Не тот Хагрид

Глава 59. Литтл Хэнглтон

К двадцатым числам декабря, когда последняя партия коробок с играми была отправлена заказчикам, а наша семейная казна потяжелела настолько, что мы могли позволить себе передышку, эйфория от бизнес-успехов начала уступать место холодной тревоге. Игры играми, но главная проблема, ради которой мы вообще ввязались в эту гонку за золотом, никуда не исчезла. Нам нужно было окончательно решать, что делать с Томом Реддлом, и времени на раздумья оставалось все меньше. Опираться только на сухие архивные выписки, разговоры со знакомыми магами и мои смутные воспоминания из прошлой жизни было бы непростительной халатностью, когда на кону стояла жизнь ребенка. Поэтому на семейном совете было принято тяжелое, но единственно верное решение: Роберт и Альберт должны отправиться в Литтл Хэнглтон, чтобы своими глазами увидеть тех, кто по крови считался родней будущего Темного Лорда — загадочных Реддлов и безумного Морфина Гонта.

Утро того дня, когда должна была решиться судьба нашей разведывательной операции, началось не с привычного деловитого шума в мастерской, а с тяжелой, давящей тишины, которая обычно предшествует опасным походам в самую глубь Запретного леса. Роберт, облаченный в свою самую прочную походную мантию из драконьей кожи, подбитую теплым мехом, остановился передо мной в прихожей. В его глазах, обычно теплых и немного усталых, я прочитал ту же непреклонную, холодную решимость, с какой он обычно выслеживал раненых волшебных хищников, зашедших на территорию людей. Он говорил спокойно, весомо, тщательно подбирая слова, объясняя причины, по которым я, несмотря на все мои таланты, «видения» и знания будущего, должен был остаться за надежными каменными стенами нашей усадьбы.

— Пойми, Руби, — его рука легла мне на плечо, тяжелая и надежная. — Это не прогулка в Косой переулок. Мы идем в логово зверя. Гонты, судя по всему, что мы о них узнали, — не просто обедневшие аристократы, потерявшие состояние на скачках. Они фанатики. Их безумие замешано на идее чистоты крови, настоянной на веках кровосмешения и черной магии. Для них, считающих себя прямыми потомками самого Салазара Слизерина, вид полувеликана станет красной тряпкой для разъяренного быка.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Мое присутствие стало бы сигналом к немедленной агрессии, которая могла сорвать весь план скрытного наблюдения еще до того, как мы успели бы что-то узнать.

— Я понимаю, пап, — кивнул я, хотя внутри все сжималось от бессильной, едкой злости на обстоятельства моего рождения, которые делали меня изгоем в глазах части магического сообщества. — Я не буду мешать.

— Ты будешь помогать, — поправил меня Роберт, выпрямляясь и проверяя крепление палочки в рукаве. — Ты — наш тыл. Если кто-то пришлет сову или будет искать меня по каминной сети насчет игр — отвечай, тяни время, сообщай, что я уехал по долгу службы. Мы должны вернуться к обеду.

Они ушли — отец и Альберт, две темные фигуры, растворившиеся в морозном воздухе с сухим хлопком аппарации. А я остался один в огромном пустом доме, который вдруг показался мне не крепостью, а клеткой.

Оставаться дома, перебирая рутинные письма от заказчиков и отвечая на редкие вызовы по каминной сети, оказалось испытанием куда более сложным, чем любая физическая работа в подвале или уличной мастерской. Часы тянулись мучительно медленно, словно само время завязло в густом, липком киселе ожидания. Каждый шорох за окном, каждый скрип старых половиц заставлял меня вздрагивать, ожидая худших новостей. Мое воображение, подстегнутое знаниями канона, рисовало мрачные, кровавые картины: безумный Морфин, атакующий незваных гостей непростительными заклятиями, зеленые вспышки Авады, ловушки, расставленные вокруг гниющей лачуги, змеи, выползающие из-под снега.

Я пытался сосредоточиться на составлении вежливых ответов для магазинов Манчестера и Ливерпуля, но строчки расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные чернильные пятна. Мысли неизменно возвращались к маленькой точке на карте Англии, к затерянной в йоркширских холмах деревне, где прямо сейчас решался вопрос о будущем Тома Реддла — и, возможно, всего магического мира.

Когда знакомый стук входной двери наконец возвестил о возвращении нашей экспедиции, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая тяжелые снежные шапки на елях в тревожные багровые тона. Роберт и Альберт вошли в гостиную, принеся с собой запах морозного воздуха, прелой листвы и невидимый, но ощутимый шлейф чужой, болезненной тайны, к которой им пришлось прикоснуться. Они выглядели не столько уставшими физически, сколько морально истощенными, выпотрошенными, словно люди, заглянувшие в бездну и увидевшие там нечто такое, что хочется немедленно забыть, стереть из памяти Обливейтом.

Отец молча прошел к буфету, достал бутылку выдержанного огневиски и три стакана. Он налил себе и Альбу по щедрой порции янтарной жидкости, а мне плеснул совсем немного, чисто символически, признавая мое право участвовать в этом разговоре на равных.

Я сидел за накрытым к обеду столом, сжимая в руках холодное стекло, и чувствовал, как мое сердце гулко, болезненно стучит в груди, отсчитывая секунды до начала рассказа.

— Ну что ж, — Роберт тяжело опустился на стул, сделал большой глоток, не поморщившись, и посмотрел на меня взглядом, в котором читалась странная смесь жалости ко мне, к Тому и отвращения к увиденному. — Мы были там, Руби. И то, что мы увидели… это подтверждает твои худшие опасения. Это место пропитано гнилью, и я говорю не только о плесени на стенах. Там пахнет смертью и безумием.

Альберт, обычно склонный к театральным паузам, ироничным замечаниям и легкой браваде, на этот раз говорил сухо, сжато и по-деловому, словно зачитывал протокол вскрытия, где эмоциям не было места. Он начал с описания самой деревни, и передо мной, слово за словом, вставала картина типичного английского захолустья, застрявшего где-то между прошлым веком и Великой депрессией, забытого Богом и прогрессом.

Литтл Хэнглтон оказался крошечным, в меру депрессивным поселением, зажатым в долине между двумя крутыми холмами, словно в каменном мешке. Жизнь там текла медленно, вязко, подчиняясь лишь смене сезонов и прихотям местных землевладельцев. Население едва насчитывало пару сотен душ — тот самый тип закрытого, герметичного сообщества, где каждый чих становится достоянием общественности, где все состоят в родстве друг с другом, а чужаки вызывают инстинктивное, звериное подозрение.

— Мы действовали аккуратно, — рассказывал Альберт, вертя в руках стакан. — Представились чиновниками из земельного реестра, якобы уточняем границы участков. Но даже так… Когда мы начали наводить справки о семье Гонтов, реакция местных жителей была настолько единодушной, что казалась отрепетированной пьесой. Люди морщились, словно от внезапной зубной боли, отводили взгляды, сплевывали через левое плечо и старались как можно быстрее свернуть разговор, будто само упоминание этого имени вслух могло навлечь беду на их дома, испортить молоко у коров или вызвать град.

— Мы нашли их гнездо довольно быстро, — подхватил Роберт, глядя на янтарные переливы жидкости в стакане, словно пытаясь увидеть там ответы. — Хижина стоит на отшибе, далеко за деревней. Она словно чумной барак, который вынесли за пределы карантинной зоны, чтобы зараза не перекинулась на людей. Она находится за краем возделанных полей, там, где начинается густой, буреломный подлесок. Дорога к ней больше напоминает звериную тропу, чем человеческий путь — вся заросла крапивой и терновником. Само строение… Мерлин всемогущий, я видел разные норы в лесу, я видел землянки браконьеров, но это даже домом назвать сложно.

Отец начал описывать увиденное, и от его слов веяло холодом. Покосившаяся деревянная лачуга, с провалившейся местами крышей, дыры в которой были заткнуты грязными тряпками и соломой. Мутные, не мытые десятилетиями окна, покрытые слоем жирной копоти, сквозь которые едва пробивался дневной свет. Стены, поросшие мхом с северной стороны.

Вокруг царило полное, абсолютное запустение. Бурьяны стояли стеной по пояс, скрывая фундамент, подбираясь к самым дверям. Не было видно ни малейших признаков хозяйства — ни огорода, ни скотины, ни даже поленницы дров или ведра для воды.

— Это было не просто жилище бедняков, Руби, — тихо сказал Роберт. — Бедность не порок, я видел много бедных домов, где чисто и уютно. Это было логово. Логово существ, окончательно потерявших связь с цивилизацией и человеческим достоинством. Там не пахнет жильем. Там пахнет затхлостью и тленом. Зрелище было настолько мрачным и безнадежным, что даже я передернул плечами. От этого места исходит ощущение… неправильности. Искаженности.

Но самым жутким в их рассказе стало описание хозяина этого поместья, которого они наблюдали с безопасного расстояния, скрытые надежными дезиллюминационными чарами среди деревьев, боясь выдать свое присутствие даже дыханием. Альберт рассказывал, как на скрипучий порог выполз человек. Его с трудом можно было назвать мужчиной в расцвете сил, хотя по документам ему было едва за тридцать. Грязные, сальные волосы, свалявшиеся в колтуны, падали на лицо, скрывая бегающие, безумные глаза, в которых не было ни капли разума. Одежда представляла собой лохмотья, которые постеснялся бы надеть даже самый опустившийся лондонский бродяга из трущоб.

Он сидел на прогнивших ступеньках, прижимая к себе пустую бутылку из-под дешевого пойла, и разговаривал. Не сам с собой, а с огромной, толстой змеей, гадюкой, лениво обвившейся вокруг его предплечья.

— Он шипел, Руби, — голос дяди дрогнул, и в нем прозвучало неподдельное, глубокое отвращение. — Я слышал о змееустах, читал в старых книгах, это считается редким даром… Но видеть это вживую… Это звучит не как человеческая речь. Это скрежет камня о камень. Это шипение пара из разлома земли. Он гладил эту тварь по чешуйчатой голове и жаловался ей на жизнь, перемежая жалобы проклятиями на английском в адрес всего света, маглов, Министерства, погоды.

Роберт добавил важную деталь, которая окончательно сформировала портрет Морфина в моем сознании. Это касалось не только бедности, но и самой природы магического фона в этом месте.

— По моим наблюдениям, этот человек не просто опустился на социальное дно. Он деградировал ментально и, что важнее, магически. Вокруг дома не чувствовалось следов защитных чар — ни магглоотталкивающих, ни сигнальных. Но самым ярким доказательством служило электричество.

Отец сделал паузу, подчеркивая важность этого наблюдения.

— Литтл Хэнглтон электрифицирован, провода тянутся к каждому дому, и даже в поместье Реддлов на холме свет горел ровно, без миганий. Ты знаешь, Руби: если бы в лачуге Гонтов проводились серьезные темные ритуалы, если бы там постоянно творилась мощная родовая магия, как утверждают слухи о «наследниках Слизерина», трансформаторная будка в деревне взрывалась бы каждую неделю, а лампочки у соседей лопались бы от скачков напряжения. Магия такой силы не уживается с током. Но здесь… Тишина. Свет горит ровно. Это значит, что ни Морфин сейчас, ни Марволо до него не проводили никаких серьезных ритуалов ни над собой, ни над землей. Они — пустышки, чья магия ушла в свисток, в пустые словесные, а не магические проклятия и разговоры со змеями.

— Морфин — агрессивный, психически нестабильный маргинал с ножом на поясе и палочкой, которой он, вероятно, пользуется реже, чем кулаками, — подытожил отец. — Мысль о том, чтобы отдать маленького, уязвимого ребенка на воспитание этому существу… Это не просто риск. Это преступно.

Следующая часть их отчета касалась другой стороны медали — тех, кто по крови был ближе к Тому, но по духу находился от него еще дальше, чем безумные Гонты. Тех, кто жил на другом берегу реки, в другом мире.

Альберт рассказал, как они, продолжая играть роль столичных чиновников, спустились в деревню и зашли в местный паб. Там, угостив нескольких завсегдатаев пивом и применив легкие, почти незаметные Конфундусы для развязывания языков, они выслушали историю «странной семейки» с холма.

Люди вспоминали Гонтов с суеверным ужасом, смешанным с брезгливостью. Они рассказывали, как после возвращения Морфина из Азкабана — который они, не зная сути, называли просто «той тюрьмой для буйных преступников» — он стал еще невыносимее. Он бродил по лесам ночами, пугая запоздалых путников дикими криками и хохотом, воровал кур, и никто не знал, чем он питается, кроме ворованного алкоголя и, возможно, лесной дичи, которую он убивал магией.

— Одна старуха, сидевшая у камина, сказала мне фразу, которая до сих пор звенит в ушах, — Альберт потер переносицу, словно пытаясь стереть неприятное воспоминание. — Она сказала: «Лучше к Гонтам не ходить, сэр. Там проклятое место. Земля там отравлена. Все, кто с ними связывался, плохо кончали». Она помнила Меропу, мать твоего подопечного. Говорила, что девчонка была жалкой. Ходила за водой к ручью, опустив голову, как побитая собака, в рваном платье даже зимой, и вздрагивала от каждого звука, от каждого резкого движения. Марволо, старый глава семьи, бил ее.

Затем рассказ перешел к поместью Реддлов, которое возвышалось над деревней на противоположном холме, словно замок феодала над хижинами крепостных. Контраст был разительным, болезненным, кричащим.

Роберт описывал большой, добротный каменный дом в георгианском стиле, окруженный ухоженным садом, подстриженными газонами и высокой кованой оградой, чьи пики смотрели в небо как копья стражи. За этими воротами угадывалась жизнь, полная комфорта, тепла и достатка. Там работали садовники в форменной одежде, слуги сновали по двору, выполняя поручения хозяев, из труб шел ровный дымок, и все вокруг дышало незыблемой стабильностью и респектабельностью английской аристократии.

Старший Том Реддл, дед нашего сироты, оказался человеком жестким, требовательным и невероятно гордым, держащим в железном кулаке всю округу. Эсквайр, мировой судья, он владел землями на мили вокруг, нанимал половину деревни на работы и участвовал в местной политике, ревностно оберегая честь фамилии и чистоту репутации.

А его сын, тот самый Том-младший, отец нашего мальчика, шесть лет назад ставший причиной грандиозного семейного скандала, теперь вернулся в лоно семьи и жил так, словно ничего не произошло.

— Местные сплетники охотно делились подробностями, стоило только подлить им эля, — усмехнулся Альберт, но глаза его оставались холодными. — Молодой сквайр исчез на несколько месяцев с какой-то бродяжкой, дочерью того самого сумасшедшего из лачуги. Вся деревня гудела. Потом он вернулся один, без жены, потрясенный, жалкий, говоря, что его «опоили» или «заморочили». Отец устроил скандал, грозился лишить наследства, но в итоге принял блудного сына обратно. Кровь не водица, а земли нужно кому-то передавать.

— Через год он женился на девушке из приличной местной семьи, Сесилии или как там ее, — продолжил Роберт. — Но детей у них так и не появилось. Бог не дал, или, может быть, это последствия того самого приворотного зелья, которым поила его Меропа. Кто знает. Сейчас он ведет жизнь типичного сельского джентльмена — управляет поместьем, ездит на охоту на лис, устраивает обеды и блистает на местных балах.

— Он живет там, в тепле и сытости, — голос Роберта стал жестким, и в нем прорезались металлические нотки презрения, которых я раньше не слышал от отца в адрес маглов. — Он бросил беременную женщину без гроша в кармане, посреди Лондона, зимой. Он даже не поинтересовался судьбой ребенка, выжил ли тот, родился ли вообще. Он просто вычеркнул тот эпизод из памяти как дурной сон, как болезнь, от которой излечился. И продолжает наслаждаться своей привилегированной жизнью, пить вино и рассуждать о высоких материях.

Я слушал этот подробный, леденящий душу отчет, и внутри меня закипала холодная, расчетливая ярость, смешанная с горьким торжеством правоты. Пазл сложился. Картина была полной, и в ней, к сожалению, не было места для сентиментальных надежд на счастливое воссоединение семьи, как в рождественских сказках Диккенса.

С одной стороны весов лежал опустившийся, полубезумный маг-фанатик, живущий в грязи, нищете и ненависти ко всему живому. Для Морфина Гонта племянник-полукровка стал бы лишь объектом для издевательств, рабом или подопытным кроликом для опасных экспериментов. Он бы сломал психику Тома за неделю, превратив его в такого же озлобленного зверя. А то и просто прибил бы без всяких разговоров.

С другой стороны — богатые, чопорные маглы, которые вычеркнули «позорную страницу» из своей безупречной биографии. Они наверняка встретили бы внезапно объявившегося внука-подкидыша с ужасом, отвращением и отторжением. Особенно узнав о его «ненормальности», о тех странных вещах, которые происходят вокруг него. Для Реддлов он был бы живым напоминанием о позоре, о «сумасшедшей бродяжке», которая едва не разрушила жизнь их драгоценного наследника. Они бы сдали его в тот же приют на следующий день, или, что еще хуже, заперли бы в какой-нибудь закрытой лечебнице, чтобы не позорил семью.

Ни одна из сторон биологической родни Тома Реддла не была достойна того, чтобы называться его семьей. Гонты были опасны своей магической деградацией и фанатизмом. Реддлы — своим ледяным равнодушием и сословным высокомерием. Отдать мальчика любому из них означало бы своими руками толкнуть его в ту самую тьму, от которой мы пытались его спасти. Обречь на создание Темного Лорда собственными руками.

Я посмотрел на отца и дядю, сидевших напротив меня с усталыми, но решительными лицами. В свете лампы их черты казались резче, жестче. Я понял, что мы перешли Рубикон. Мы провели разведку, мы собрали факты, и эти факты кричали: «Нет!». Теперь ответственность за судьбу будущего самого опасного волшебника столетия лежала исключительно на нас. Больше не на кого было переложить этот тяжкий груз. Ни на Министерство, ни на Дамблдора, ни на родственников.

— Значит, вариантов нет, — тихо произнес я, нарушая затянувшуюся, звенящую паузу. Мой голос звучал глухо в тишине гостиной. — Никто из них не подходит. Мы одни в этом поле воины.

Роберт медленно кивнул. Он поднял свой стакан, допил остатки виски одним глотком и поставил тяжелое стекло на деревянный стол с глухим, окончательным стуком, прозвучавшим в тишине как приговор судьи:

— Да, сын. Мы одни. И нам придется решать, что делать дальше, потому что оставлять все как есть больше нельзя. Мы не можем оставить его гнить в приюте, зная, к каким тяжелым последствиям это приведет для его психики и магии. Но мы и не можем отдать его таким «родственникам», потому что это ничего не исправит. Круг замкнулся.