Почти 15 лет

Лeв [47]

Это был странный Новый год.

В семь вечера Тахир неуверенно, как будто впервые, переступил порог квартиры. Глянув на Льва, он осторожно снял рюкзак с плеч и опустил его на пол — внутри что-то звякнуло. Лев напрягся:

— Это что, алкоголь?

— Ага.

— Я просил не брать.

— Я не знал, что мы будем делать, если не брать, — оправдался Тахир. — Ты меня ещё ни разу не приглашал без… всего.

Без всего — значит, без секса и алкоголя. Такое действительно случилось впервые.

— Разговаривать, — пожал плечами Лев. — Что там у тебя? Покажи.

Тахир присел, расстегнул большой отдел рюкзака и вытащил две стеклянные бутылки: виски и мартини. Лев обе забрал, сходил на кухню, откупорил, вылил и выкинул пустые тары в мусорное ведро. Будь мусоропровод прямо в доме — отправил бы сразу в него, но хрущевки такими благами цивилизации не располагали.

Звук льющейся из горла жидкости заставил иранца мигом разуться и прибежать на кухню.

— Ты что делаешь?!

— Я же сказал: без алкоголя.

— Могли бы просто не пить…

— Нет, не могли, — оглядев парня, он гостеприимно предложил: — Раздевайся. В смысле, куртку снимай.

Тахир, насупившись, вернулся в коридор и оставил на вешалке верхнюю одежду. Лев, тем временем, расчистил от посуды рабочую поверхность: он собирался нарезать говядину, а Тахиру дать задание промыть рис.

— Принёс? — спросил он, услышав шаги за спиной.

— Принёс, — ответил парень и поставил на подоконник пятикилограммовый пакет риса.

Лев удивленно обернулся на него:

— Зачем так много?

— В моей семье всегда делали так много.

— А сколько вас было человек?

— Э-э-э… Двадцать.

— Нас двое, — напомнил Лев.

Тахир закатил глаза и потеснил его, вставая рядом. Потянулся к ножу в руках Льва:

— Ты неправильно режешь.

— А ты руки помыл?

— Помыл. Дай, — он отобрал у Льва нож и сам принялся нарезать мясо. — Нужно очень мелко.

Лев фыркнул:

— Не учи меня готовить плов.

— Это не плов! Сам же просил.

— Ладно, ладно, — примирительно ответил тот.

За три дня до Нового года Лев позвонил Тахиру и спросил, не хочет ли он отметить вместе Новый год. Когда парень ответил согласием, Лев предложил: «Может, научишь меня готовить какое-нибудь иранское блюдо?». Тахир долго не отвечал, словно Лев попросил о чём-то выходящим за рамки.

«Ты чего?» — удивился парень после долгого молчания.

«Хочу с тобой познакомиться», — честно ответил Лев.

Валера две недели не шёл у него из головы — сначала Лев долго анализировал, мог ли что-то сделать иначе, чтобы спасти парня, а потом корил себя за глупое упрямство перед дверьми реанимации, когда он не пустил к нему мальчика в веснушках, но на фоне всех этих мыслей маячила главная, будто написанная большими неоновыми буквами: «СЛАВА». Многие дни эта мысль была оторванной от остальных, блуждала в голове, как неясное воспоминание, и только через две недели начала оформляться в самостоятельные умозаключения.

Нужно было признать, что представления о жизни рухнули, как карточный домик. Парня с крашенными ногтями подстрелили. Его коллеги обсуждали случившееся, попивая чай с печеньками, и сходились во мнении, что: «Ну, это ужасно, конечно, а что он хотел?». Сотрудники полиции, приехавшие по звонку об огнестрельном, брезгливо уточнили: «А данный гражданин что… нетрадиционный что ли?». Лев знал о гомофобии и раньше. Это не первый пациент в их реанимации, оказавшийся геем, и не первый, про кого в ординаторской говорили «этот». Лев и про себя понимал, что он «этот», и всё сказанное коллегами относилось и к нему самому.

Но другие геи умирали тривиально. Другие геи умирали от тяжелых болезней, масштабных ДТП и послеоперационных осложнений. По крайней мере, так ему нравилось думать. Теперь, конечно, приходилось думать и о другом: сколько на самом деле было геев среди тех мужчин с побоями и увечьями, с ножевыми ранениями и огнестрелами, полученными в «бытовых драках» или в формулировках «гражданин А. не поделил с гражданином Б.»? Сколько геев было среди тех, у кого не было крашенных ногтей, ВИЧ-статуса и парня, подпирающего двери, но кто тоже умер только потому, что он гей? Теперь это было невозможно подсчитать. Лев никогда не считал нужным вовлекаться в чужие ситуации: они его не касались. Он никогда ни о чём не спрашивал.

А когда двадцатилетнего Валеру, накрыв простыней, увозили в морг, поздно стало спрашивать. Теперь колокол звонил и по нему.

Сразу, как он это понял, мысли стали биться в агонии: «Славу здесь убьют. Не за ногти, так за одежду, а не за одежду, так за что-нибудь ещё, потому что это Слава, он не умеет промолчать». Слава был не здесь, а там, в безопасности, но это не приносило спокойствия: Лев ведь мечтал, что всё как-то наладиться, что он упросит его вернуться, что Слава, в конце концов, поймёт, что в России им было лучше… Но теперь так было нельзя. Никак было нельзя. На что теперь упрашивать: на смерть от пули в груди? Признать безнадежность своего положения казалось невозможным.

День ото дня легче не становилось: каждое утро он просыпался с новым пониманием жизни. Жить здесь нельзя не только Славе, но и детям — обоим. Здесь нельзя жить Мики, мечущемуся между мальчиками и девочками, здесь нельзя жить Ване, обреченному сражаться с бюрократической машиной за право получать лекарства. Он представлял, как какие-то уроды зажмут Мики на улице, он представлял, как Ваня попадёт в больницу и станет жертвой сплетен в ординаторской. Кошмар разрастался.

Двадцать седьмого декабря он проснулся с ясным пониманием, что ему теперь делать.

Ничего.

Ничего не делать — значит, отпустить. Наверное, это и есть любовь: любить его любым, любить вопреки его решению не любить в ответ, любить его счастье, даже если это счастье строится далеко и не с ним. Это решение стоило ему нескольких бессонных ночей, проведенных в слезах и нежелании от него отказываться, но каждый раз, как перед глазами вставала картина жёлтых ногтей в кровавых разводах, Лев всё больше приходил к мнению, что любить живого Славу, пусть далекого и чужого, легче, чем мертвого, но «своего».

Тогда он и позвонил Тахиру: не потому, что хотел забыться в сексе и алкоголе, а потому, что нужно было начинать другую жизнь. Он не знал, с чего начать, и попробовал начать с человека.

— Двадцать человек в семье — это кто? — спросил Лев, наблюдая за ловкими движениями Тахира: мелко нарубил мясо, сдвинул в сторону, потянулся к следующему куску.

— Родители, родители родителей и дети.

Подсчитав всех в уме, Лев обалдел:

— Дети? Вас что, четырнадцать?

— Нет, нас пятеро, у меня две сестры и два брата. У всех есть свои семьи, и братья с женами и детьми живут в родительском доме.

— Почему?

Он ответил с некоторым смущением:

— Потому что мужчина должен привести женщину в дом, а у моих братьев нет своих домов.

Лев присвистнул: кошмар, ну и табор, ну и порядки.

— Ты поэтому здесь? Освободил место?

Он попытался пошутить, но Тахир ответил серьёзно:

— Нет, просто мой дядя застал меня с парнем.

— И ты уехал из страны? Радикально решаешь проблемы.

Тахир поднял на него уставший взгляд. Ещё одна неудачная шутка.

— Там, откуда я родом, таких как ты и я вешают на площадях, Лев.

Лев и забыл, что из себя представляет Иран. В то время, пока в России можно безнаказанно убить гея, в Иране нельзя безнаказанно быть геем. В Канаде же можно выйти замуж, воспитывать детей и судиться с любым, кто косо на тебя посмотрит. Странно, что всё это один мир.

— Неужели твой дядя бы тебя сдал? — не поверил Лев.

— Он и сдал. В смысле, семье. Он рассказал семье.

— И что они?

— Они сказали, чтобы я менял пол.

Лев фыркнул:

— Чего?

— У нас так заведено.

— Заведено?

— Да, геи на всякий случай меняют пол, чтобы их не казнили.

— Что?..

Лев не знал, можно ли над этим смеяться, но не мог удержаться от ошалелой улыбки: это что, на самом деле где-то происходит прямо сейчас?

— Если в какой-то семье обнаруживается гомосексуал, родственники либо отказываются, либо просят сменить пол… На, помой рис, — он передал Льву казан, а сам продолжил: — Понимаешь, тут третьего не дано. Нет варианта просто принять, потому что это не может быть просто. Это значит смириться, что твоего близкого человека в любой момент могут убить.

Насыпав два стакана риса в казан, Лев, потеснив Тахира, прошел к раковине. Включив воду, заметил:

— Вижу, пол ты не сменил. Или ты был девочкой?

Тахир опять ответил очень серьёзно:

— Что? Нет конечно.

Лев тяжко вздохнул. Он не понимал, как можно сблизиться с человеком, который не смеется с твоих шуток — Славу получилось рассмешить в первые же минуты разговора, а тут… Может, это языковой барьер? Всё, что кажется смешным на русском, иначе звучит по-английски? Или разный культурный фон мешает им пробиться друг к другу? Или он просто потерял хватку и стал несмешным?.. Только не это.

Он поставил рис на плиту и снова повернулся к Тахиру.

— Мы с родителями договорились, что я уеду из страны, — рассказывал тот. — Для этого мне пришлось два года отслужить в армии, потому что иначе у нас не выдают паспорта. Потом я получил туристическую визу и приехал сюда.

— Почему именно сюда?

— Мне нужна была страна без строгой миграционной политики. Испугался, что в Европе быстро поймают.

— Ты нелегал что ли?

— Да. С тех пор, как истекла моя туристическая виза.

— А когда она истекла?

— Пять лет назад.

Лев снова присвистнул, но не нашёл, что ответить. Когда он планировал этот вечер, он думал, что поговорит с Тахиром обо всём, что месяцами замалчивалось: например, о том дне, когда он подливал ему в баре, о странном пробуждении в квартире с посторонним, о следах на руках, про которые Тахир сказал: «С кем не бывает». Но эта история как будто бы ответила на все его вопросы сразу: казнь за секс с другим человеком — а с кем не бывает? Он больше двадцати лет жил в норме, которая для Льва называется «пиздец, пиздец, крайней степени пиздец, этого не может быть», что уж тут говорить о культуре согласия…

Поэтому Лев о ней говорить не стал. Они молча доделали плов (Тахир смешно называл его «эстамболи»), а потом ели его, сидя на полу перед телевизором, смотрели «Иронию судьбы» и пили колу (она должна была разбавлять виски, но не судьба). Говорили о ерунде: Лев удивлялся, что за пять лет в России Тахир ни разу не посмотрел «Иронию судьбы», а Тахир говорил: «Это странный фильм» и «Что-то как-то не очень смешно». Когда в финальной сцене главный герой поцеловался со своей Надей, Тахир, как подросток на киносеансе про любовь, тоже потянулся за поцелуем.

Это могла бы быть захватывающая история. Русский и иранец. Врач и нелегальный мигрант. Бывший скинхед и бывший мусульманин. Жаль, что они не живут в любовном романе.

Лев отодвинулся и сказал:

— Знаешь, я думаю, мы видимся сегодня последний раз, — очень мягко сказал, без заносчивости.

Тахир растерялся:

— Почему?

— Потому что ты не смотрел «Иронию судьбы».

Тахир удивленно мигнул. Четвертая шутка — снова мимо.

— Потому что я люблю Славу и хочу с этой любовью побыть наедине, — терпеливо объяснил Лев. — Но хорошо, что сегодня я не один. Одинокий Новый год меня бы размазал.

Тахир улыбнулся через силу, отставляя тарелку в сторону, на пол.

— А меня и этот размазал.

— Извини.

— Да ничего. Просто я люблю тебя.

Не зная, что сказать, Лев ответил ещё раз:

— Извини.

Не дожидаясь нескольких минут до боя курантов, Тахир собрался и ушёл. На прощание сказал:

— Надеюсь, ты правда больше не придёшь. Это изматывает.

— Не приду, — пообещал Лев.

Когда он закрыл за ним дверь и вернулся в гостиную, телефон, оставленный на столе, замигал экраном. Лев взял его в руки и открыл пришедшее сообщение от Вани: «Папочка с новым годом!!!!! А у нас ещё утро………………»

Он быстро напечатал в ответ: «Спасибо», но перед отправкой подумал секунду и дописал: «Спасибо, солнышко».