Не тот Хагрид

Глава 28. Малая цена

Я открыл глаза медленно, с огромным трудом, словно веки были налиты свинцом. Первое, что увидел, был потолок шалаша — переплетение веток, покрытых шкурами, через которые пробивался дневной свет. Всё казалось ярче, чётче, насыщеннее, чем помнилось. Звуки доносились отовсюду, накладываясь друг на друга, но не сливаясь в какофонию. Не дать ни взять ощущение похмелья.

Повернул голову медленно, преодолевая сопротивление затёкших мышц. Шея затрещала, позвонки щёлкнули, прокатив волну дискомфорта от основания черепа до плеч. Боли не было, только ощущение скованности.

Увидел мать, смотрящую на меня с таким лицом, пристальным немигающим взглядом, что стало не по себе. Фридвульфа всхлипнула, увидев, что я открыл глаза. Протянула руку, дрожащую от эмоций, коснулась моего лица, погладила щёку. Словно проверяла, что я действительно живой и очнулся. Потом обняла — осторожно, боясь навредить, прижала к груди. Плакала, но уже от радости, от облегчения.

Тут и отец дал о себе знать. Заметил его фигуру, вышедшую на свет от дальней стены шалаша. Роберт улыбнулся — слабо, едва заметно, но искренне. Глаза наполнились слезами, хотя волшебник сдерживался, не давая им пролиться.

— Ты вернулся, — прошептал отец хрипло, голос был измученным, как после трёхдневного безостановочного разговора. — Мы думали… боялись, что не вернёшься.

Тело было чужим, тяжёлым, не слушалось команд. Руки и ноги казались ватными, каждое движение требовало огромных усилий. Слабость накрывала волной, придавливала к шкурам, заставляла хотеть снова закрыть глаза, провалиться обратно в сон.

Но одновременно, где-то глубоко внутри, чувствовал прилив новой силы. Дремлющей, копящейся, ожидающей момента проявиться. Словно проснулось что-то мощное, что спало всю жизнь, и теперь начинало разворачиваться, занимать своё место в теле и сознании.

Голод был диким, животным, заставлял желудок скручиваться болезненными спазмами. Три дня без еды, усиленные стрессом, кровопотерей и возможно отравлением — испытание, которое тело ребенка могло не выдержать. Голод требовал немедленного насыщения, не интересуясь качеством, только количеством.

Это было похоже на то, как если бы в маленькую, тесную комнату вдруг начали проникать потоки свежего воздуха. Я чувствовал, как магия, раньше бывшая чем-то внешним, чем-то, что я мог использовать, теперь стала частью меня. Она текла по венам вместе с кровью, пульсировала в кончиках пальцев, отзывалась тихим гулом на звуки и запахи внешнего мира. Это было не просто "наличие" магии, это было полное слияние с ней, и от этого было одновременно и страшно, и пьяняще.

Жажда была ещё сильнее. Горло сухое, как пергамент, язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Попытался сглотнуть, но слюны не было, только сухость, которая царапала, жгла.

— Воды, — прохрипел едва слышно.

Роберт мгновенно протянул деревянную кружку, поднёс к губам, помог наклонить голову, поддерживая затылок. Вода была холодной, чистой, с лёгким минеральным привкусом, самой вкусной в обеих жизнях вместе взятых. Глотал жадно, не останавливаясь, пока кружка не опустела. Последние капли скатились по подбородку.

Просил ещё, и отец давал, наполняя кружку снова из большого глиняного кувшина в углу, пока жажда не утолилась настолько, что стало возможным думать о чём-то другом.

На лбу было ощущение жжения, покалывания. Поднял дрожащую руку, коснулся лба, нащупал повязку. Потянул слегка, и она легко свалилась, падая на шкуры. Под ней была новая кожа, розовая, нежная, и едва заметные шрамы — три тонкие линии, повторяющие форму рун.

— Они исчезнут через несколько дней, — сказал Роберт, видя, что изучаю шрамы. — Шаман сказал, что руны были временными, только для ритуала. Останется только память. В твоей коже, в твоей крови и в твоей магии.

— Я… жив? — спросил хрипло, хотя ответ был очевиден.

Роберт рассмеялся — странная смесь облегчения и слёз.

— Да, сынок. Жив. Ты три дня спал.

— Три дня?! — шок пробивался сквозь слабость. Три дня, просто стёртые, исчезнувшие в пустоте.

Фридвульфа заговорила быстро на древнегерманском, голос дрожал от эмоций. Отец переводил, стараясь передать интонацию:

— Она говорит: шаман сказал, что ты проходил путь духов, путешествовал между мирами. Теперь ты сильнее, целее, готов к тому, что ждёт впереди.

Роберт помолчал, потом добавил тише, почти для себя:

— Мы не отходили от тебя ни на шаг. Мать не ела почти ничего, только пила воду, когда я заставлял. Сидела рядом, держала за руку, пела колыбельные. Плакала. — Волшебник вытер глаза рукавом. — Шаман приходил дважды в день, проверял тебя, говорил, что всё нормально, что проснёшься. Но мы боялись каждую минуту. Я проверял пульс каждый час. Иногда чаще, когда казалось, что дыхание изменилось.

Отец показал на лоб:

— Руны светились всё это время. Зелёным светом, пульсировали в такт сердцебиению. К концу третьего дня свечение начало гаснуть, и мы… — Голос сорвался. — Мы думали, что это конец. Что магия выжгла всё, что было нужно, и оставила пустую оболочку. Ты почти не дышал, ни на что не реагировал. Еще немного и я бы забрал тебя порт ключом в Мунго. Но потом ты открыл глаза.

Фридвульфа снова заговорила, и Роберт перевёл:

— Она говорит, что ты вернулся другим. Сильнее. Целее. Духи приняли тебя, благословили, соединили то, что было разорвано.

— Есть, — выдавил из себя, и мать уже тянулась к узлу с припасами в углу.

Мать принесла отваренное мясо, яблоки, куски хлеба. Отец добавил к этому вареные яйца из наших запасов. Потом распаковал наши ранцы и достал вообще все съестное, что в них было. Я ел жадно, почти не жуя, глотая большими кусками. Особенно по началу. Не обращая внимания на вкус, только на необходимость заполнить пустоту внутри. Мясо, яблоки, хлеб исчезали быстро, но через несколько минут почувствовал насыщение, неожиданное и полное. Желудок, привыкший к пустоте, не мог принять много. Сигнализировал, что достаточно, что больше будет плохо.

Отставил остатки, откинулся на шкуры. Усталость возвращалась, накрывала волной, неотразимой, неумолимой. Глаза закрывались сами, веки тяжелели, тело требовало отдыха, восстановления.

— Спи, — сказал Роберт мягко, укрывая дополнительной шкурой. — Это нормальный сон, здоровый. Тебе нужно восстановиться. Мы будем рядом.

Кивнул, уже наполовину проваливаясь в сон. Последнее, что почувствовал, была рука матери, гладящая волосы, и голос отца, шепчущий что-то успокаивающее, обещающее безопасность.

Потом тьма накрыла меня снова, но уже другая — живая тьма обычного сна, наполненная образами и мыслями, а не мёртвая пустота магического транса.

Только через день после пробуждения мне потребовалось встать, что бы выйти по естественной нужде. Первые шаги были шаткими, неуверенными — ноги подкашивались, равновесие плавало, приходилось хвататься за стены шалаша, за отца, за любую опору. Мышцы будто отвыкли от нагрузки, тело все также казалось чужим, непослушным.

Но хуже всего была слабость. Не обычная усталость, а глубокое, всепроникающее истощение, похожее на то, что испытываешь после тяжёлой затяжной болезни. Как будто перенёс грипп или лихорадку, которая выжгла все силы, оставив только пустую оболочку, которой предстоит долгий путь восстановления.

Температура держалась повышенной — не критично, не настолько, чтобы лежать пластом, но достаточно, чтобы чувствовать постоянное лёгкое жжение в теле, сухость губ, тяжесть в голове. Отец проверял каждые несколько часов, прикладывая ладонь ко лбу, хмурясь.

— Тридцать семь и пять, — бормотал Роберт, качая головой. — Держится третий день. Шаман говорит, это нормально, тело адаптируется после ритуала. Но мне не нравится.

Мне тоже не нравилось. Хотелось домой — не в шалаш матери, а домой-домой, в лес Дин, в наш уютный коттедж с камином, мягкой постелью, отцовскими зельями на полках, знакомыми запахами и звуками. Хотелось оказаться там, где безопасно, где понятно, где можно восстанавливаться спокойно, без этого постоянного напряжения от пребывания в чужой среде.

Одежда стала сидеть странно. Заметил это, когда попытался одеться самостоятельно в третий раз за день — штаны болтались на поясе, словно стали великоваты, рукава куртки наоборот казались чуть короче, чем помнилось. Манжеты болтались на запястьях, штанины стали иначе заправляться в сапогах.

Подошёл к Роберту, показал проблему молча. Волшебник осмотрел, потянул за ткань, прикинул на глаз.

— Ты изменился, — сказал отец тихо, чтобы не слышали великаны снаружи. — Вырос немного. Сантиметра полтора, может два. Руки, ноги длиннее. Но похудел сильно. Три дня без еды, плюс то, что магия сделала с твоим телом… Мышцы ушли, жир ушёл. Кожа да кости практически.

Спустил штаны, посмотрел на собственные ноги — действительно, тоньше, чем были. Рёбра проступали резче под кожей, когда снял рубаху. Щёки ввалились, если верить отражению в отцовском зеркальце, которое показало осунувшееся, бледное лицо с тёмными кругами под красными глазами.

Роберт достал палочку, взмахнул несколько раз над одеждой. Ткань зашевелилась, подтянулась в одних местах, расширилась в других, подогналась под новые пропорции. Временное решение, объяснил волшебник — дома переделают нормально, с иглой и нитками, с правильными швами, которые продержатся долго, а не неделю-две, как магические.

Хуже всего было с сапогами. Жали нещадно — носок давил на пальцы, пятка натирала, голень сдавливала икру так, что к вечеру ноги болели, отекали, хотелось снять обувь и никогда больше не надевать. Отец попробовал поправить магией — растянуть кожу, увеличить внутренний объём — но получилось плохо и чары долго не выдерживали.

— Это временная мера, — вздохнул Роберт, убирая палочку. — Подошва защищённая, там многослойные чары от влаги, холода, проколов. Если я буду сильно менять форму, защита разрушится. Дома придётся полностью переделывать — и подошву, и носок, и голенище. Может, даже новые шить, если изменения окажутся больше, чем кажется сейчас или продолжаться.

Вместо сапог ходил в шерстяных носках, когда мог. В шалаше, рядом с костром, на тёплой земле поселения.

Отец заставлял есть больше обычного — мясо в разном виде, каши, яблоки, шоколад, яйца, печенье. Всё, что можно было добыть в племени, и что у нас было своего. Порции были большими, но желудок протестовал, не мог переварить столько после трёх дней голодания. Тошнило после еды, приходилось лежать, ждать, когда дискомфорт пройдёт, когда организм справится с нагрузкой.

Спать хотелось постоянно. Не днём, не ночью — всегда. Просыпался разбитым, засыпал с трудом, видел тревожные, бессвязные сны, от которых просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, не понимая, где нахожусь, что происходит, реальность это или продолжение кошмара.

Температура не падала. Держалась упорно на немного повышенном уровне, иногда ещё больше поднималась к вечеру, вызывая озноб, несмотря на чары обогрева и тёплый воздух в шалаше. Укрывался всеми доступными шкурами, но не мог согреться, зубы стучали, тело тряслось мелкой дрожью.

Шаман приходил каждый день, осматривал, прикладывал руку ко лбу, слушал дыхание, бормотал что-то на древнегерманском. Отец переводил: "Нормально. Магия работает. Тело перестраивается. Пройдёт."

Но когда пройдёт, старик не прогнозировал. Неделя? Две? Месяц? Неизвестность пугала больше, чем сама слабость.

Именно одноглазый теперь был причиной того, что мы всё ещё здесь, а не дома. Понял это на третий день, когда Роб пересказал их с Бейнмодом разговоры.

— Он хочет убедиться, что всё прошло правильно, — объяснил Роберт тихо, присаживаясь рядом со мной на шкуры. — До конца. Великанская ритуальная магия — она не такая, как наша волшебная. Другая. Древняя, ревнивая, злая. Если что-то пошло не так, если процесс прервался на полпути или пошёл неправильным путём, только начавший её шаман сможет исправить. Дополнительным ритуалом, своей магией, вмешательством в то, что уже началось.

— А если не исправить? — спросил хрипло, горло снова пересохло.

Отец помолчал, подбирая слова.

— Тогда последствия могут быть… непредсказуемыми. Магия, которая работает неправильно, может разрушить то, что должна была соединить. Или соединить неправильно. — Волшебник вздохнул, потёр переносицу. — В Мунго могли бы попытаться вмешаться своими заклинаниями. У них есть знания, опыт, артефакты. Но это чужая магия, не великанская, не шаманская. Вмешательство магии иной природы и традиции может сделать только хуже. Как если бы хирург, не зная точно анатомии пациента, начал резать наугад, лишь из соображений подобия.

— Значит, ждём?

— Ждём, — кивнул Роберт. — Пока шаман не скажет, что всё хорошо. Что ритуал завершён правильно, что магия сделала, что должна была, и теперь твоему телу нужно только время для восстановления. Без риска осложнений, без угрозы, что процесс пойдёт вкривь.

Отец ходил к шаману каждый день. Иногда дважды — утром и вечером. Разговаривали долго, с перерывами на застолья и употребление алкоголя, который отец и так носил с собой. Роберт спрашивал о симптомах, о признаках, о том, что должно происходить и что тревожным сигналом. Бейнмод отвечал уклончиво, общими фразами, которые ничего конкретного не объясняли.

Я видел, как это раздражает отца. Волшебник привык к ясности, к логике, к понятным причинно-следственным связям. Зелье действует так-то, заклинание делает то-то, результат предсказуем и воспроизводим. Здесь же всё было туманно, интуитивно, основано на чувствовании, которым Роберт не обладал. Плюс языковой барьер не делал общение проще.

На пятый день, после очередного разговора, отец вернулся особенно хмурым.

— Спрашивал про твой дар, — сказал волшебник, садясь рядом. — Про то, откуда у тебя знание будущего. Это же была одна из целей визита — узнать природу этого дара, понять, как он работает, можно ли его развить или защитить.

— И что он ответил?

— Ничего конкретного, — Роберт покачал головой с досадой. — Говорит, что это не великанская магия. Не от их крови, не от их духов. Что-то другое. Но что именно — не знает. Или не хочет говорить. Или просто нет слов в его традиции для описания такого явления.

Я молчал. Знал, конечно, откуда "дар" — из прошлой жизни, из знания книг и фильмов, из памяти попаданца. Но объяснить это шаману было невозможно. Да и не нужно. Пусть остаётся загадкой, которую списывают на великанскую магию, на благословение предков, на что угодно, кроме правды.

— Когда он скажет, что всё хорошо? — спросил, прислушиваясь к собственному телу, пытаясь понять, что там происходит, какие процессы идут, близки ли они к завершению.

— Скоро, — ответил Роберт, хотя уверенности в голосе не было. — Он говорит, что видит улучшение. Что магия стабилизируется. Что через день-два даст окончательный ответ — можно ехать или нужно ждать ещё.

Через два дня все не закончилось, хотя температура к этому сроку прошла и в целом я стал чувствовать себя получше. Но наконец, на седьмой день после пробуждения, шаман пришёл утром, осмотрел меня дольше обычного, провёл какой-то ритуал с травами и костями, бормотал наговоры, прикладывал руки к разным частям тела — к груди, к лбу, к животу, к спине.

Потом выпрямился, кивнул Роберту, сказал несколько фраз на древнегерманском.

— Завершено. Правильно. Безопасно. Можете ехать.

Отец выдохнул с таким облегчением, что я понял — он боялся намного больше, чем показывал. Боялся, что что-то пошло не так, что придётся оставаться здесь ещё дольше, что последствия окажутся хуже, чем казалось.

— Спасибо, — сказал Роберт шаману, низко кланяясь. — Большое спасибо. За всё.

Бейнмод ответил коротко, развернулся, вышел из шалаша, опираясь на посох. Не попрощался, не пожелал удачи. Просто ушёл, как будто выполнил работу и больше не интересуется результатом.

Но для меня этот вердикт был самым желанным событием за всю неделю. Теперь можно домой.

Мы смотрели вслед Одноглазому, пока его фигура, опирающаяся на посох, не скрылась за другими шалашами. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Мы были свободны. Но я понимал, что это не просто разрешение уехать. Это было прощание. Прощание с миром великанов, с их древней, суровой магией, в которую мы так неосторожно вмешались.

Мы получили то, за чем пришли, но какова была цена? Древняя магия не терпит дисбаланса. Она всегда берет плату, и я не был уверен, что мы полностью расплатились по счетам. Ритуал был завершен, но его последствия еще только предстояло осознать.

Теперь нам предстояло вернуться в свой мир. В мир, где магия была другой — более упорядоченной, научной, но не менее опасной. Где проблемы были иными — не выживание в дикой природе, а политические интриги, социальное давление, угроза надвигающейся войны. Где меня ждали другие заботы, другие страхи и другие, еще не написанные, главы моей странной, второй жизни.