Почти 15 лет

Слaвa [16]

Он купил тональные средства, пудру, палетку теней, карандаш для подводки глаз, блеск для губ. Купил косметическое зеркало, набор пушистых кистей, аппликаторы, спонжи. Купил кроп-топ, рубашку с крупными цветами, штаны-алладины из женского отдела. Купил прежнего себя. Сходил на маникюр. Побрил ноги.

Удивительно, из каких мелочей складывается человек. Слава никогда бы не подумал, сколько власти над телом возвращают бритые ноги. Последний раз он брил их во времена, которые уже и помнит-то с трудом, в чудесную эпоху «до всего плохого». Перестал, потому что Лев попросил перестать. Сказал: «Если бы мне нравилось такое, я бы занимался сексом с женщинами». Они немного повздорили, но ноги он больше не брил, посчитав доводы Льва логичными: «Мы же занимаемся сексом друг с другом. Значит, твоё тело должно нравиться мне, а моё — тебе». Только почему-то Славе его тело нравилось безусловно, а вкусам Льва приходилось то и дело соответствовать: не брить ноги, качаться, вытаскивать пирсинг из ушей. «Раз уж ты решил, что меня трахаешь, так хотя бы соответствуй».

Когда пришлось отказаться от лака для ногтей и женской одежды («Представь, если тебя увидят в таком виде органы опеки или учителя» — говорил Лев), Слава думал, что это ерундовая цена за право воспитывать Мики. Только теперь он понимал, каким все эти годы был подавленным, затерявшимся в мешковатых толстовках и однотонных цветах.

Он наконец-то возвращал контроль над своим телом: над тем, что с ним делать, и над тем, что на нём носить.

Сначала Слава был робок в своих порывах: красился, только если собирался в комьюнити-центр. Лев, наблюдая за этим, однажды спросил, для кого он так старается, Слава ответил: «Для себя» и стал краситься каждый день, куда бы он ни шёл (и даже если вообще никуда не шёл).

Минутная нежность, подавшись которой Слава обнял и чмокнул Льва в коммьюнити-центре, исчезла без следа, как только они вернулись домой. Там, в центре, в надуманном стеснении собственных интонаций, Лев как будто бы вернулся в самого себя — в того дурашливого, забавного парня, который подошёл к Славе в гей-клубе. В последнее время не было дня, когда Слава не вспоминал своего Лёву: того Лёву, право на которого у него было меньше суток — пока не вернулся Лев, навсегда запретив к себе нежные обращения.

— Смой с себя, пожалуйста, эту гадость.

— Гадость? — переспросил Слава, надеясь, что ослышался.

— Да, — Лев подошёл к зеркалу, потёр пальцами щеку. — На мне теперь что-то блестящее…

Славе сдавило легкие от обиды — так сильно, что стало трудно дышать. Он вспомнил, как десятки незнакомцев в Qmunity говорили, какой он красивый, какой потрясающий, как идут ему чёрная подводка и лиловые тени… Какие-то посторонние люди, многих из которых он больше никогда не встречал, нашли для него больше подходящих слов, чем муж, с которым он прожил вместе четырнадцать лет.

— Знаешь, многие говорят, что я красивый, — сообщил Слава. Не для того, чтобы вызвать ревность, а для того, чтобы спросить: «А почему ты не среди них?».

Но Лев, конечно, свернул не в ту сторону.

— Кто тебе это говорит? — холодно спросил он.

Слава внутренне сжался — как это часто бывало, когда он слышал подобную сталь в голосе Льва — и он впервые задумался над странностью своих реакций: почему его кидает в такую дрожь перед ним? Разве это нормально?

Он машинально принялся оправдываться:

— Да просто… всякие люди. В центре. Большинство из них были женщинами. Я же не об этом…

— А о чём? — металл в голосе не пропадал.

— О том, что ты этого не говоришь, — негромко ответил Слава.

Лев, немного смягчившись, возразил:

— Я всегда говорю, что ты красивый. Просто… без этого всего.

— Но «это всё» мне нравится.

— Ты хочешь, чтобы я тебе врал и говорил не то, что думаю?

Слава, забывшись, устало провел ладонью по щеке, размазывая блёстки. Конечно, он этого не хотел — не хотел, чтобы Лев ему врал и изображал восторг, которого на самом деле не испытывает. Но в то же время Слава не понимал, как можно не испытывать восторг от человека, если ты его любишь. Он не представлял, что Лев должен сделать с собой — что на себя надеть, как накрасить лицо — чтобы Слава, увидев его, сказал: «Это чё?», а не: «Это очень красиво». Он сотни раз пытался вообразить себе, какой степени нелепости должна быть метаморфоза Льва со своим внешним видом, чтобы Слава скривился и попросил отмотать всё обратно. Он перебирал миллионы вариантов: платья, косметику, женское нижнее белье, латексные костюмы, борода, борода в сочетании с платьем, косметикой и женским нижним бельем, смена пола, в конце концов — ничего из этого не казалось Славе категорически непринимаемым, когда речь шла о Льве. Тем обиднее ему было за свой макияж, который можно смыть в любой момент, за свои волосы на ногах, которые всё равно потом отрастут — за всё, что казалось таким мелочным, таким несущественным на фоне настоящей любви, которая — как там говорится? — долготерпит, милосердствует и не мыслит зла.

Которая никогда не перестаёт.

Слава прошёл в спальню, отодвинул дверцу шкафа-купе, открывая отсек с вывешенными в ряд десятками однотонных, абсолютно одинаковых, белых рубашек, и, показав на них, спросил у Льва:

— Хочешь знать, что я думаю по этому поводу?

— Что? — бесцветно поинтересовался Лев, скрестив руки на груди.

— Что это — психопатично.

— Вау.

— Да, — Слава уже разошелся. — Это, — он показал на свои кисти и палетку теней, — нормально. А это, — он снова показал на рубашки, — психопатично. Ты всё время их сортируешь, гладишь, развешиваешь, отличаешь одну от другой, хотя они абсолютно одинаковые, это же жутко!

— Спасибо за диагноз.

— Я не ставлю тебе диагноз, просто… Может, стоит ещё раз задуматься о помощи?

Ещё раз — ещё раз после того, как они уже десятки раз задумывались об этом в Новосибирске. Это были экстремальные разговоры — теперь Славу удивляло, как он не получил по лицу раньше, в один из таких.

«Ты считаешь меня психом?» — спрашивал Лев.

«Я говорю о психологе, а не психиатре»

«Какая разница? В любом случае, ты считаешь, что со мной что-то не так»

Конечно, с тобой что-то не так! Именно это мечтал ответить ему Слава.

С тобой что-то не так: ты срываешься по любому поводу, бьёшь ребёнка, не принимаешь себя, не принимаешь других, оправдываешь насилие, культивируешь в себе токсичную маскулинность, а самое подозрительное — сортируешь чёртовы белые рубашки. С тобой что-то не так и это не полный список.

Но вместо этого он мягко говорил ему:

«Нет, конечно нет, ты в порядке, просто то, что ты пережил в детстве, могло оставить свой отпечаток, который влияет на тебя, и на наши отношения, и даже на нашего сына, и было бы просто здорово, если бы ты с этим разобрался…»

«Это с тобой что-то не так, а не со мной, — перебивал Лев. — Это ты год не вставал с постели, а потом ещё год сидел на таблетках, которыми чуть не убил Мики. Это тебе нужен психолог, а не мне»

«Хорошо, — терпеливо соглашался Слава. — Я тоже пойду, раз он мне нужен. Пойдем вместе»

«Я никуда не пойду, ты что, не слышишь меня?»

Теперь Слава, вспоминая это, поражался самому себе: он общался с ним, как с психом, уже тогда. Он ласково повторял ему: «Нет, родной, конечно нет, ты не псих» — но ведь именно так говорят с психами.

— Ты всем в нашей семье решил найти психотерапевтов? — фыркнул Лев.

Вероятно, это была глумливая шутка, но Слава ответил серьёзно:

— Кажется, это самое лучшее, что можно сделать для нашей семьи.

Но и не самое легкое. Он уже которую неделю пытался сделать это для Мики: найти в Ванкувере подросткового психотерапевта, который, во-первых, свободно владеет русским языком, во-вторых, работает с жертвами насилия, в-третьих, ЛГБТ-френдли, и, в-четвертых, было бы совсем идеально, если бы он ещё работал с детьми из однополых семей, которые всю жизнь прожили в России, скрываясь от общественности, но этот пункт был не обязательным.

Какой список требований был бы к психотерапевту Льва представить сложно, но ему точно бы пришлось доплачивать за риски быть избитым.

— Мне не нужна помощь.

— Лев, всё разваливается…

— Всё разваливается из-за тебя!

— Ладно, всё разваливается из-за меня, — выдохнул Слава. — И что с этим делать?

— Вернуться домой.

— И что потом?

— А что потом?

— Будем жить как раньше? — уточнил Слава. — После всего, что было.

— А что было?

«Ты меня ударил, кинул на кровать, хотел изнасиловать», — монотонно перечислил Слава в своей голове. За эти дни он так часто повторял эти слова, что они стали обыденными, и больше не вызывали ужаса.

Но скажи он об этом вслух, опять бы началось одно да потому: «Я тебя не собирался насиловать», «Ты меня спровоцировал» и «Я же извинился». Слава же пытался удержать равновесие на конструктивном разговоре и не скатиться в разборки, поэтому попытался сделать другой заход: — Моё предложение: или мы ищем френдли-психотерапевта по семейной терапии, или давай расставаться.

Лев хмыкнул:

— Это что-то новенькое от создателя: «Или воспитываешь ребёнка, или расстаемся» и, конечно, «Или уезжаешь со мной, или расстаемся»?

— Нет.

— Любимые ультиматумы…

— Нет! — настаивал Слава. — Лев, я прожил с тобой в России четырнадцать лет. Десять из них я просил тебя уехать, но ты не хотел, и мы оставались. Я десять лет оставался с тобой, потому что ты считал, что так лучше, и я шёл тебе навстречу, хотя мне казалось, что так хуже, но я жертвовал тем, что мне было важно, и, уверен, я пожертвовал Мики ради этого. Прошли годы, прежде чем я сказал, что больше так не хочу. Я жил в компромиссе десять лет, и это были… нормальные десять лет, да? Теперь на компромисс пошёл ты, ты пожертвовал тем, что для тебя важно, и я тебе очень благодарен. Но мы живём в твоём компромиссе всего месяц, и он уже похож на чёртов ад, а с каждым днём становится только хуже. Ты уверен, что именно я в нашей паре не умею идти на компромиссы?

— Не сравнивай потерю работы с потерей возможности красить губы.

— Лев, ну это же не навсегда. Через два года ты бы снова работал. И ты бы не сидел без дела, ты бы учился всё это время. Здесь же правда совсем другой уровень медицины, почему ты считаешь, что это потеря времени, что тебе нечему учиться? А если есть? Посмотри на это, как на возможность, а не как на способ испортить жизнь мигрантам. Даже если нам правда здесь не понравится, ты же вернешься отсюда врачом другого уровня.

— Я и так хороший врач.

— Я и не говорю, что плохой…

— И хватит об этом.

Слава беспомощно замолчал. Только ему казалось, что он нашел правильные слова, как перед лицом вырастала преграда из коротких равнодушных ответов, и Слава врезался в неё, как в стену.

Вздохнув, он закрыл шкаф-купе, пряча белые рубашки, и попросил:

— Подумай над моим предложением. Не отвечай сейчас, просто подумай. Пожалуйста.

Всем своим сердцем он попытался обратиться к лучшему, что есть во Льве. Если оно там, конечно, и правда есть.