — добавил доктор, подняв палец, и его голос стал особенно строгим, — я должен вас еще раз предупредить, Роберт. То, что магия мальчика нашла себе применение в физическом и умственном росте, не означает, что она стабилизировалась. Это просто перенаправление энергии, а не её контроль. Перенаправление возникающих всплесков в определенное русло, а не их отсутствие. И это ни в коем случае не значит, что ему можно давать в руки волшебную палочку и учить колдовать. Категорически нет.

Он сделал паузу, давая отцу осознать всю серьёзность его слов.

— Любая попытка направить его магию через палочку сейчас может привести к катастрофе. Представь его магическую систему как реку. В случае сильного магического выброса, который у детей его возраста не редкость, это будет похоже на попытку провести бурлящий поток через тонкую стеклянную трубку — она просто разорвётся, и последствия будут непредсказуемы. Но есть и другая опасность. Его магия сейчас полностью уходит в рост. Если ты дашь ему палочку и начнёшь учить его колдовать, ты, по сути, заставишь его магию течь по другому руслу. Это как отвести воду от ручья, который питает большое дерево. Ручей может пересохнуть, а дерево — зачахнуть. В его случае это может привести к тому, что его магия просто не разовьётся до своего полного потенциала, навсегда оставшись слабой. Вы можете навсегда искалечить его магическую суть. То же самое с рунами, зельями, артефактами. В общем, стандартные ограничения для детей волшебников. Не обманывайся в этом его внешностью и разумностью, Роберт.

Отец побледнел и кивнул.

— Тогда… когда? Когда ему можно будет дать палочку?

— Все же не в одиннадцать лет, как всем остальным, — ответил доктор. — Судя по тому, что я вижу, его развитие идёт с опережением. Вероятно, безопасный момент наступит раньше, чем он пойдёт в Хогвартс. Но когда именно — сказать сейчас невозможно. Это нужно будет проверять.

Он посмотрел на меня, потом снова на отца.

— Мой совет таков: привозите его ко мне раз в год. Я буду проводить диагностику, следить за его развитием. Когда я увижу, что его магия окрепла и стабилизировалась и готова к нагрузке, я вам скажу. Тогда и можно будет отправляться к Олливандеру. В любом случае, даже если это случится позже одиннадцати, ничего страшного. Он пойдёт в Хогвартс почти в двенадцать, так что время у вас есть. Главное — не торопите природу. В его случае это может быть фатально.

Мы вышли из кабинета, и я почувствовал, как напряжение отпускает меня. Первая, самая страшная волна страха прошла. Он ничего не нашел. Никакого «подселенца», никакой чужой души. Для опытного британского колдомедика я был просто необычно рослым и здоровым мальчиком-полукровкой. Пока что я был в безопасности.